Ломая убеждения

      Чон Суа сидела на краю кровати, словно сгорбившись под тяжестью документа, который держала в своих руках. Листы слегка дрожали от напряжения её пальцев. Прямо перед глазами были результаты генетического анализа. Сухие цифры и графы, в которых заключалась судьба её семьи и новорождённого сына.       Катастрофа: 90% вероятность — бета.       Слова будто ударили под дых. Омега, которая так надеялась, что новорождённый мальчик — омега теперь смотрела на строки, которые ставили крест на её надеждах.       Комната была тихой, но это молчание не приносило облегчения. В углу под мягким светом лампы стоял прозрачный кювез. Там, среди белых пелёнок мирно спал её сын. Его крошечные ручки чуть вздрагивали во сне, грудь мерно вздымалась. Но Суа не смотрела на него.       Её глаза оставались прикованными к цифрам. Она словно боялась, что если поднимет взгляд, то увидит не младенца, а воплощение этих процентов. Сердце билось неровно, в голове звучал один и тот же вопрос: «Почему?».       Спустя пару часов проведать жену и сына пришёл Ханым, который ещё ничего не знал. Он аккуратно прошёл в палату и с любопытством взглянул на личико новорождённого сына.       — Какой он маленький и хорошенький, — прошептал альфа.       — Ничего в нём хорошенького нет, — прошипела женщина, и только сейчас мужчина увидел, что Суа сидела на краю постели, сжав руки в кулаки. Лицо её было перекошено от обиды и злости.       — Ты что такое говоришь? Это же наш сын.       — Посмотри результаты анализов. Зачем мне нужен такой сын?       Ханым начал внимательно изучать документы, которые лежали на кровати рядом с супругой, моментально мрачнея. Чонгук родился не омегой, как они рассчитывали, но, видимо, этого было мало, и судьба решила поиздеваться над ними вдоволь. Их сын родился бетой. А может быть, это наказание за жадность и алчность? Но при чём здесь этот несчастный мальчик? Альфа знал, что этот малыш явно не будет любимцем в их семье.       — Ты понимаешь, что теперь провал? — голос женщины был резким, почти шипящим. — Наследство дяди уйдёт твоему брату. Всё, Ханым. Потому что у нас родился бета!       Она резко встала, начав ходить по комнате, только раздражая этим своего мужа.       — Если бы ты был настоящим, сильным, доминантным альфой, шансов на это почти не было бы! Но нет… Теперь всё потеряно.       Ханым сидел молча, опустив взгляд. Каждое её слово било по нему больнее, чем удар. Он знал, что в их мире рождение беты считалось дурным знаком, проигрышем. Тем более сейчас для их семьи, от которой ждали наследника мальчика-омегу.       — Ты винишь меня? — тихо спросил мужчина, голос дрогнул.       — А кого ещё винить? — В глазах Суа мелькнула горечь. — Я — доминантная омега, я сделала всё, что должна. А ты? Ты не смог. И теперь этот ребёнок — наш крест.       Она махнула рукой в сторону кювеза, снова не взглянув на малыша.       Ханым невольно обернулся. Сквозь прозрачный пластик он увидел крошечное личико сына. Чонгук спал спокойно, не зная ни о наследстве, ни о позоре быть бетой, ни о том, что, не успев родиться, он уже не нужен родной матери. Потому что он не мальчик-омега, за которого дядюшка отвалит немаленькое наследство.       И вдруг сердце мужчины сжалось. Впервые он почувствовал жалость к ребёнку. Жалость и тихую боль. Ведь он понимал: мальчик никогда не будет по-настоящему любим в их доме.       Он наклонился вперёд, прикрывая лицо руками, и выдохнул, с трудом сдерживая ком в горле. Суа всё ещё говорила о потерянном будущем, но он слышал только ровное дыхание сына и думал: «Ты ни в чём не виноват, а уже наказан за то, каким родился».       

