Исповедь перед распятием

━━━ • ✙ • ━━━

Октябрь. 2006.

      В Ларедо аномальная жара, несущаяся потери лесов, один из которых — на границе с Герреро, — в районе отцовского поля. Ссохшаяся трава и старые деревья воспламеняемы, загораются, как спичечные головки. Новости Сону слышал единожды — в коридоре, где вопит старое радио. О сельском хозяйстве нет слов, и он верит в родительское благополучие. Насильственное расставание с ними не отобрало у Сону человечность и привязанность. Ночами спать страшно, видит горящие родительские тела с того момента, как механический мужской голос поведал о пожарах на стыке Ларедо с Мексикой. В их городе нет ни одной новой пожарной станции, лишь рухлядь со ржавыми машинами на дребезжащих колёсах. Помощь мчалась к ним с Сан-Антонио — и всё ещё знания из новостей.       На классных часах были проведены инструктажи во избежание получения тепловых ударов и ожогов от прямых воздействий с солнечным светом. Сону лишь расписался в классной книжке тогда и впервые за несколько месяцев взмолился Богу ночью, остановившись напротив одной из многочисленных статуэток в коридоре. О, Святая Дева Мария и Сын её премогучий уберегут его родителей от несчастий. И взамен Сону поклялся отдать частичку себя тогда, когда время придёт.       Он жалеет, что обратился ко Всевышним, смыкать глаза несколько дней как уже боится — ждёт наступления на расслабленное тело. У Бога просят помощи отчаявшиеся и послушные, а Сону не таков — он отречься от него пытается и быть независимым. Малость испугался и прибегнул к отчаянным поступкам. Сону ведь помнит, как Бог отвернулся от него во время раскаяния — предал!       Уроки сокращены до часу, а на перерывах запрещено находиться под солнцем больше десяти минут. Со звонком Сону скидывает тетради в сумку и выходит из кабинета, держа путь в комнату — поменять учебники. Ему в спину глядят лица — каменные и нарисованные. Святая Мария с младенцем на руках насмехается и провожает, а Сону боится обернуться и столкнуться со страхами — изощрённым самовнушением.       В комнате прохлада, лопасти вентилятора рассекают воздух. Они с Сонхун включают его лишь днём, а ночью — боятся околеть. Сону отыскивает пульт на тумбе и с опаской увеличивает мощность; техника в Сент-Огастин ветхая, обновляется редко — раз в несколько лет. Входная дверь скрипит, и, вздрогнув, Сону оборачивается.       — Чё шугаешься? — Сонхун скидывает сумку на письменный стол. — Расслабься, я шучу. Пошли во двор? — он отодвигает деревянный стул и садится на него, поставив подбородок на мягкую спинку.       — Там жарко. К тому же чем там можно заняться? Сейчас все сбегутся, — удручённо бормочет Сону, подцепив пальцами края вязанной красной жилетки. Духота вынуждает раздеться и остаться в хлопковой рубашке, свисающей на исхудавшем теле.       — Не нуди. Пошли купим что-нибудь перекусить и потусумся в беседке, может, Марш припрутся, — у Сонхуна настроение разгульное, в глазах пламя не потухает — устал видать от посиделок на уроках.       — С каких пор ты стал так хорошо к ним относиться? — Сону сползает с края кровати на прохладный пол и выдвигает средний ящик, роясь в мелочи, остающейся с крупных купюр. — Хочу что-нибудь с шоколадом.       — Во-о-от! Пойдём, — а ответа на первый вопрос Сону не следует, Сонхун выходит из комнаты, придержав дверь за край.       Развесёлость Сонхуна непривычна, ведь он с первых дней знакомства показывал себя человеком чутким и меланхоличным. Но, видя его таким — возбуждённым, — Сону невольно улыбается и бормочет наигранные недовольства, хотелось ему на перерыве отдохнуть от стоящего повсюду людского гула. Днём позволяется закрывать двери на ключ — и Сону проворачивает его несколько раз в скважине, пряча в карман брюк. В столовой сборище: большинство закупаются снеками — перебивают аппетит перед обедом, который ждёт всех только через полтора часа.       Отыскав конец очереди, Сонхун дёргает Сону за рукав рубашки и затаскивает в толпучку. Но она быстро рассасывается, и парни берут по мелочи: попить и закинуть в рот что-то сыпкое. Сверху на оживлённость изредка выползает посмотреть старенькая сестра Арабелла, облокотившись на деревянное ограждение, как на маленький садовый заборчик. Порой Сону забывается — не помнит ни о смежности библиотеки со столовой, ни о женщине. На кассе молоденькая повариха высыпает в ладонь сдачу, оставшуюся с долларовой монеты.       В коридоре также шумно — парни помладше устраивают забеги и бойни, а услышав ругани уборщиц, расходятся по углам, как дети малые. Сону идёт за спиною Сонхуна, изредка выглядывая из-за плеча — въелось в привычку с начала года. И сосед не злобится — отчасти понимает. Они выходят во двор под солнцепёк, и Сону не видит ни одного воспитанника с бейсболкой или панамой. Девушки разгуливают попарно, скрепившись локтями. Почти все в лёгких форменных сарафанах и ситцевых рубашках, малость наряжены в тёмно-красные юбки. Сонхун громко распаковывает трубочку из полиэтиленового пакетика и сёрпает шоколадным молоком.       За полтора месяца Сону так и не сумел понять, почему беседку в мужской части двора никто не занимает. В ней и от солнца укрыться можно, и от назойливых взглядов. Сонхун первым ступает внутрь и расслабленно валится на деревянную лавку, а Сону рысцой обходит беседку, морщась от скрипа старых половиц.       — Я бы здесь жил. Я и так в прошлом году тут по вечерам до отбоя читал или делал домашку, — рассказывает Сонхун, проведя ладонью по деревянному подлокотнику. И нежностью он источает — особо искренней.       — А что тебе мешает? — на Сону он смотрит с растерянностью, будто и сам с причиной не знаком.       — Честно, не знаю. Время сейчас другое и ощущается всё по-другому, — ранее они говорили о Беверли и Даниэлль, которые наверняка отыщут их средь толпы парней.       И вправду — находят. Невысокие ступеньки скрипят под тяжестью лаковых туфель, Даниэлль поднимается первой, придерживая подол сарафана хрупенькими руками. А Беверли за ней хмурится, вставая на носки и высматривая парней по всей беседке. Опять разнятся, как чёрное и белое: Бев во всем свободном и таком мальчишечьем — футболки у неё не по женской фигуре сшиты. Младшенькая Даниэлль вточь кукла, похожа на остальных воспитанниц изяществом и робостью. Её невысокие каблуки цокают по полу, когда она проходит вглубь и смело машет ладонью. У Беверли руки на затянутой груди сложены, она здоровается жестом из двух пальцев и валится на скамью рядом с Сонхуном.       — А что молчим? — Беверли вглядывается в расслабленное лицо Сону и медленно разводит губы в неполной улыбке. — Ладно, к чёрту вас. У нас сегодня такое произошло. Девка Нишимуры в столовке опрокинула на какую-то клушу целую чашку с супом. Ну, тип, Сонхун же знает, какая Хон. Замкнутая. Интересно, что у этой мымры произошло. Нишимура наверняка плохо трахает, — от домысла Бев Сону давится, нечаянно втянув через трубочку половину коктейля.       — О боги, а сама-то? — Сонхун со скептизмом оглядывает нахмурившеюся девушку. — Как ты можешь говорить такие гадости про такого светлого человека, как Ынче?       — Ну, смотря на то, как она ошивается с теми идиотами, нихрена в ней светлого нет, — Беверли не отступает, но Даниэлль, ощутив неловкость, кладёт ладонь ей на плечо, легонько сжав.       — Я думаю, они просто что-то не поделили, — бормочет под нос Дани, поджав лаковые губы до ровной тонкой полоски. — К тому же у нас часто такое п…происходит.       — Вот, ты хотя бы сестру чаще слушай, — дразнится Сонхун; он мельком в сторону глядит, в ту, в которой проглядывается компания.       Их перепирания не прекращаются: Беверли огрызается, а Сонхун, подобая настроению, ей отвечает в манере издёвок. Их общение, как разгорающееся пламя, которое если и потухнет, то самостоятельно. К Сону робко подсаживается Даниэлль, и он знает: девушке импонирует умиротворение, и её компания — снисхождение. В мыслях нет истинного упокоения, Сону думает о родителях и оплошности, к которой прибегнул из-за них. Но он не смеет винить ни мать, ни отца — с детства отучили. Что делается во благо родителям, всё свято: и обманы, и ругани.       Ему не хочется думать о матери, ведь она по ночам покоя не даёт, как душа мертвая, но Сону знает: она живее всех живых. Наверное, возится с хозяйством и болтает со старыми соседками, а отец обитает на рынке. Его из раздумий выводит крик — он негромкий, раз никто кроме него не оборачивается. К трибунам, резво перебирая ногами, бежит Ироха — её заплетённые в тугие косы волосы подлетают в воздухе. Сону не отрывает от девушки взгляда и провожает до скамеек, на которых восседают Генри Бауэрс и Виктор Крисс, а поодаль — Ники, сосредоточенный на небольшой книге в руках.       Он читает безбожно много; посещая с ним факультатив по литературе, Сону пребывает в восхищении каждый раз, когда Ники с умиротворением пересказывает глубокие сюжеты. И смысл толкует, заняв учительское место в центре. Порой Сону думает о том, что такой образованный юноша забыл в компании Сатанинских отродий. И слова Сонхуна о грех их покоя не дают — Сону боится столкнуться с животной жестокостью. Но она преследует его с детства — в младшей школе, средней и в старшем звене. И ведь Богом насилие поощряется, стоит лишь отмолиться на коленях.       — В начале года… — взглядом столкнувшись со вздрогнувшей Беверли, Сону замолкает: стоит ли ему продолжать. — В общем, у нас же на первом этаже есть толчок, как заброшенный, в него редко кто ходит. И я тогда не знал же этого. Ходил осматривался и забрел туда не вовремя. Там они какого-то парня избивали, клянусь, они его довели чуть ли не до смерти. У него, кажется, сотрясение было, — Сону сглатывает, ещё не осознавая, почему он начал разговор о страшном для него. — Они просто чуть не убили его из-за чего? И рядом стоял Ники, но он ничего не делал, просто посмотрел на меня. Они ещё мне пообещали, что если я хоть слово кому-то скажу, то мне всё, конец. Но какого чёрта не было разбирательства? — Даниэлль под боком вздрагивает от того, как Сону повысил тон.       И молчание пугает раскаявшегося Сону; мысли вгоняют его в зажатость — не стоило начинать. Но он как сейчас помнит капли свежей крови на пожелтевшем кафеле, лицо пострадавшего парня и его отчаянность. Никто не заслуживает быть избитым за оплошности — их ведь и отработать возможно. Беверли бесшумно выдыхает и поднимается со скрипучей лавки, заставив Сону напрячься.       — Знаешь, у нас такое — обычное дело, — Сону, опустив голову, кивает, он постепенно привыкает к новым обычаям. — Эти скотки делают всё, что хотят, и не наказываются. Где тут Божье правосудие? А у нас его нет. Мы с сестрой здесь с четырнадцати и, как бы сказать, мы с ними столкнулись ещё тогда, когда не было Ники. Всё было немножечко иначе, — она пальцами в воздухе показывает масштабы. — У Бауэрса отец шериф, но строгий, поэтому до появления Ники ничего не было такого. Но Ники их покрывает, как собаками пользуется. Шавки конченные, — Беверли ходит из стороны в сторону, её руки потряхивает.       — Зачем ему это? — но Сону смотрит на притихшего Сонхуна.       — А чёрт бы его знал, — Беверли сглатывает, также переведя взгляд на Сонхуна, но такой, который не несёт ничего благого, скорее настороженность. — Сону, сможешь сходить за водой? Перемену должны продлить из-за совещания, нам классная на завтраке говорила, — спохватывается она, а Сону, не смея отказать, кивает.       Поднявшись с нагретых досок, Сону на ватных ногах покидает беседку, оставив компанию позади. И ему, по правде, было необходимо проветриться, подумать о чём-то новом и сменить обстановку натуги. Продлённая перемена расслабляет, Сону не чувствует готовность к занятиям.       В беседке под крышей темень; Беверли, сжав челюсти, подходит к Сонхуну, сидящему с опущенной головой. Свет из щелей лежит на его тёмных мытых волосах, запах чуется терпкий — мужского одеколона. Даниэлль знает сестру с головы до пят, связь у них крепчайшая; поднявшись, девушка торопясь подходит к Беверли и обхватывает за костлявую ладонь. В глазах у неё «не нужно» отражается, но для Беверли нет запретов. Борзость и решительность страшно наказуема.       — И как оно, с сынишкой директора? — в её голосе не то усмешка, не то разочарование. Сонхун поднимает на девушку глаза и хмыкает, пытаясь изобразить неприступность.       — А что с ним? — глупо и безизбежно, но Беверли не отступает. — Не смотри на меня так, будто бы сама не без греха, — Сонхун на Даниэлль кивает и поджимает губы.       — Стремота. Это стрёмно, Сонхун, — Беверли — сплетница, собирает всякое и верит в подлинность. Сонхун хочет подняться, но остаётся на месте и нервно толкает языком в щёку.       И откуда она взяла — никому не будет известно. Сонхун перебирает в голове крупицы воспоминаний, не прокололись ли. Но ему нельзя слабины давать — хорошим не обернётся. Он выставляет руки вперёд, сохраняя дистанцию, и поднимается, ровняясь с Беверли и отступившей ко скамье Дани. Нет обязанности отчитываться перед посторонними, а она — именно посторонняя. Сонхуну не хватает опоры, но и с Ники они не друзья, — партнёры по сексу, как в «Шоугёрлз». Их жизни не связаны, чтобы заступаться друг за друга. Прежде Сонхун не видел надобности в молчании, но, столкнувшись с тяжестью раскрытия не его тайны, он сжимается.       — Не неси херни, это тебя никак не касается. Тебя касается только то, что происходит с тобой, — шипит он, стиснув челюсти. Беверли не даёт проходу — загораживает и свет. — Отойди, там Сону идёт, — и девушка повинуется, рассерженно вдохнув.       Сону возвращается не тем, кем покинул беседку. Он держит руку на макушке, защищая крашенные волосы от солнцепёка, а в другой держит бутылку холодной воды. Беверли изображает радость, переняв питьё и занявшись им. Капли воды стекаются с веснушчатого подбородка в прощелину меж грудей под широкой футболкой. Сону кладёт ей ладонь на плечо и выдыхает, встряхнув со лба мокрую чёлку.       И витавшего минутой ранее напряжение не видать, Сону садится рядом с Даниэлль на прежнее место и запрокидывает голову на перегородку. Беверли остаётся стоять в центре, передав воду Сонхуна. Раскалённость между ними чувствует лишь Дани, но молчит, размазывая остатки липучего блеска на губах. Её неуютно, и Сону, поддавшись любопытству, смотрит на неё.       — Я… я могу тоже п…попробовать рассказать одну историю, — заикаясь начинает девчушка, сомкнув уста. На не оборачиваются все, и внимание смущает, но главное — она отвлекает сестру. — Генри не д…даёт м…не, — её трясет, и Сону осторожно с позволения обнимает за хрупкие плечи. — Не даёт мне проходу. Ещё с прошлого г…года. Поэтому Беверли в…всегда ходит со мной. Я б…боюсь выходить на улицу о…одна. Однажды он м…меня чуть н…не облапал, но в…вовремя вышла учительница. Он лапал м…меня за ноги и г…грудь, — Даниэлль кладт ладонь на колено и вздыхает.       — Теперь после этого он говорит о нас гадости. Называет Дани потаскухой, потому что она не раздвинула перед ним ноги. Хренов ублюдок, — сквозь зубы цедит Беверли, продолжив рассказ сестры, чтобы та успокоилась.       — Он влюблён в тебя? — голос дрогает; Сону спрашивает об очевидном и, словив кивок, сжимает ладони в кулаки на коленях. — Так не ведут себя влюблённые, скорее больные и зависимые, — ему нечего сказать, слова камнем в глотке застревают.       Сону знаком с Даниэлль всего ничего — несколько недель, но видит в ней свет, надежду. Она не похожа на порочную девицу и на ту, которая жаждет распрощаться с невинностью. Её улыбка мягкая, как и черты всего бледного лица, усыпанного веснушками. Но Даниэлль подавлена: поджимает уста и напрягает челюсти, боясь расклеиться — разреветься.       Но Сент-Огастин та же школа, вточь государственная или частная — в них иерархия, как влитая. Под взором Бога все равны: и люди, и нелюди — вспоминает Сону каждый раз, когда сталкивается с притеснением. Их объятия разорваны, и он чувствует, как девушке невыносимо без телесностей. С прикосновениями Даниэлль, как с тёплым покрывалом, его нет — и е потряхивает. Но Беверли не позволяет сестре замёрзнуть, присаживается на корточки и обхватывает треморные худые запястья. Хоть и сидя в нескольких дюймах от них, Сону не разбирает шёпота — личное его не касается. Даниэлль успокаивается быстро: утирает влажные бледные щёки и шмыгает вздёрнутым носом.       Их настегает громкий звонок, никто не рассчитывал время — не на чем: ни часов, ни сотового. Сону протягивает Даниэлль ладонь, и девушка неуверенно цепляется за неё, поднимаясь со скамьи. Доски не скрипят под тяжестью её веса — его нет, худоба смертная. Кажется, в Даниэлль Сону видит отражение себя, но духом она сильнее. Сестры прощаются с ними и, сцепившись пальцами, бегут ко входу заднего двора Сент-Марии, а Сону и Сонхун ждут, когда рассосётся толпа. Их не отчитывают за опоздания, знают ведь причины: или улица, или комната.

