Исповедь перед распятием

━━━ • ✙ • ━━━

      Темно и холодно, как в подвале без отопления, но Ники привык, вкус одиночества таков. Что в отчем доме, что в общажной комнате — стены одинаково промёрзшие. И он не умеет их согревать, хоть и жмётся худым телом и сигаретный дым пускает. А железный крест над окном с приоткрытой форточкой отражает каждый неровный шаг. Ники кажется, что так он посылает сигналы всевышним. Он живёт в комнате один — без лишних звуков и стуков перепуганного сердца. Отец беспокоится о его состоянии, но Ники лживо клянётся в приятно прожитых минутах. Смея врать ближнему, Ники кликает себя послушником, в храм по вечерам ходит, пока непрошенные взгляды отвлечены, в будке исповедальной прячется. Священник называет его хорошим мальчиком и даёт наставления, отцу докладывает о похождениях и хвалит стремление.       Лёжа на заправленной чистой кровати, Ники смотрит в окно — на ночное звёздное небо. Вид выходит и на лес, похожий на зияющую пустоту, в котором есть желание скрыться. Но учителя из года в год повторяют не соваться без взрослых. Дневные выстрелы — забавы охотников на дикое зверьё. Рядом с лицом лежит библия, взятая в библиотеке несколько дней назад. Ники перечитывает её, когда сердце болезненно стонет — оно хранит чувства после совершённых неприятных козней. Он наизусть Бытовские главы знает, читает об истреблении Содомы и Гоморры божественным судом. Господь Бог снисхождением не блещет, вместе с дождём обрушил на города серу и огонь, сжигая дотла и ядовитого дыма. Но позволил сбежавшим совокупится с общей кровью.       Ники захлопывает священное писание и поднимается со скрипящей кровати, присаживаясь на полу на корточки. Он прячет пухлую старую книгу в третьем последнем ящике тумбы под учебниками. Лёгкие сдавливает, никотиновая жажда грызёт органы, хоть Ники и курит редко — раз на дню, в комнате предпочитает сдерживаться и ждать раннего утра, чтобы спрятаться на первом этаже в нежилом туалете.       В пачке остаётся четыре свёртка терпкого табака, пятый зажат между потрескавшихся губ. Ники раскрывает маленькую деревянную форточку шире, наваливаясь грудиной на зыбкий подоконник. На улице затишье, охранники дежурят у входа, одна дикая саранча стрекочет во влажной траве. И настенные часы показывают без пятнадцати два — глубокая и затягивающая ночь. Ники докуривает горькую сигарету и тушит бычок о форточку с отслаивающейся белой краской. С навязчивыми мыслями ему жить недолго — Бог и таких как он — жаждущих принятия — не щадит.       Деревянная входная дверь скрипит — не ветер, а пришедший распутный гость, укутанный в тёмные вещи. Ники хмыкает, выбросив бычок в окно, и проходит к кровати, наваливаясь на неё. Званный гость, прошедший молчащий этаж, стягивает с головы капюшон и поправляет тёмные волосы, зачесав пальцами пару прядей за ухо.       — Не опоздал, — шепчет Ники — стены как из бумаги деланные.       — Выглядишь убито, — Сонхун оглядывает комнату и опускает глаза на измученного парня. — Случилось что? — он присаживается рядом, прижимаясь бедром к упругому бедру.       — Почему Бог закрыл глаза на инцест? Почему не покарал Лота и дочерей его? — у Ники в глазах запутье, он прикусывает губу и, подтянувшись на середину кровати, жмется затылком к холодной стене.       — Потому что это было вынужденное и обдуманное решение для воссоздания народа, — на выдохе произносит Сонхун, коснувшись рукой вздрогнувшего плеча. — Кстати, Сону рассказал, что ты подходил к нему насчёт Даниэлль и Беверли, и спросил, почему ты так сказал.       А Ники не знает, он морщится и вовсе закрывает зелёные глаза. У него челюсти напрягаются и железячки брекетов цепляются за кожицу под губой. И проницательный взгляд Сонхуна вгоняет в дикие раздумья. Он не хочет казаться отвратительным человеком в чужих глазах, но каждый его шаг — причина, по которой люди отворачиваются от него. Ники — тот, кто молчит в компаниях, и в то же время тот, кто беспрерывно и бессмысленно говорит наедине с близкими людьми. При ночных встречах с Сонхуном, он задает вопросы, ответы на которые ему не может дать никто, кроме него. Сонхун умный и начитанный, он знает каноны католичества и их толкования.       — Не говори ему ничего, пожалуйста. И ты только что ответил на свой же вопрос, — и Сонхун понимает, о чём бормочет Ники; он кивает и разворачивается к нему лицом.       Их встречи имеют значения — несут в себе желание испытать подростковые забавы. Ники верит, что с возрастом пройдёт его страсть к мужеложству, как и у Сонхуна. Но по ночам они касаются друг друга, избавляясь от вожделённости. Ники разводит острые колени и подпускает парня ближе, закидывая руки к нему на плечи. И поцелуи их и горькие, и сладкие, но никогда не смешанные. Сожмурив глаза, чтобы не видеть комнатную темноту, Ники впечатывается в сухие губы и толкает язык меж двух лепестков, а рукой подбирается к ширинке на потёртых брюках.       Когда Ники плюет в ладонь и обхватывает твёрдую плоть пальцами, он думает о содомлянах, сгоревших в красном пламени. О людях, которые чтили желания и поддавались сладострастью. Они поплатились за вольность, и Ники поплатится, судьба его наверняка прописана. Сонхун стягивает джинсы с худых бёдер и скидывает на пол, позволяя Ники ласкать его член не только пальцами, но и губами.       Губы смыкаются на слизкой розовой головке; Ники, спрятав зубы с острыми брекетами, проталкивает в глотку член и языком вжимается в сочащуюся дырку уретры. Они меняются местами: Ники умещается меж разведённых ног, а Сонхун — вдавливается спиной в твёрдый пружинистый матрас, прижав к губам сжатую в кулак ладонь.       Их встречи взаимовыгодные — оба подавляют те хотения, которые не могут озвучить ни перед кем. Ники заглатывает член глубоко, схватившись за подрагивающие бёдра Сонхуна, впивается ногтями в бледную кожу и оставляет вмятые полумесяцы. Их близость держится на сексе, в повседневности они не смотрят друг на друга и обходят стороной. Перевод Сонхуна из Хьюстона повлёк изменения в жизни Ники: откровения, первые порочные связи. Но чувств нет, и табу на них — тоже. Пока Ники облизывает кожицу венистого члена, наседая на основание и яйца, Сонхун проталкивает ладонь между холодной царгой и стеной, двумя пальцами хватаясь за перевёрнутый бутыль. Прозрачной безвкусной смазки на дне; он откручивает крышку и выливает на ладонь.       — На выходных куплю новую, — обещает Ники, мазнув кончиком языка по чувствительной и тонкой уздечке. — Нам нужно поторопиться.       — Ты всегда так говоришь, — Сонхун парирует и хватается за края футболки парня, стягивая её через голову.       На бледной плоской груди родинок тьма: у ключиц, вокруг сосков и во надкостничной впадинке. Сонхун размашисто ведёт языком до резинки спальных штанов, огибая пупок, и присасывается к неровно выбритому паху. Пропустив воздух сквозь скованные зубы, Ники давит на тёмную макушку и хрипло выдыхает. Сонхун своевольничает, кожу терзает и не спешит, как его просили.       Глаза цепляются за блестящий крест, и Ники уворачивается, раздвинув худые ноги, чтобы Сонхун приставил к его промежности член и пропихнул вглубь. Ники нравится проникновение, и он толкается навстречу Сонхуну, шипя от неутолимой боли. Его мышцы не растянуты, он вовсе не подготовлен к сексу, но не отстраняется и терпит, принимая полученные ощущения за не последние наказания. Сонхун движется в нём и сжимает крепкими пальцами алеющие бёдра. Член входит по основание, полные морщинистые яйца бьются об ягодицы, и внутри в принимающем анусе хлюпает горячая смазка. Ники обмякает, расслабив ноги, и медленно соскальзывает на смятое одеяло, но Сонхун, обхватив его поперёк живота, придерживает.       — С…сука, только не спускай в меня, — сипит Ники, проведя языком по иссохшим губам, которые медленно опухают из-за мелких ссадит от цепляющихся острых железок брекетов. — С…Сонху-у-ун, — тянет, схватившись за прижатый к животу член.       Сжимая набухший член в руке, Ники покачивает бёдрами, и пытается спровоцировать вспышечный оргазм. А Сонхун, почувствовав задатки семяизвержения, отлипает от потного тела и изливается в тёплую ладонь. Стянув головку кольцом из пальцев, Ники выдавливает из члена капли спермы, довольствуясь коротким выбросом оргазма. Ему становится легче: мысли разбавляются холодным воздухом и напряжение сходит, высвобождая организм.       Две изнеможённые туши разваливаются поперёк на одноместной кровати, соприкасаясь в плечах и голых бёдрах. Мышцы в конечностях сокращаются и стягиваются, как концы подожжённых шнурков; и Ники, заглушив постанывания жеванием раздробленной щеки, переворачивается набок, лицом к восстанавливающему Сонхуну. И каждая похожая ночь заканчивается одинаково: они молчат и рассматривают нагие тела друг друга; одеваются и расходятся, не попрощавшись. Сонхун просит милостей, но Ники отвергает его и запирается в комнате до туманного восхода. И он не спит, весь день проводит с пеленой перед глазами, которая сходит после последнего ежедневного факультатива.       Всё чаще Ники задаётся одним и тем же вопросом, на который он не находит ответа ни в библии, ни в других книгах. Он сам создаёт для себя проблемы и купается в них вплоть до нервного панического срыва в одиночестве. К Сонхуну он привык, к его телу и натуре, но другие для него — люди правильные и послушные. А Ники не смеет относиться к Божьим честным послушникам, он гниёт изнутри и раскаивается перед крестом и перед старым священником в исповедальне, боясь говорить правду — шепчет лишь малость, ведь Господь и мысли читает, и мечтания видит.       В заднице остаточно содрогаются разодранные мышцы и по отбитым ляжкам стекает мутная смазка, впитываясь в постельное покрывало. Ники смотрит в спину собирающегося Сонхуна и молчит, отвергая мыслимые желания.       — Попробуй отгородить Сону от Марш, — Ники поднимает с пола штаны и, пытаясь справиться с дрожью рук, медленно натягивает их на худые ноги.       — Не страдай хернёй, ничего не делает людей плохими, пока они не отберут чью-то жизнь в угоду своим желаниям. Лучше хоть раз задумайся, с кем ты общаешься, — расправив чёрный капюшон, Сонхун хмыкает и идёт к двери.       К словам Сонхуна стоит прислушаться, и Ники знает, но боится — он слаб и подчиняется лишь Божьим прихотям. И Сонхун ведь к Господу приближен, один из честных и правильных послушников — чтит каноны и видит всё хорошее во всём плохом. Придания для него открыты в иных смыслах. Сонхуну предначертано людей предостерегать способностью толковать завет. Он Ники о пакостях содомлян рассказал и о божьей каре, и предупредил, что осмысления индивидуальны. Ники продолжает видеть грех в любви и отвергает её.       Их свидания изредка оканчиваются проводами, но Ники ощущает необходимость пройтись по коридору и выветриться. Накинув на нагое и изнеможённое тело остатки одежды, он вслед за Сонхун выходит из комнаты и придерживает тонкую дверь. Как в засаде оглядывается по сторонам и целиком выходит наружу, вжавшись спиной в остывшую стену. Распорядок дня изматывает, и малость парней в общежитии не спят. Они с Сонхуном ни словом не обмениваются, стоят в молчании и хлопают ресницами, как тонюсенькими веерами. В коридоре на третьем этаже висят огромные часы, их тиканье разносится по пустому пространству. И Ники посчитает себя лжецом, если не признает, что ночи в Сент-Огастин напоминают нечто мистическое и отрезвляющее.       Сонхун прощается лёгким кивком головой, просунув руки в карманы темной поношенной толстовки, и семенит до широкой лестницы. А Ники всё не уходит, он рассматривает устаревшую статуэтку девы Марии с младенцем на руках, стоящую подставке в центре коридора. Она молода и красива, а ещё — непорочна, каковым мечтает быть Ники. Её не соблазнили человеческие прихоти, никто не смог утянуть в пучину греховности. Обрела Мария и счастье за послушание. А Ники никогда не сможет — слабак иудовский.       