***

             — Что нам теперь делать, Ханым?       — Я не знаю.       — А должен знать, — прикрикнула омега, но тут же взяла себя в руки. — Мы должны получить это наследство.       — Наследство, наследство… Что ты запричитала с этим наследством, — разозлился Чон.       — А ты хочешь всю жизнь прозябать в этой нищете?       — Ты преувеличиваешь, мы не так бедно и живём.       — Но и небогато. Это тебе ничего не надо, а я хочу лучшей жизни. Ты же знаешь условия. Дядя ясно сказал: наследниками станет та семья, в которой родится мальчик-омега. Только так. Ни альфа, ни тем более бета. Только мальчик-омега.       Ханым тяжело вздохнул. Это так раздражало. Конечно, была и доля правды в словах супруги, но из-за этих денег она стала какой-то маниакальной. Каждое её слово звучало как петля, стягивающаяся на его шее.       — У нас есть преимущество. — Вдруг Суа резко повернулась к нему лицом. — Твой брат ещё не успел зачать ребёнка. Его муж даже не беременный! У нас есть шанс. Слышишь меня? Мы должны действовать немедленно, понимаешь? Немедленно! — в её голосе звенело напряжение.       — Ты с ума сошла? Ты родила несколько часов назад. Что ты задумала? Тебе нужно время на восстановление.       — Как только у меня всё заживёт, мы снова будем пробовать зачать.       — А что ты будешь делать с Чонгуком?       Она прошлась по комнате, остановилась у кювеза и, впервые взглянув на спящего Чонгука, произнесла то, что заставило Ханыма побледнеть:       — Мы можем оставить его здесь. Сказать всем, что ребёнок умер. Никто не узнает.       — Суа, ты с ума сошла? — голос Ханыма задрожал то ли от ужаса, то ли от злости. — Это же наш сын. Ты понимаешь, что говоришь?       — Понимаю. — Суа подняла на него глаза, полные злости и боли. — Если он останется, мы потеряем наследство. Всё достанется твоему брату. А с этим мальчиком-бетой у нас нет будущего. Скажем, что он не выжил. Всё просто.       Ханым шагнул ближе, тяжело сжав кулаки.       — Нет, — отрезал он. — Так не выйдет. Документы о рождении уже поданы. Адвокат дяди наверняка знает, что у нас сын и он бета. Если вдруг мы объявим о его смерти, начнутся вопросы. Подозрения. Расследование. Он копнёт глубже, и тогда мы точно всё окончательно потеряем.       Суа сжала губы, с яростью ударив ладонью стене.       — Получается, что мы обязаны держать этого мальчика при себе, хотя толку от него никакого.       В груди альфы всё болезненно сжалось от слов жены.       — Он мой сын, — тихо, но твёрдо сказал Ханым, — я не откажусь от него. Никогда.       В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием младенца.       Ханым посмотрел на сына. Маленькое тельце лежало под одеялом, сжимая крошечные пальчики в кулачок. И сердце его болезненно сжалось: он слышал страшные слова жены, но никак не мог согласиться с ними.       Он понимал, да, наследство висело над ними как условие, как проклятие, но за прозрачным пластиком спал не «ошибка» и не «бремя», а его ребёнок.       

***

      После разговора с мужем Суа словно поставила между собой и ребёнком ещё большую невидимую стену. Приехав в чоривон, она почти не подходила к кроватке Чонгука, не смотрела на маленькое личико сына и уж тем более не брала его на руки. Её движения были холодными и отстранёнными, будто Чонгук был не её плотью и кровью, а чужим младенцем, случайно оказавшимся рядом. Словно больной блохастый котёнок, которого подкинули ей под дверь.       Медперсонал заметил это сразу. Жалко ли им было Чонгука? Безумно! Каждое кормление проходило без участия матери: ребёнку давали готовые смеси из маленькой бутылочки, аккуратно приподнимая его головку и проверяя, чтобы он не захлебнулся. Мальчик тянулся к любому прикосновению, цеплялся к пальцу медсестры или медбрата крошечными ладошками, но мать оставалась в стороне.       — Может, попробуете сами подержать малыша? — осторожно предложил один из медбратьев.       — Нет, — сухо отрезала Суа, даже не повернув головы. — У него всё есть. Делайте, всё, что положено.       «А ты делаешь то, что положено матери?» — подумал про себя парнишка.       Так проходили первые дни малыша: чужие руки кормили, переворачивали, поправляли одеяло, а мать оставалась рядом, но словно вне этого всего. В её глазах не было ни нежности, ни любопытства, только холод, от которого всех пробирало.       Ханым видел это и молчал. Он замечал, как сын тянулся взглядом, когда в комнату входила мать, но не получал отклика. И каждый раз в груди альфы нарастала боль за маленького сына, который с первых дней жизни уже был лишён самого главного — материнской любви.       