━━━ • ✙ • ━━━

      После десяти единицы не спят, такие, как Сону — то ли боятся, то ли заняты чем-то. Но Сону читает со включенным ночником, за защитным стеклом которого мухи и мотыльки сдохшие и до хруста высушенные. Они на стене, как точки, отражаются и одна-единственная из них живая — наскается и приглушённо жужжит. Сону листает пожелтевшие страницы и щурится, вглядываясь в стёртые буквы на некоторых из них. В комнате нет соседа: Сонхун выпросил сходить в душ после отбоя — так и Сону делает. Вечером людей тьма, в шести кабинках теснятся по несколько парней, особо не стеснительных и не брезгливых. От них клочки коротких волос в сливе остаются, плевки и крупицы земли.       В комнате тесно в одиночестве, Сону привык разделять молчание с Сонхуном, засыпающим к одиннадцати. Тогда он и на крест над оконной рамой не смотрит, его будто бы и не существует. Отложив книгу на тумбу, Сону приподнимается и поправляет смятую набивную подушку. Ему пора собираться в душ, чтобы попытаться заснуть пораньше и, наконец, не чувствовать сонливость днем.       Сону боится темноты не всегда; когда нет опоры, им завладевает мерзопакостный страх. Кошмары не посещают его сны несколько дней, Бог снисходителен к нему. Или насмехается, готовив к штурму. В полиэтиленовом пакете: шампунь, гель для тела и длинное махровое полотенце. К Сонхуну он привык, обнажиться перед ним — не оголиться рядом с кем-то чужим.       С детства скованность тревожит, с восьми лет матери не позволял врываться в ванную, справлялся в одиночестве: и спину тёр до красноты, и голову вымывал сквозь слёзы. Лишь бы мать не вошла и не смотрела, а с отцом — туже, мужчина он старых верований. Ему не объяснить причины страха и неприязни. Сону и сам не знал, вплоть до осознаний — не всё равно ему было. С момента признания родителям он старался лишний раз не ворошить прошлое, вовсе позабыл. Он и прежде о чувствах редко думал, но свободы жаждал. Им овладело тогда желания быть признанным, принятым близкими. Не он один, кого пытали — судьбу Иисусовскую перенимает, скоро и распят окажется. Порой от мыслей Сону кичится и вздыхает, пора думать о плохом переставать. Сжав ламки пакета, он выходит из комнаты в резиновых тапках, в которых его узкие стопы утопают.       После десяти тихо, но стены как оживают, дребезжат и дребезжат. Сону ступает по невысохшему влажному полу и оглядывается раз, второй — никого. Подходя всё ближе к скрипучей подгнившей двери, его бросает в метание меж двух огней: вернуться в комнату или остаться. Предчувствие нехорошее — чересчур. Но Сону дёргает железную ручку и замирает, перед ним Сонхун в одном полотенце на бёдрах.       — Ты вовремя, — выдыхает сосед, выскользнув из дверного проема. — Хотя, там Ники, если тебя стесня…       — Я вот-вот вырублюсь, будь там хоть сам Иисус, — Сонхун усмехается и пропускает парня в коридор душевых.       В маленькой комнатушке светит одна-единственная тусклая лампа, защищённая пластиковой сеткой от влаги. Зеркало отражает лишь мутно — размытое лицо и рисунок на растянутой футболке. Сону отыскивает ржавый крючок и свешивает пакет, медленно с тела вещи стягивает и замирает, когда доходит до боксеров. Кожу прохладой обдает, мурашки колются. За прозрачной треснутой дверью Ники, который, по недавним словам Сонхуна, не посещает общий душ — обходится тем, что для персонала на третьем этаже. Сону неприятно ёжится и с замеревшим сердцем стягивает последнюю тряпку с бёдер, затолкнув её в пакет — к остальным вещам.       Он обматывает вокруг бёдер белое тяжёлое полотенце и входит в комнату с душевыми. Кабинок нет, есть только железные шланги с лейками, ржавые полки и перегородки ростом в пару дюймов, которые отделают пространство для споласкивания. Сону и в одиночестве занимает ту, что в самом конце, но сейчас он заминается и оглядывается. Для него мыться с кем-то — потерять крупицы достоинства. Тело не создано под стать всеобщему обозрению. Но Сону не видит никого и прикрывает веки, хоть и слышит громыхание воды.       Настроив температуру, Сону встаёт под тёплые резкие струи и промачивает волосы, которые еле впитывают влагу, — из-за волнения стали жирнее. Он не устал от тяжёлого дня — прочность его нервов ослабевает с каждым днём все сильнее и сильнее. Иногда Сону представляет, как валится от бессилия на землю и куски его тела разносит прожорливый стервятник. Не о смерти бы ему думать, а о спасении. Обернувшись, он вздрагивает — видит глаза прозревшие, зелёные-зелёные.       — Блядство, — Сону чувствует, как сердце срывается на бурлящее дно желудка. Он впивается ногтями в кафельную плитку и жмётся к стене.       Войдя в душевые, он не видел никого, но отчётливо слышал работу насоса. Но Ники стоит под потолочной лейкой напротив — в двух шагах, их разделяет лишь резиновый длинный коврик, лежащий, как дорожка для ходьбы. Его волосы вымочены насквозь, крупная пена стекает по шее и плечам. У него бледная кожа, едва прозрачная — и Сону задерживается взглядом на широкой груди. Ниже спускаться боится, сжимается под ответным созерцанием.       — Перестань, — просит Сону, отвернувшись лицом к стене. Его потряхивает, и ноги ватные — напуган так, что в глазах нечётко.       И, кажется, теряет равновесие, опускаясь на ноги, чтобы почувствовать опору. Сону накрывает ладонями лицо и вдыхает воздух через стиснутые зубы, но духота не позволяет. Стертые колени с кафелем соприкасаются и дрожат. Он не думает, каково Ники видеть убитость и слабость. В лёгких тесно, Сону пытается успокоится, впившись отросшими ногтями в кожу бёдер. Ники не издает ни звука и не уходит — так же стоит в жидкой пене, стекающей по конечностям.       — Мне уйти? — лишь спрашивает он, а Сону не отвечает, скорее — не слышит.       Подняв глаза на лампы, Сону жадно хватает губами воздух и держится за рёбра. Во взгляде пелена — ни черта чёткого не видит. А свет для него, как спустившийся с небес Иисус, который вытягивает руку вольной помощи. Сону накрывает худую ладонь и крепко впивается пальцами в запястье. Ноги держат слабо, под ними пола не ощущается, но он стоит — смотрит вперед. Муть сходит со суженных зрачков, обнажая реалии.       