Дверной скрип не отвлекает, Ники его не слышит, он занят разглядываниями в темноте. Но от звуков неспешных шагов робеет, вогнав голову в плечи. Один из страхов его — быть пойманным кем-то далёким. Ники оглядывается по сторонам и видит размытый высокий силуэт, и он не прячется за дверью, а смиренно ждёт участи.       — Жаждешь таким же быть? — Ники вздрагивает, опустив глаза в пол. Его ладони потеют и скрипят в карманах спальных штанов. — Впрочем, а кто не хочет? — голос Хисына отчётлив, хоть и снижен до шёпота.       — Что ты видел? — остервенело спрашивает Ники, высвободив руки и свесив их вдоль длинного туловища.       С Хисыном они не близки, их связывает лишь дружба Карины и Ынче. Порой при встречах они даже не здороваются и в дальнейшем не говорят, предпочитая молчание вместо пустой болтовни. Но Хисын своего рода палач, ищущий повода забрать жизни осекшихся простолюдин. Он умеет язвенно пробираться под корку сознания и вытягивать смертоносную истину. Благодаря отцу Ники знает о парне многое, особенно то, что в традиционном обществе стоит хранить в молчании и уносить в могилу после гибели. И, кажется, Бог решил уравнять их, вызволив Хисына из комнаты тогда, когда уязвима тайна Ники.       — Всё? По крайней мере то, что явно не должен был, — Хисын усмехается, облокотившись плечом на отбеленную стенку.       Проницательность Хисына — его особенность, выделяющаяся из массы таких же, как и он, школьников. Ники ощущает попытки вывода на эмоции и противится им, сложив онемевшие ладони на высоко вздымающей груди. Ему страшно услышать из чужих уст правду, особенно из уст того, у кого есть влияние. Хисын — сын спонсоров, напрямую связанных с королевской семьёй Мартинес, родителями Карины. Его отец высылает ежегодно крупные суммы на развитие пансиона. И спонсирует скачки, проводимые на территории Соединенных Штатов. А лошадей поставляет семья Карины из Великобритании. Их союз завязан на бизнесе, и Ники порой сомневается в подлинности чувств детей-жертв родительских прихотей.       — Слушай, я знаю ваш с Кариной секре… — смех перебивает, Хисын отталкивается от стены и выпрямляется напротив Ники. — Очень смешно.       — Я знаю, что тебе доступна та информация, которую, по сути, твой отец должен держать в секрете. Око за око. Я теперь знаю, что ты трахаешься с Сонхуном, а ты знаешь кое-что обо мне и моей девушке. Расскажешь ты, расскажу и я. Так что в твоих интересах молчать. Я же знаю, Ники, что тебе не нужны проблемы, — он замолкает, проведя языком по иссохшим губам. — И мне всё равно на самом деле, но если ты так радикален, то будь добр брать ответственность и за свою репутацию. К тому же Карина хорошая подруга Ынче, — монотонная речь Хисына вводит в отчаяние.       И Ники окончательно осознаёт своё положение тогда, когда Хисын протягивает костлявую ладонь для напутственного рукопожатия. Они заключают посмертный договор, который не расторгнуть вплоть до случайной осечки. Ники смотрит на руку и накрывает своей, сжимая длинные пальцы. Его страх погложет, ведь виноватость целиком на нем. Хисын не из тех, кто забавы ради распускает слухи и момента он не выжидает. У него болезнь равнодушия, поглощающая интерес ко всему живому: к людским пристрастиям и происходящему вокруг.       Ники ведь ничего не стоило молчание, но он последственно обозначил цену из-за панического страха. Хисын бесшумно уходит, скрываясь в темноте, а Ники не двигается, давя на гудящие виски. В комнату он попадает к утру, завернувшись в тонкое одеяло. Слезы не идут — выплакал всю влагу. Когда-то его поступки не будут оборачиваться в роковые последствия. Чужие тайны, оказывается, хранить тяжелее, чем собственные.