***

      Примерно через две недели после рождения Чонгука Ханым шёл по ночной улице к дому, уставший до ломоты в плечах. В груди стояла тяжесть, будто каждый вдох был камнем. Всё это время в его голове звучали слова Суа: «Я бы отказалась от него, если бы могла».       Он тихо открыл дверь, чтобы не разбудить детей. В гостиной горел ночник. Тэджин, их шестилетний сын-альфа, уснул прямо на диване, обняв игрушечную машинку. В соседней комнате мирно сопела Хана, двухлетняя девочка-омега. Ханым остановился в дверях и долго смотрел на них.       Он вспоминал Суа, какой она была раньше: гордая, упрямая, но живая, искренняя. И какой стала теперь: холодной, ожесточённой, словно наследство дяди высосало из неё всё человеческое. Ханым знал, что она никогда не простит судьбе того, что её истинный альфа отвернулся от неё. Когда они встретились, тот был уже в браке с любимым омегой и не рискнул разрушить семью ради неё. Суа осталась с пустотой и яростью внутри, которые прятала за браком с Ханымом.       Их союз изначально был нелепым. Доминантная омега и рецессивный альфа. Они никогда не были истинными друг для друга, но пытались построить что-то похожее на семью. Пытались ради детей, ради будущего. А теперь всё словно рушилось.       Дядя с его жестоким условием окончательно отравил их брак. Сделал из Суа стерву, а из него — безвольного свидетеля её ненависти и отчуждённости к собственному сыну.       Ханым посмотрел на спящих детей и почти шёпотом произнёс:       — Прости меня, Чонгуки. Прости, что твоя мать никогда не сможет тебя принять и полюбить. Я не знаю, какой у тебя будет жизнь, но ты мой сын. И я сделаю всё, чтобы у тебя была хотя бы капля тепла. Хотя бы от меня.       Он опустился на колени у дивана, поправил одеяло на Тэджине и впервые за долгое время позволил себе тихо заплакать.       

***

             Первые месяцы жизни Чонгука в доме стали испытанием для всей семьи.       Суа почти не подходила к малышу. Если и брала его на руки, то с таким недовольным лицом, будто лимонов объелась. Чаще она передавала заботу о ребёнке няне.       Чонгук был тихим ребёнком. Он редко плакал, словно чувствовал, что криком не добьётся материнской ласки. Когда же плач становился сильнее, первым к нему шёл Ханым. Он сам учился менять пелёнки, кормить из бутылочки, укачивать сына на руках. Часто по ночам он сидел у колыбели, прижимая младенца к груди и тихо нашёптывая слова, которые никто не слышал.       Тэджин, старший брат, относился к Чонгуку настороженно. В свои шесть лет он уже чувствовал, что мать смотрит на младшего с презрением. Иногда мальчик подражал её холодности, но чаще всё же проявлял любопытство, заглядывал в колыбель и говорил:       — Папа, а он когда заговорит? А он будет со мной играть?       Хана, кажется, вообще не обращала на младшего брата никакого внимания, точь-в-точь копируя поведение матери.       Суа в это время всё чаще напоминала мужу о новом зачатии. Для неё существовал только будущий ребёнок, который мог обогатить их семью. Чонгук же становился невидимкой в её глазах.       Прошёл всего месяц после родов, когда тест показал снова две полоски. Суа снова забеременела. Женщина восприняла это как победу. Будто судьба дала ей второй шанс, шанс исправить «ошибку» и родить «правильного» ребёнка. В семье брата Ханыма пополнения до сих пор не предвиделось, что радовало Суа ещё больше.       С того дня её настроение резко изменилось и не в лучшую сторону. Теперь каждое утро начиналось с её требований: свежая еда, особое внимание, забота и покорность.       Она всё чаще говорила:       — Ханым, зачем ты тратишь время на этого ребёнка? Лучше позаботься о будущем. Этот не принесёт нам ничего, а новый малыш может изменить всё.       Ханым пытался возражать, но слова застревали в горле. Он был рецессивным альфой, привыкшим подчиняться. Напор жены был слишком сильным: холодный взгляд, резкие фразы и постоянные упрёки давили на него. Он чувствовал себя виноватым, будто бы был обязан выполнять все её требования и прихоти.       И постепенно его руки, которые прежде так часто держали Чонгука, начали реже тянуться к сыну. Он всё чаще уходил за покупками для беременной жены, выполнял её указания.       Чонгук словно чувствовал это. В колыбели он лежал тихо, не плакал, только иногда ворочался и агукал. Малыш ждал, когда же отец подойдёт, но всё чаще к нему приходила только няня. Меняла пелёнки, кормила смесями и укачивала. Без колыбельной, без любви, просто выполняя свою работу.       Ханым же изредка пробирался ночами в маленькую комнату Чонгука и, глядя на сына, тихо шептал:       — Прости меня, сынок! Я не могу быть рядом так, как должен. Но я всё равно люблю тебя.       Он понимал: его забота о Чонгуке уходит, растворяется под тяжестью требований жены, но силы противостоять Суа не было.       

