Мы будем счастливы теперь и навсегда

В девочке горел огонь. Отблески этого пламени плясали в ее насмешливо прищуренных глазах, короткими всполохами озаряя смуглое внешне безмятежное лицо. Но нет, она не была безмятежна, и Шеннон это отлично видел, так как вот уже битый час не сводил с нее взгляда, заслужив чувствительный тычок под ребра от Джареда, который терпеть не мог, когда брат, со свойственной его натуре легкостью, смешивал профессиональное и личное. В категорию «личное» Шеннон записал свою находку сразу же, как только увидел. Ему нравилось в ней все. Ему нравилось, как она двигалась, пританцовывая на ходу и потряхивая черной гривой от переизбытка жизненной силы, преисполненная скрытой страстности, которая нет-нет, да и прорывалась в ее жестах и улыбке. Ему нравился ее голос, низкий, обволакивающий и согревающий откуда-то изнутри, словно дорогой бренди. Ему нравился прямой взгляд ее темных, экзотического разреза, глаз, которые она и не думала отводить, случайно встречаясь с его взглядом. И это абсолютное отсутствие притворства и присущего красивым женщинам кокетства ему, кстати, тоже нравилось. А она была красива, и Шеннон с каким-то ревнивым удовольствием намечающегося собственника отметил, что ее внешность не оставила равнодушным ни одного из присутствующих здесь мужчин, включая и ледышку Джареда, который искусно маскировал свой интерес напускной холодностью. Ну уж нет, бро, извини, но этот огонек не для тебя. Люби свою ангелоликую блондинку. Слабость Джареда к субтильным светловолосым девушкам была общеизвестна. Сам же Шеннон бестелесных созданий, состоящих исключительно из острых углов, которые выпирали там, где им вовсе не положено было выпирать, не любил, красоты их не понимал, в компании с ними отчаянно скучал и никак не мог взять в толк, что хорошего может быть в сексе с женщиной, которую приходится вначале долго искать в постели, а затем во время процесса все время опасаться, как бы ненароком чего-нибудь не сломать или не расплющить. Здесь с телом как раз все было в порядке. И не просто в порядке! Совершенство форм будоражило воображение, будило самые смелые фантазии, заставляя и без того горячую кровь быстрее бежать по венам. Да, любовь с ней обещала быть захватывающей, сулила откровение. В том, что это откровение непременно случится, Шеннон не сомневался ни на секунду. — Шен, я буду тебе безмерно благодарен, если ты уберешь с лица это придурошное выражение и начнешь смотреть, наконец, в объектив камеры, а не мимо, — слова Джея прямо-таки сочились ядом. — Мало того, что ты опоздал на пятнадцать минут — слышишь, Шен! — пятнадцать минут оплаченной, между прочим, из моего кармана фотосессии, так ты еще умудряешься запарывать кадр за кадром, потому что ворочаешь своей башкой не туда, куда надо! Шеннон с трудом отвел взгляд от объекта своего неподдельного интереса и взглянул на брата. Тот был зол. Не просто зол — кипел от возмущения. — Да, босс, — покладисто закивал головой Шеннон. — Понял, осознал, исправлюсь! Параноик чертов! Состояние постоянной неудовлетворенности результатами творческого процесса — мощный катализатор для Джея и сущее наказание для всех остальных. Положим, он, Шеннон, уже привык, но как эту соковыжималку терпят остальные, непонятно. Впрочем, в последнее время причин для прогрессирующей паранойи было предостаточно. Их выстраданный первый альбом завис в вакууме, лишившись после 11 сентября готовой обложки и постеров, а также и некоторых песен, признанных идеологически сомнительными. Боб долго убеждал вцепившегося мертвой хваткой в свое детище Джареда, что содержание, к примеру, «Revolution» в свете последних событий может быть превратно истолковано. Джей к пересмотру трек-листа относился жутко болезненно, что неудивительно, потому что в сам альбом было вложено невероятно много и получился он каким-то чересчур личным, что ли. Шеннон до сих пор не без внутренней дрожи вспоминал, как они писали его вдвоем: он — ударные, а Джаред — вокал и все остальные инструменты, так как ревниво отказался от участия в записи Мэтта и Солона. Этот опыт он запомнил на всю жизнь. Оставшееся время Шеннон послушно смотрел, куда следует, и делал какое следует выражение лица. Все завершилось бы гораздо быстрее, если бы Джаред активно не вмешивался в процесс фотосъемки, каждый раз после серии снимков бегая смотреть отснятое на мониторе ноутбука и что-то активно обсуждая с Аланом. Потом он возвращался, и все начиналось заново. Нет, он в самом деле наивно полагает, что если выставит на передний план всех остальных участников группы, а сам спрячется за их спинами да еще и отвернется вполоборота, то станет от этого менее узнаваемым и не будет отвлекать внимание на себя? Как ребенок, право слово. Эта зацикленность на том факте, что его голливудская популярность станет помехой музыкальной карьере, порой переходила все границы разумного. Шеннон вздохнул с непередаваемым облегчением, когда тягостная фотосессия, наконец, закончилась. — Я тебе нужен? — прямо поинтересовался он у Джареда. — Что? — тот оторвал рассеянный взгляд от монитора. — А… нет, сегодня – нет. — Тогда до завтра, — попрощался Шеннон и оглянулся. Девушка стояла немного поодаль, независимо сунув руки в карманы брюк, и смотрела на него. Шеннон непроизвольно, как всегда это делал в момент волнения, облизал губы и решительно направился к ней. Слегка прищурившись, она следила за тем, как он приближается, и по ее губам скользнула легкая, едва уловимая улыбка. Шеннон остановился в шаге от нее. Никакого волнения или смущения, лишь насмешливое любопытство на идеальном лице. Он протянул ей руку: — Поехали? Девушка вздернула подбородок, окидывая его оценивающим взглядом от макушки до носков ботинок, и Шеннону внезапно стало жарко. Да с чего он решил, самонадеянный индюк, что она вот так просто… В ту же самую секунду он почувствовал, как ее прохладные пальцы легли в его раскрытую ладонь.