━━━ • ✙ • ━━━

      Кромешная тишина в классе вводит в разгулье мыслей. Настенные часы тикают, как в прошедшую ночь, а с ними и гудят виски. Час сна отыгрывается на температуре тела и давлении, но Ники терпит, считывая боли за наказание. В классе нет учителя: Мистер Ривера ушел на внеплановый педагогический совет и написал на доске несколько логарифмических уравнений, одно из которых заставил решать Ким Сону. И парень, пытаясь не нервничать, пыхтит у старой доски с белым мелом в руках — он медленно крошится и оседает меж пальцев, едва сливаясь с цветом полупрозрачной кожи.       Худые ноги дрожат, и Ники видит, как на них болтается чёрная выглаженная штанина. Сону у доски скован от незнания, оглядывается на часы и надеется на скоротечное окончание урока. И одноклассники не спешат помогать — заняты перешептываниями. Ни с кем из них Ники не общается, имён толком-то не помнит, лишь созвучные фамилии проскальзывают в памяти. В первом ряду троица сплетников, в третьем — писклявый заика и испанец с кудрявыми вьющимися волосами. У них в классе нет вундеркиндов, больше слабого звена и стабильников. Но Ники выделяется не только авторитетом отца, но и складом ума — соображать умеет не на школьном уровне. Среди учащихся Сент-Огастин долго слухи ходили после его перевода из Никсона, что Мистер Коулман за успеваемостью сына стоит.       Но они оборвались, когда Ники вцепился в шайку Бауэрса и Крисса, водясь с ними на переменах и в столовой. Им нужна защита, а Ники — постоянность. На людях друзья, в узком кругу он очередной раз клянется, что помогает в последний раз. Ники не видит воли с Сент-Огастин, он не может быть, как все — школьная иерархия давит на него, и давила в Никсоне, когда он заканчивал девятый класс. Его нелюдимость специфична и броска в глаза; В Сент-Огастин под крылом отца, Ники нашёл людей, способных быть рядом без угрозы для жизни, ведь он — их погибель.       Плохие воспоминания из прошлой школы тянут вслед за собою головную боль и отчаянность. Жизнь Ники поменялась в одночасье, и планов не существовало никогда. Его судьба — бросаться из крайности в крайность. Ники выдыхает через ноздри и замечает, что грызет жестяной кончик карандаша, корябая прочные пазы. А Сону, стоящий у доски, так и не сдвигается со знака «равно», криво нарисованного Ривера.       — Сону, в учебнике есть формула, попробуй решить через неё, — низким голосом Ники привлекает внимание и одноклассников, но не отводит взгляда от доски, переписывая логарифм в тетрадь.       Сону, растерявшись, пробегается глазами по учительскому столу и хватает толстый учебник, открывая исписанный формулами разворот. Для него формулы остаются непонятыми, и он наклоняет голову вбок, наблюдая, как, скрывшись под отросшей чёлкой, Ники водит карандашом по разлинованному листку. Парень встаёт из-за парты и нечаянно задевает бедром острый угол, и одноместный стол пошатывается. Но Ники всё равно отдаёт Сону решение в руки и садится обратно, столкнувшись взглядом с одним из одноклассников, который ведёт бровью.       За десять минут до звонка, в класс забегает учитель математики, обрушив на дубовый стол кипу документов. Ривера мельком проверяет правильность решения уравнения на доске и кивает, делая заметку в журнале «2-B» класса.       — Парни, извините, задержали. Оставшиеся уравнения перепишите в тетрадь и на следующем уроке покажите их мне, — мужчина глазами изучает документы и держит у губ кончик гелиевой ручки. — Дождитесь звонка, и свободны.       Тяжёлый учебник слетает с края парты в сумку, и Ники, застегнув её, выпрямляет спину и заваливается на скрипящий стул, смотря прямо — на впереди сидящего Сону. Ему говорили о силе взгляда, о его тяжести и замкнутости. Отцовская наследственность в нём кроется, помнятся моменты из детства, когда молодая мать смеялась и просила не убивать её той ясностью, что несёт их кровью связанная зелёная радужка. В двенадцать его начало посещать желание выколоть глаза острой иглой и размазать вязкую жидкость по лицу. Ники разошёлся по швам в раннем возрасте, а его органы продолжают крошиться.       Звонок позволяет выскочить из кабинета со спрятанной в кармане ладонью — он мнет пачку безвкусных сигарет. Сумка болтается на его плече в такт быстрым и дрожащим шагам. Ники скрывается в полузаброшенном туалете, который с начала года всё больше похож на комнату для пыток. На прошлой неделе в нем разбили последнее зеркало головой первогодки: Бауэрсу не понравилось непослушание.       