Напор ледяной воды бьёт в макушку, и капли с головы стекаются в приоткрытый рот. Тело мурашится и коченеет, а Ники напротив не исчезает. Он беззлобно возвышается, продолжая держать обвисшее запястье длинными пальцами. У Сону голова опущена и он видит поджарые бёдра, с них взгляд смещается на лобок с тёмными бритыми волосками и обмякший член. Потускнелые зрачки расширяются, и он, как прокажённый, вырывает руку хватки и заваливается на холодную кафельную стену.       — П…прости, Христа ради, прости, — бормочет Сону, зацепившись за губку для тела. — Я просто надеялся быть здесь последним.       — Я обычно не бываю здесь, на третьем этаже сломался шланг, — Ники возвращается под лейку; пена с его кожи смывается, стекая в загрязнённый слив. — Это нормально — бояться наготы, но мы ведь все Божьи создания, все одинаковы, — Сону хочет возразить, но молчит, не поворачиваясь.       Они домываются в кромешной тишине, со скрипом резиновых шлёпанцев и громким гудением насоса. Сону мылит голову пахучим шампунем, впиваясь в корни волос ногтями. У него нет ни перхоти, ни раздражения — боится потерять чувствительность. Под ногти залегают крупицы кожи и крови, он рассматривает узловатые пальцы и сквозь них видит Ники, повёрнутого спиной и напрягшегося: поджарость выступает на его теле, мышцы затвердевают. А у Сону появляются новые страхи, которые он однажды не сумеет пережить, и будет исподлобья молиться, клянчить пощаду. Не было у него случаев, когда он обращался к Богу и матери его за простым благословением. Хоть родители и учили честности и справедливости, но Сону вырос сам. Он — не они, имеет и достоинство и желания.       Остатки густой пены смываются в сливе, закрутившись легким вихрем, а с ними — и выпавшие редкие волосы. Когда-то он ходил с блондом, местами желтоватым и соломенным, и к лицу цвет шёл краше: щёки были. Но без него Сону худ, но страшно костлявый, как не подобает молодым парням. Генетика материнская, та тоже — без капли жира и мышц, одни худые ручонки и обвисшая грудь. Сону ведёт намыленной ладонью по бедру — первому и вслед второму. И Ники не видит, старается, парень шума не издаёт и крутит ржавые ручки крана, настраивая напор.       — А ты ведь так и общаешься с ними, не отлипаешь прямо, — голос его разочарованный; Сону поднимает глаза на вышедшего из-под лейки Ники.       — Почему я не должен общаться с ними? — ответно задаётся вопросом Сону. — Почему это так волнует тебя?       — Здесь никто не является тем, кем позиционирует себя. И слухи здесь правдивее новостей, — но Сону ни слова о девушках не слышал; он хмурится и складывает руки на белёсой груди. Из внимания нагота теряется, зацикленность за существенном.       — Ты хочешь сказать, что знаешь здесь о каждом? — Ники поспешно кивает. — Но обо мне ты ни черта не знаешь. Кроме, возможно, того, кто мой отец или же мать.       Ники замолкает, толкнувшись языком в щёку. Он ведёт по зубам, окаянным железячкам и неприятно морщится. Сону ведь прав — о нём известна малость. И отец говорил только о послушности и манерности, которые могут пойти на пользу, — при общении уберечь Ники от бесчеловечности и оплошностей. Их Ники совершает без просыхания, находясь рядом с теми, кто тащит на дно. Такие, как он, не селятся в Раю, остаются в чистилище и веря в снисхождение. Повстречается с Вергилием — матерью родной, но она давно там, где ангелы бродят и правит Святая Мария.       — Сону, пойми… — Ники замолкает, оступившись, хорошие люди ведь не лезут в чужие жизни.       — Мы как минимум не должны говорить об этом, потому что ты общаешься с Бауэрсом и Криссом, которые без зазрения совести способны убить невинного человека. Разве это нормально, Ники? — Сону задаётся тем вопросом, о котором не раз размышлял, видя парней в одной компании.       Осекшись, Ники поджимает распухшие губы, и смотрит дико — дико зациклено. Но Сону не морщится и бровью не ведёт, источая уверенность, которую обеспечивает его правота. Не страшно жить под защитой Сатаны, страшно жить рядом с ним. А Сону страх гложет стать жертвой двух нелюдей, он своей смертью закончить хочет. Даниэлль, не чужой человек, пострадалец и жертва — интерес к ней у послушников нечести не осыпающийся.       — Обо мне ты тоже ничего не знаешь, — шипит Ники, стиснув болящие челюсти.       — Тогда зачем мы начали этот бесполезный разговор? — Сону переступает перегородку, вставая на резиновый ковёр, и обворачивает вокруг бёдер тяжёлое вымокшее полотенце. — Я сам разберусь, с кем мне общаться, Беверли и Даниэлль хотя бы не доводят людей до сотрясений. И не делают то, что им скажут. Не существует такой ситуации, которая вынудит встать не на сторону Бога, а на сторону его противников.       Вслед за Сону Ники не выходит из душевых, остаётся под тёплой водой и ждёт позволительного хлопка дверьми. А Сону наспех натягивает на влажное тело спальные вещи и обтирается, стоя напротив запотевшего от духоты зеркала. Отражение как прежде — мутное и грязное. Осадок после разговора стойкий, не забудется в ближайшее время. Но теперь Сону знает о Ники хоть что-то: его жалкие взгляды на мир. Между ними не будет тесного общения, Сону вблизь не подпустит и как прежде с любопытством не взглянет.       У них впереди череда совместных уроков и тьма пересечений. Ники не плох, но он потерян больше, чем Сону. Кризис не порок, его пережить возможно. В последний раз взглянув в отражение, Сону сдёргивает со ржавого ключа полиэтиленовый пакет с вещами — лямки расходятся вдоль приплавленного шва. Неприязни к однокласснику нет, но есть непринятие противоречивой позиции. Вспоминая дрожащий пуганный голос Даниэлль, Сону моросит от того, что правосудия не существует. Невинные люди страдают от безбожных поступков.       Когда Сону хватается за ручку двери, из душевых с полотенцем на бёдрах выходит Ники, он лишь кивает на прощание, и больше Сону не видит его — скрывается за плотной гнилой стеной. Добравшись до комнаты, Сону наспех раскидывает вещи по местам и накрывается тонким одеялом. Грудь высоко вздымается в такт сопению соседа.