***

Все получилось именно так, как он себе и представлял. Впрочем, нет, не так — сильнее, острее, ярче, словно 3D по сравнению с двухмерным изображением. Он весь извелся, пока мчался с ней на байке, спиной ощущая не только тепло прижатого к нему тела, но и волнующие выпуклости и изгибы этого самого тела, которые рождали в нем вполне естественный отклик. Поэтому, едва только они оказались у него дома, он не стал терять время даром. Молча сгреб ее в охапку и, почти отрывая от пола, напористо поволок свою добычу в спальню. Она и не сопротивлялась, что, впрочем, было вполне логично, лишь улыбалась его нетерпению. Возле самой кровати он притормозил. Крепко прижав ее к себе, он сдернул с ее головы бейсболку. И потрогал губами макушку. Ее темные волосы, гладкие и блестящие, собранные в низкий хвост, отчего-то не давали ему покоя с того самого момента, как он ее увидел, и ему все время хотелось потрогать, пощупать, погладить их. И еще просто прикоснуться к ней, своей кожей почувствовать ее кожу, вдохнуть ее запах, поймать звук дыхания. Она шевельнулась в его тесных объятиях, одной рукой обняла его за шею, а вторую сунула ему под футболку. Тонкие пальцы сжали кожу на его груди, а потом медленно отпустили. Он коротко выдохнул ей в волосы и легко опрокинул на кровать, всем своим немалым весом наваливаясь сверху. Кровь бушевала и бурлила, выкипая в жилах. Он неловко, путаясь и дергая, стащил с нее майку, под которой ничего не было, и собирался проделать то же самое с брюками, когда она как-то очень легко вывернулась из его крепкого захвата и оказалась сверху. Зажав его бедра твердыми коленями, она поерзала на нем, отчего он сдавленно ахнул, внимательно посмотрела ему в глаза, а потом медленно склонилась к его губам. Дальнейшее помнилось урывками, потому что жалкие остатки сознания, которые трепыхались в его голове, время от времени ее покидали. А когда возвращались, он чувствовал только невыносимо гладкую горячую кожу под своими пальцами, слышал частое опаляющее дыхание, и сам горел и дышал так же неудержимо и сильно, как и она. В такие моменты просветления он ощущал ее всю — стремительную, движущуюся, неукротимую — и стискивал зубы так, что больно становилось и челюстям и ушам, чтобы удержаться, чтобы не уйти в вираж раньше ее. Это отчего-то стало для него очень важным — чтобы вдвоем, чтобы вместе. А потом беспощадное цунами, от которого не было спасения, все-таки накрыло его с головой, закружило, все вокруг меняя местами, но в самый последний момент он успел почувствовать, что она — с ним, и с головой погрузился в бурлящий и грохочущий океан. …Когда, спустя бесконечно долгое время, волна отхлынула, оставив его бездыханного и обессиленного, он внезапно снова начал соображать. Что ждет его сейчас, когда улеглись гормоны и взыгравший адреналин? Неловкость, стеснение, раскаяние, поспешное прощание с торопливым холодным поцелуем в щеку? Он опасливо повернул голову, встречаясь взглядом с ее широко распахнутыми черными глазищами с едва заметными золотистыми точками. Все, что угодно, но только не стеснение и раскаяние были в них. Искры пережитого наслаждения, блаженная усталость и благодарность. Пушистые ресницы дрогнули, и она закрыла глаза. А он вдруг с изумлением понял, что так и не удосужился узнать ее имя, впрочем, как и назвать свое. И с удивляющей его самого торопливостью произнес: — Шеннон! Она тихо засмеялась и, не открывая глаз, придвинулась к нему, прижимаясь всем своим шелковистым гибким телом. Уткнувшись носом ему куда-то в шею, она ответила: — Алекс!