Пальцы дрожат, ненадежно вцепившись в негорящий фильтр; Ники наблюдает, как отекают конечности и боль сковывает виски. Он нуждается во сне, который позволит окунуться в беспамятство на несколько часов. Впереди обед и три урока — Ники плавится перед выбором. Двери в туалет распахиваются, и в манере швырять ручкой об кафель, Ники узнает Виктора. Их компания никогда не станет лучшей, разговоры приятными, а смех — искренним и чистым.       А оплошность прошедшей ночи — благословением. Он окутан страхом встретиться с Хисыном в толпе учеников, ведь в людской гуще Ники уязвим, как подбитый зверёныш. Их разговор не окончен — сердце чует, но и в продолжении смысла малость. О Хисыне, как о человеке, известно немногое: он нелюдим и выходные проводит с семьей, молчит и смотрит сквозь бранное тело. Ники потерян в мыслях, не замечает уставившихся на него парней и их тупые лица. Язык играет с резинкой на зубах, а сигарета меж пальцев тлеет, с неё пепел сыплется на колено, обтянутое тканью школьных брюк.       — Я, конечно, всё понимаю, но, Ник… Эй! — Бауэрс хватает его за запястье и стряхивает округ на пол. — Ты идиот совсем? — бормочет он, затаптывая дымящуюся сигарету на потрескавшейся кафельной плите.       — Не лезь, — стиснув челюсти, шипит Ники, поднимаясь с пожелтевшей крышки унитаза. — Зачем пришли?       — Ты конченый, Коулман? — Крисс, прижавшийся спиной к изрисованной стене, хмыкает и харкает под ноги скопившийся ком слюней и слизи. — Если ты не выспался, это только твои проблемы. Мы сюда всегда приходим. Хватит строить из себя идиота.       У Крисса голос хриплый — прокурил в юности; Ники пробуждается от его резкости и припадает плечом к скрипящей дверце кабинки. У него прожжены брюки, еле шевелятся ссохшиеся губы и тупеет боль в висках. Оттолкнувшись, Ники пошатывается на двух ослабевших ногах и хватается за выступы подоконника, повиснув на них. Парни спохватываются, но он ни одному не позволяет приблизиться — выставляет руки вперед и трясёт головой.       — Дерьмо, я не спал всю ночь, — потерев переносицу, Ники продолжает: — готовился к зачёту. Я отчаливаю, не ждите меня, если отца увидите, скажите, что я плохо себя чувствовал, поэтому ушёл.       А ведь Господь учит не врать ближним; и Ники вспоминает о нём, когда оступается. Болью его наказывают: мучают до изнеможения и принуждают осмысляться. Добравшись до раковины со ржавой водой, он смотрит в оставшиеся на стене осколки зеркала и споласкивает вспотевшее лицо. Никто из парней не следует за ним, остаются на месте у кабинки и говорят о всяком — Ники ни слова не разбирает издалека. Коридор кишит учениками, и дверь во двор раскрыта.       Дверь приёмной массивная, на фоне кабинетных — как кусок сплошного дерева. Ники искоса смотрит на неё и сглатывает, ведь вновь отца обманывает. Придёт к пределу — отплатит чем-то дорогим. Внутренние сопротивления не помеха, Ники перешагивает барьеры и поднимается по лестнице. В спальных этажах безлюдно — большинство пропадают на улице, и Ники скрывается за дверью комнаты.       Ему противно: сидеть на кровати противно, глаза открывать противно. И имя родное противное! Честь семьи искажает в людских глазах. Мир никогда не придет к принятию его, по божьей воле, Ники сам с вершины спрыгнет и об камни острые разобьётся. Не может и никогда не мог терпеть то, что происходит с ним внутри бренного тела. С ночи библия в ящике пыльном валяется, собирает нечести по кусочкам — по чуточкам. Ники листает огромную книгу на коленях, и опять, — как его достало, — он лезет к главам о быте. Листает до упоминания сгоревших городов и проводит пальцем вдоль страницы, смазывая старую печать.       На него ведь Господь смотрит и мать его целомудренная. Осуждают за богохульнические дела и прицеливаются, чтобы когда-нибудь выстрелить в грудину. Ники захлопывает книжонку и пинает ногой — она залетает под кровать, в ту пыль, из которой породился Ники. В нём нет ничего святого, молитвы — не помощь, они лишь приводят к раскаянию.       