━━━ • ✙ • ━━━

      Приёмная — обитель молчащих и честных. Дорого деланных статуэток множество: Уолтер коллекционирует их на стеклянной полке в громоздком дубовом шкафу. И посуда фарфоровая там есть, гравированные чашки, купленные на церковной ярмарке с десяток лет назад; на подставках стоят подтаявшие свечи с обожёнными фитилями. Пока отца нет в кабинете, Ники имеет привычку обхаживать небольшую комнату и рассматривать то, что привлекает взгляд. Стекло, за которым скрыта семейная фотография, отражает мутно, но радушка зеленых глаз в нём отчётлива. Ники в очередной раз берёт рамку в руки и пальцем ведёт по чёрно-белому изображению матери.       Он не скорбил столько, сколько скорбил его отец, ведь не знал матери всю жизнь. Помнит мягкие черты, улыбку дрожащую и добрые глаза — Ироха её копия, отец не раз говорил. Огладив копну тёмных волос на фотографии, Ники возвращает её на место, но с отцовского кресла не встаёт. Ему учитель передал в кабинете появиться, помочь по доброте душевной. Со стороны дубового стала двери кажутся крохотными, в которые еле бы прошла Ироха. Они сделаны под стать директору, Ники чуть выше отца, но до косяков расти ещё пару дюйм.       Оттолкнувшись на скрипучем стуле от стола, Ники подъезжает к низкому комоду на пузатых ножках и осторожно выдвигает ящик. Он знает, где у отца хранятся копии портфолио обучающих и бездумно рыщет по закладкам в алфавитном порядке, останавливаясь в разделе «K». Старых папок не много — от силы пять. Ники достает пыльный документ, выцвевший за месяц, и кладет на колени, раскрывая на первой странице.       — Ким Сону… — бормочет вслух, рассматривая тусклую копию фотографии в окошке рядом с именем. — Двадцать четвёртое июня, восемьдесят…       — Восемьдесят девятый год, — за него заканчивает отец, неслышимо вошедший в кабинет. Ники вздрагивает и захлопывает папку, накрыв её ладонью — будто защитит. — Всё в порядке, сын. Я не ругаюсь, — Уолтер преодолеет расстояние между дверью и столом, выкладывая кипу документов на остывшую поверхность рядом с подставкой для карандашей Ирохи.       — Всё же мне не стоило здесь копаться, извини… — Ники не убирает папку обратно в комод, он кладёт её поверх, ещё раз лезть — не полезет. Но отец не сердится, отмахивается крупкою ладонью.       — Вы были совсем маленькими, когда увиделись впервые. Я к Гихёну тогда ездил договариваться о поставке. А он маленьким рядом с ним прыгал, руку тебе потянул для знакомства, но ты постеснялся. Весь в мать ты, сынок, — по-доброму рассказывает Уолтер, а взгляд его на фотографии. — Подружились? — но Ники опускает голову, волосы его свисают следом, закрывая глаза.       — Не совсем. Скорее вообще нет, — честно; отец лишь качает головой. — Мы слишком разные. Не стоит пренебрегать.       — В чём-то вы да и похожи, — его тёплая мозолистая ладонь опускается на макушку Ники, огладив по волосам. — Но как знаешь. Твоё право. Как Лиззи там? Слышал, недавно она с кем-то повздорила.       Вблизь с отцом ему спокойнее: с детства понимает и поддерживает — как святой. Ники поднимает на мужчину потускневшие глаза и проводит языком по соскочившей ортодонтической резинке, больно впивающейся в десну. О Ынче Ники знает малость, совсем отдалились и не ищут возможности пересечься, поговорить по душам. У них нет ничего как раньше: ни прогулок вдвоем, ни откровенных разговором. Ники тонет в эгоистичности, не интересуется жизнью близкого человека.       А ведь Ынче заслужила. Ей мир подарить — только малость. Какой целомудренной была, такой и остаётся, цветёт, пахнет, не увядает. Ники невольно улыбается, вспоминая о вопиющей нежности, любит её по-особенному. Ценнее людей в окружении нет. Ники мысленно решается, надобно им день вместе провести, поговорить не только о нем, а и о её жизни. Отец подсобляет — разговор о ней внезапный начал. О случившемся на днях Ники наслышан от самой Ынче, которую вынудила не молчать Ироха.       — Да сплетни. О нас их много пускают. Лиззи страдает, потому что говорят гадости о ней. Она сказала, что её назвали моей подстилкой. И она не выдержала, — при о отце он не боится раскрывать секретов. Его никогда не осудят, ведь однажды не отвернулись. — Мне иногда страшно за неё, она не заслуживает этого.       — Да, хорошая она девочка, береги её, — лишь говорит Уолтер, мягко улыбнувшись; у него слабо выраженные эмоции, но Ники научился считывать каждую. — Мне нужно, чтобы ты отнес директрисе Морган документы. Там о выступающих в хоре на рождество в храме Святого Иосифа в Сан-Антонио, — коротко поясняет, протянув плотную папку. — Лиззи должна была тоже ехать, но отказалась.       — Она говорила мне, да, — кивает и пробегается взглядом по документам. — Отмажешь меня перед Санчесом? — Уолтер подмигивает, пропуская сына к двери.       Десятиминутный перерыв подходит к концу, Ники ждал отца чуть меньше, и остаток они говорили. Уолтер часто просит сына помочь отнести документы не потому, что не доверяет учителям, скорее, — по-родительски хочет удостоверится в состоянии ребенка. Уолтер печется о них, заменяя главное — материнскую любовь, и он справляется. По вечерам молится о благополучии детей, просит им счастья взамен на собственное. Но Господь его через раз поощеряет — жену отобрал с десяток лет назад и достоинства.       Ники на многое готов ради семьи, они — его всё. За Ироху перегрызёт глотку и отречётся от веры, а за отца умрёт сам. Отец подарил не только жизнь, но и нечто большее — что Ники не смеет принимать. Со звонком гул в коридоре первого этажа рассасывается, и Ники выходит через главную дверь, взяв у охранника ключи от ворот. Воспитанникам не позволят выбираться за пределы без разрешения директоров, но у Ники оно негласное. Через ворота быстрее добраться в Сент-Марию, задние дворы во время занятий перекрыты. Ники оступается, замерев напротив крыльца женского пансиона. В нем он не частый гость, но и бывает, по позволению, больше кого-либо из учителей Сент-Огастин.       