Ники знает: если Хисын решит поговорить с Кариной, то Ироха будет в известности, как и парни. Бог не убережёт его от публичной казни, и отец не защитит. Он погрязнет в зияющем одиночестве до мучительной смерти. Страх делает из человека животное, жаждущее напасть первым.       Развалившись на прохладном полу, Ники смотрит вверх — на тусклый трескающийся потолок. И туда, где висит крест, оберегающий от дурных мыслей и действий. Сколько раз он оступался в своей комнате, в комнате Сонхуна и в одиночестве. А содомляне ведь такими же были, и поплатились раньше, чем осознали. Ещё в конце августа, Ники был близок к расплате, в комнату Сонхуна зашли без стука. Но Сону понимающим оказался — извинился и скрылся за дверью. В его глазах Ники не желает быть отбросом. Для Сонхуна он опустился, для остальных — нет.       Мужеложство издавна наказуемо публичными распятиями во времена Христовы. В женском теле нет красоты, привлекательности и вожделения. Для Ники девушки — воплощение покорства и нежности. А прельщает ему грубость и властвование. С Ынче они едины, существуют подобно скрещённым червям, но Ники любит её близким и добрым человеком. Хорошо им вместе, только он продолжает рваться на сторону — к мужским поджарым телам. И многие верят в историю их любви, скорее, в детскую сказку-небылицу. В книгах пишут многое: о светлых влюблённостях и греховной содомии. И Ники читал не раз, ему нравилось, он видел во всём себя и свои чувства, но, выходя в свет, терялся среди нормальных людей.       Время скоротечно; несколько часов занятий пролетают, как странствующие голуби. У Ники коченеет спина и затекают позвонки. Он поднимается с пола, надавив пальцами на поясницу, и направляется к окну, рама которого нагрета горящим солнцем. Во дворе пансиона протекает жизнь: подростки общаются и гуляют в компаниях. И за ограждения никто не выходит — боятся быть отчитанными. У беседки мерцают двое: Сонхун сидит на ступеньках, и Сону стоит рядом, откручивая крышку пластиковой бутылки.       Трибуны заняты девушками — Ынче, отталкивающей от себя неугомонную Ироху, и Кариной, которая сидит поодаль от подруг и машет тонким веером на растекающееся лицо. Ники спохватывается и, отыскав на кровати ключи, выходит из комнаты. Если встретит отца по дороге — расскажет о правдивой истории прогулов. На улице невыносимая ветряная жара, в ближайшие две недели Ларедо обязуется ссыхаться под солнечными лучами, выжигающими на коже волдыри.       Его с крыльца замечает Ироха и визжит, подзывая к скамейкам, а Ынче расслабленно машет худой ладошкой. Но Ники опережает Хисын, вышедший из перегородки уличных туалетов к девушкам. Карина расцветает, подправив массивный бесцветный хвост на макушке, и двигается.       — А Бауэрс сказал, что тебе плохо, — начинает Ироха, закинув ногу на ногу — донельзя серьёзная. — Что случилось?       — Я не выспался, — Ники угрюм, он боится повернуть голову в сторону, ведь лицезреет Хисына, являющегося одной из его проблем.       — И что же ты делал всю ночь? — сглотнув, Ники оборачивается на Хисына, выдавшего язвительный вопрос.       — Перечитывал библию, чтобы освежить память, — с полушипением, поджав губы. — Неважно. Я за Лиззи, пойдём, — Ники протягивает растерявшийся девушке руку, и Ынче, оглядевшись, хватается за неё.       — Вы реально нас бросаете? — Ироха не терпит, когда появляется Ники и забирает всё внимание её подруги.       А Ынче лишь виновато улыбается, крепче сжав тёплую ладонь парня. Она не выбирает подруг, когда рядом есть Ники, — он дороже и роднее, но Ынче никогда не признается. Под возгласы Ирохи они скрываются за массивными кирпичными стенами разрушенной смежной уборной. Ники потряхивает, хоть и близкий человек рядом — он поддержит и защитит. Ынче осторожно расцепляет их руки и подходит ближе, привстав на носочки, она обнимает парня за плечи и утыкается носом в пульсирующую шею.       Она донельзя много знает о Ники, о его слабостях и страхах, пытается в нём унять их или послабить. Но зачастую ничего не выходит — она бессильна перед человеком, отдавшимся Богу на растерзание. Ведь Ники легче признаться пустоте и получить ответ в молчании.       — Что уже случилось за ночь? — негромко спрашивает она, шепча в шею, и Ники отстраняется.       — Хисын увидел нас с Сонхуном в коридоре, понимаешь? Это конец, Лиззи. Ко-не-ц. Всё, к чему я шёл, рухнуло из-за моей неосторожности, — глаза Ынче блестят, она прикрывает губы ладонью и тихо ойкает. — И знаешь, я даже не попытался замять случившееся. Я конченый трус! — Ники трясет; навалившись спиной на грязную стену, он хрипло дышит.       А Ынче в растерянности, мечется на месте и рук от лица не убирает, скрывая подлинную впечатленность. Но, собравшись, подходит к Ники и прижимается к его груди, прислушиваясь к биению испуганного сердца. Ей никогда не доводилось близко общаться с Хисыном — она не знает, какой он человек. Они в одной компании из-за Карины, встречающейся с ним с юного возраста.       — Я не думаю, что он кому-то что-то расскажет, Ники, он всё же не чужой нам. Тем более, если бы он рассказал бы это Рине, то она бы спросила у меня. Ты же знаешь, какая она болтушка, — успокаивает Ынче, приподняв голову. — Вы ругались?       — Нет, но… я облажался, — Ники признаётся; он скатывается по стене на корточки и жмурит потускневшие глаза.       На языке привкус крови — истерзаны щёки холодным металлом и пара резинок порваны. Ники сплёвывает густую красную слюну и затаптывает. Ему стыдно перед Ынче, распинающейся для него, чтобы оказать помощь. Девушка, скомкав сарафан в руках, присаживается рядышком, уткнувшись лбом в плечо. В туалет могут зайти, но не заходят, будто бы Бог предостерегает. Много Ники настрадался, ещё одно наказание — и он расколется, как подтаявший лед.       — Я ему в противовес сказал о них с Кариной. Господи, покарай меня наконец-то, зачем же ты меня мучаешь, — он шепчет, пребывая в истерике.       — Не говори так. Ники, ты испугался, это нормально, понимаешь меня? — но он вертит головой, не поднимая её. — Многие бы сделали точно так же.       — Да никто бы, блять, так не сделал. Мне и так хватает, что знает уже много человек, но если узнает Ироха или… Лиззи, я умру… — девушка перед ним садится на колени, острые камешки впиваются в тонкую кожицу. Ынче с выдохом обхватает Ники за щеки и заставляет посмотреть ей в глаза. — Кто может знать или догадываться обо всем ещё?       — У нас только одна сплетница. Марш часто о тебе говорит, я слышу проблески твоего имени в её речи, — Ники напрягается, смахнув девичьи руки с лицо. — Если о ком и стоит переживать, то о ней.       Ынче не смеет лгать, и Ники доверяет лишь ей одной. Вскочив с потрескавшегося плиточного пола, он подает девушке руку, помогая подняться следом, и идет к раковине. На лице застывшая истерика — её не смыть проточной водой, но Ники трет, пытаясь разодрать размякшие поры. А Ынче наблюдает за ним через зеркало. В одночасье между ними воцаряется молчание, которое разбавляется лишь скрипом закрывающегося крана.       Подхватив парня за локоть, Ынче осторожно выводит его из туалетов. Ей приходится улыбаться, как и Ники, — строить неприступность. Ироха выбегает к ним навстречу и вырывает девушку из рук брата, жадно прижав к груди. И Ники не противится — лишь смотрит в сторону расслабившегося Хисына, и занимает место на первом ряду скамеек, позволив Ирохе закинуть худою ступню к нему на плечо.       — Бауэрс с Криссом ещё что-нибудь говорили? — Ники больше обращается к сестре, накрыв её голую лодыжку рукой.       — Ни-че-го. Ты же знаешь, что они кроме долгов ничего не запоминают, Кстати, — улыбается Ироха, игриво дернув ногой, которую ей массирует Ники. — А тот мальчик в порядке? Ну… ему ещё эти идиоты об зеркало голову разбили?       — Разбирательств не было, пацан живой, просто жалуется на самочувствие и не вылезает из-под одеяла, — вмешивается Хисын, но смотрит не на девчушку, а на Ники, поджавшего потрескавшиеся губы. — Мы с ним знакомы.       — Теперь он будет думать, что ты такой же, — Карина пальцем ведёт по юношеской скуле и останавливается на жилке не шее, вжимаясь в неё ногтем. — Но максимум, что ты можешь сделать человеку — выиграть в какие-нибудь шахматы.       Прежде их разговоры существовали поверхностно. Карина изредка обращалась к Хисыну — она только ластилась к нему под бок и отдыхала от людского гула. Ники неизвестны тонкости их отношений — он малость целомудренные поцелуи видывал и шёпот слыхал отдалённо. И сейчас чужая близость не привлекает; Ники вспоминает, что из окна приметил скупую компанию у беседки, и бросает туда взгляд зоркий — никого. Близится ведь звонок, подростков во дворе нема, и Генри с Крисом так и не видать.