Ему изнутри открывает охранник, седой старик в помятой форме. Ники с ним знаком, любезно здоровается и коротко говорит о надобности, его пропускают внутрь. Сент-Мария мало чем отличается от их пансиона, разве что внутренним убранством — светлее тут и нежнее. Девушкам чаще ремонтируют здания, меняют старые лампы и мебель. Многие из воспитанниц дочери влиятельных семейных пар, как Карина — чадо полукоролевской семьи Мартинес. Их спонсируют больше, предоставляя бескрайние возможности нежалованного обучения.       Морган впускает его в кабинет со стуком, попросив присесть на диван, пока она, метаясь от стены до стены, разговаривает по красному сотовому телефону. На её руке сверкает дорого деланный золотой браслет с болтающимся шармом с Девой Марией, в объятиях которой младенец. У миссис Морган не так уютно в кабинете — она не живет в нем, к шести вечера всегда уезжает домой на машине мужа.       У Сент-Марии история коротка: пансионы основал один человек — его отец, но заправлять остался за Сант-Огастин. Здание возвели в девяностом, открыв и молодым девицам возможности обучаться по религиозной программе. В то время и мать жива была, работала, по скромным рассказам отца, учителем-языковедом. Умна она была, но за Сент-Марию браться не хотела, предложила знакомую — нынешнюю директрису. Мать Ники помнят хорошим человеком; учителя, бывшие её коллеги, чтят памятью.       — Извини, Майкл, со всех сторон достают, — по старой привычке зовёт, но Ники не поправляет. — Спасибо, что занёс, — Морган разводит крашенные губы в немолодой улыбке.       — Мне несложно, — он поднимается с кожаного дивана, поправив сдвинувшуюся подушку, и кивает. — Хорошего дня, — директриса машет на прощание.       — Да храни Господь этого мальчишку, — её бормотание не доносится до Ники, он дверью раньше хлопает.       У него есть оправдание — и Ники им пользуется, растягивая время прогула. Уважение от учителя заслужено, и не только отцом: для взрослых Ники остаётся воспитанным и манерным мальчишкой, подаренным Господом за послушание. Не раз он слышал нахваливание и то, как его ставили в пример. Многое Ники знает о людях, которые его окружают, а они же о нём — ни-че-го. Жизнь их семьи скрыта, отец с детства научил лишнего не сбалтывать. И Ироха молчит, хоть и противоречит своей натуре — природа у неё разговорчивая и откровенная.       Все тонкости их семьи знает лишь Ынче, она с молчанием таит секреты, оберегает, как истинная носительница. Ники доверяет ей столько дней, сколько они знакомы. Их судьбою привязали друг к другу. За неё он может сказать спасибо Всевышним. Не так много в мире прокажённом настоящих людей — божьих созданий, Ынче — одна из них.       Первый этаж глухой, на нём — ведутся уроки; Ники бесстыдно сворачивает в коридор, где установлен новый питьевой фонтанчик. Его отражение блистает на мытом дне. Ники не пьёт, он лишь споласкивает вспотевшие ладони, повернув краник, и стряхивает влагу. В пансионе благородных девиц спокойно, картины не оживают, и статуи не шепчут — всё спит непробудным сном. Они во власти покорной Марии, чтят Ангельское приветствие по утрам, вспоминая и о архангеле. В холле висят позолоченные часы, подаренные кем-то из спонсирующих родителей, Ники не помнит, но Ынче как-то рассказывала. Она о многом говорит, но Ники бессовестно забывает. Не будь девушка понимающей, он бы сгнил — как гниют нелюди.       Где-то совсем близко скрипит подржавевшая белая дверь, и Ники напугано срывается с места, притаившись за углом. Будь то кто-то из учениц, будь то учитель — одинаково стыдно. Но Ники не уходит, он выглядывает из-за стены: из кабинета, волочась всем телом, выходит Беверли в прикиде юношеподобном — платье и рубаха по худые колени. У Ники зла не хватает, при виде неё бесы естество покидают.       Он и забыл о разговоре. Беверли никогда не была той, кто созывает чувства прияти. Не спроста Ники дней пару назад ошивался в душевых, не для него они — многолюдные и противные. Но Сонхун настороженно требовал встречи, не ночной и какой-либо ещё — ему как можно быстрее подавай. И про сломанный шланг наврал, негоже ему правду посторонним раздавать. Но перед Сону стыд гложет, ведь Ники не ушел тогда вслед за Сонхуном, остался домываться.       Мурашки по коже ползут, как черви-паразиты. Сонхун рассказал о корыстных сплетнях Беверли. И Ники навострен с тех самых минут, он за жизнь боится, которой, по сути, не имеет издавна. Его и дрожь била, и слёзы. В один год столько проблем, будто он очнулся однажды в прошлом и до сих пор не возвращается. Стиснув добела десен челюсти, Ники вжимается спиной в стену и теребит резинки на зубах — в нём чувства противоречивые блещут.       Знает же, что после первой щеки подставлять и вторую следует. Но Ники горд местами — где не нужно особенно. Оплошался перед Хисыном, оплошается и перед Беверли, если слабости проявит. А он ведь как зверьё: почувствует добрую руку на шерсти, станет домашним, заберется под поводок. Ники выходит из-за стены и, не дождавшись, когда Беверли скроется из виду, хватает её за острый локоть и заталкивает в уборную, захлопнув двери. Девушка дыбится, пытается руку вырвать из крепкой хватки, от которой синеет кожа. Она хочет закричать, но Ники затыкает ей рот ладонью, сдавив и плечо, чтобы не брыкалась. Будь Беверли хоть сильнее всех воспитанниц, но Ники ей не оттолкнуть — возможности не равные.       Слабых ведь защищать велено, но её Ники готов ко кресту прибить толстыми гвоздями и выставить на обозрение людское — заслужила, так же как и он. Беверли свирепо смотрит на возвышающееся над ней тело и ногами дергает — передавить чужую пытается, но с ней Ники особо осторожен.       — От…отпусти, живо! — хрипит она, зажмурив потускневшие глаза. — Нишимура, я клянусь, я…       — Закройся. Ещё слово, и я сломаю тебе рёбра, а лучше — попрошу это сделать Крисса, — с желчью выплёвывает Ники, но отступает, оставив девушке выбор: сбежать или остаться. Беверли не двигается, она понимает, чем караются неровные шаги.       — Да нихрена вы не сможете, — Беверли складывает руки на вздымающейся груди — видно, что напугана немалость. — Однажды вы всё равно получите по заслугам. И ты — сильнее всех. Он жалеет до поры до времени, — девушке нравится нервировать Ники, она бы и на слёзы прискорбные посмотрела.       — За свой поганый язык ты получишь не меньше, — Ники сжимает ладони в кулаки; ему неприятна Беверли, мерзка.       — А в чём он поганый? — нарывается она, и Ники затаивает дыхание. — В том, что ты, сука, ебёшься с Сонхуном и строишь из себя невинность? — Беверли подходит впритык, вжав указательный палец в широкую грудину. — Знаешь, а я ведь молчу об этом, а ты, уёбок, так не умеешь.       Её палец донельзя неприятно углубляется, ноготь входит как под самое нутро, касаясь сердца. И Ники срывается, хватает девушку за руку и впечатывает в стену — силы не рассчитывает, — Беверли вскрикивает, содрогнувшись. Её позвонки хрустят, и оставшиеся кости — словно ссыпаются на пол. Она стоит, как ватная, на силах Божьих. Ники не останавливает возможность навредить ей сильнее, он держит, боясь отпустить.       В глазах Беверли нет испуга, она тверда — ей правда дороже жизни. И Ники бесится, как ребёнок, для неё он не может найти компромисса. Сестер Марш остерегаются не из-за него, слух распространился ещё в среднем звене, когда Ники и в помине не знал о них. На нём не висит вина за девушек, но Беверли продолжает видеть в нем опасность. И положение у них не схоже: Марш в прошлом, а Ники на волоске от погибели.       — Давай, беги от всего этого, ты же трус. Эгоистичный трус, который боится самого себя, — Беверли не умолкает, хоть и рябит в её глазах. — Боишься, что не примут? Да, блять, ты никому таким трусом не нужен, понимаешь? — Ники рукою дрожащей замахивается, но она срывается вниз, так и не коснувшись щеки девушки.       — Что мне сделать, чтобы ты молчала? — её рыжие брови взлетают, Беверли промаргивается и хрипло прокашливается. — Говори мне, что ты, блядь, хочешь взамен на молчание?       В отчаянности он готов на всё, Беверли хитра, и её запросы велики. Но девушка тускнеет, медленно съезжая отбитой спиной по стене на холодный кафельный пол. Она оказывается перед ногами, и Ники немедля отходит к раковинам. У Беверли свои мотивы, но он впервые видит её такой — разбитой. На её лице нет прежней злости, морщины на лбу рассасываются и губы сжимаются в тонкую полосу.       — Даниэлль… она… Бауэрс не даёт ей проходу. Ты знаешь об этом. Просто сделай что-нибудь с этим. Я не хочу, чтобы однажды она… — Беверли всхлипывает, опустив лицо в ладони. Их связь с сестрой крепка. — Представь, если бы до твоей младшей сестры так домогались.       Семья его — ценность. Ники прикрывает веки, и ресницы вздрагивают, один из страхов — увидеть боль в глазах беззаботной сестры. Ироха хрупкая, её доводят до слёз драки и ссоры, а Ники в такие моменты места не находит. Ему страшно представить, что когда-то искренняя улыбка на её губах может погаснуть. Беверли он понимает по-человечески, проблемы одинаковы. Ники толкается языком в щёку и напрягается — нервы его всмятку.       Отец учил состраданию, но Ники отвергается от него — пытаясь помочь себе. Ему никогда не быть хорошим человеком — каждая оплошность оканчивается крахом. Беверли размякла на холодном полу, тихо рыдает в ладони. Девушку такой никто не видел, и теперь Ники открыты её слабые зоны. Подойдя ближе, Ники присаживается на одно колено и тянет руку к распухшему веснушчатому лицу, задрав его за острый подбородок. Она может налить ещё океаны слёз, но прекращает, осознав уязвимость.       — Я поговорю с ними, и ты поклянись, перед Богом поклянись, что ни слова обо мне не скажешь. Даниэлль больше не тронут. К тому же и вправду, она не заслужила того, чтобы расплачиваться за твои поступки, — Ники смотрит ей в глаза и крепче сжимает подбородок. — Клянись, Беверли.       — Клянусь, чёрт возьми, я клянусь, что сохраню всё в тайне, — рыдает Беверли, стиснув челюсти; она рта не чувствует, половина лица онемела. — Убери руки! — она дёргается.       — Молодец, — Ники поднимается и стряхивает руку от разъедающих слёз. Он в последний раз смотрит в глаза Беверли и выходит из тёмной уборной, хлопнув дверьми.       Его не грызет совесть, и мораль не съедает, единственное, о чём он думает, — о будущем, которого у него может и не быть. Ники рос в любви и заботе, он не как большинство в Сент-Огастин, ему незнакомо отречение от семьи. Он не чувствует сострадания к Беверли, но Даниэлль оправдывает — чересчур девчушка Ынче напоминает, как вылитая её копия. Распрощавшись с охранником на выходе, Ники покидает пределы Сент-Марии, остановившись в середине — у входа в храм Святого Августина. Им пользуются горожане, приходят изо дня в день на вечерние службы, молятся, да прощаются. Толпы — редкость, жители Ларедо отрекаются от веры поминутно — день первый, второй — народу меньше тьмы.       Ники сворачивает за широкую кирпичную колонну, прижимаясь к нею спиной. Его скрывает целиком: ни рук, ни ног не видно. Вытащив из кармана смятую пачку сигарет, он в последний раз оглядывается и закуривает. Негоже остальным видеть, как молодой парнишка изгаляется над организмом. Ники малость убеждён, что отец о его зависимостях знает, но из-за уважения не лезет.       Территория пансионов скрыта густыми лесами, чтобы найти въезд в неё, нужно знать и северные, и южные пути Ларедо. К зданиям ведт тропа, вытоптанная горожанами, а для машин — асфальтированный путь. Район назван в честь первой церкви, которая рухлядью располагается за задним двором. Сан-Августин-де-Ларедо. По завершении обучения, Ники не хочет, как отец, связывать жизнь с родным городком. Он скуривает сигарету до фильтра и хрипло прокашливается, затушив бычок об колонну. На английский язык он так и не приходит, прячется в кабинете отца, обмякши на мягком диване.