***

      Четвёртые роды омеги прошли очень тяжело, но всё закончилось благополучно. На свет появился мальчик-омега. Его назвали Сынук. Суа сияла от счастья впервые за долгие годы: теперь у них был тот самый ребёнок… «Правильный».       Почти сразу после рождения Сынука адвокат дяди признал право Ханыма на состояние. Состояние было немалым: дом в хорошем районе Пусана и деньги, которые гарантировали детям будущее. Суа словно ожила. Она носила младенца на руках, не отрываясь, прижимала к груди и почти каждую ночь спала с ним рядом. В её глазах был восторг, и впервые Ханым увидел её улыбку, не полную злости, а настоящую, мягкую и счастливую.       Сынук стал любимцем семьи. Все разговоры, всё внимание, все силы — к нему. Даже Тэджин и Хана ощущали, что в доме появился «главный ребёнок».       Чонгук же всё больше уходил в тень. Он рос тихим и незаметным. Единственным, кто уделял ему внимание, стал новый нянь. Молодой мужчина-бета, который никогда не сможет иметь собственных детей. Он, как никто другой, понимал Чонгука. Хансоль с нежностью ухаживал за мальчиком, окружая того вниманием и заботой. Он носил его на руках, вставал к нему по ночам, укачивал, гладил по волосам и шептал тихие песенки. Для маленького Чонгука он был самым надёжным и тёплым человеком, почти отцом.       Суа впервые заметила эту привязанность, когда маленькому бете исполнилось три года. Чонгук часто тянулся к Хансолю, крепко обнимая его за шею и улыбаясь во весь рот. Женщине это очень не понравилось. Злость разливалась внутри неё. Какого чёрта этот бета себе позволял? Он никто Чонгуку, а ведёт себя с ним так, будто он его родил.       Омега начала пристально следить за Хансолем. Само присутствие этого мужчины неимоверно раздражало её. Спустя пару недель она позвала бету и надменным лицом объявила:       — Думаю, нам больше не понадобятся твои услуги. Я вижу, что мальчик слишком тянется к тебе. Это неправильно.       — Неправильно? — растерянно спросил бета. — Он просто ребёнок, Суа-щи. Он ищет любовь и тепло. Вы же видите, что он нужен мне так же, как я ему.       — Это ещё одна причина, почему ты больше здесь не останешься.       — Но это жестоко и подло в первую очередь по отношению к нему. Вы же не любите его, тогда позвольте, чтобы я любил его за вас.       — Ты забываешься. Я его мать и лучше знаю, как будет правильно для него!       — Мать? Правильно? Да вы его даже по имени не называете. Он для вас мальчик, ребёнок, бета. За все эти годы вы не оставались с ним дольше, чем на десять минут.       — А это уже не твоё дело.       Хансоль сжал кулаки, сделал шаг вперёд. Голос его дрогнул, но в глазах стояла решимость.       — Тогда отдайте его мне. Позвольте забрать Чонгука с собой. Он имеет право быть любимым. Я воспитаю его как собственного сына. Дам ему то, чего он у вас никогда не получит — заботу, ласку, семью, которая любит его, а не терпит.       Суа прищурилась, словно слова беты укололи её самолюбие.       — Забрать? — насмешливо произнесла омега. — Ты думаешь, я позволю, чтобы кто-то вроде тебя воспитывал моего… Его?       — Суа, посмотрите на себя, — практически умолял мужчина. — У вас ещё есть трое детей. Вы их любите, а Гуки даже не замечаете. Я вижу, как вы на него смотрите. Равнодушно, будто он обуза. Но он ведь не виноват в том, каким родился! Он заслуживает больше, чем холод и пренебрежение. Позвольте мне… Я обещаю, он никогда не почувствует себя чужим рядом со мной.       Слова Хансоля прозвучали слишком честно, слишком прямо. На миг в глазах Суа мелькнуло сомнение, тень раздумья. Она действительно знала, что ребёнок ей не дорог, что он чужой среди её семьи.       Но тут же губы её скривились в холодной усмешке.       — Вот ещё, — прошипела она ядовито. — Сделать тебе такой подарок? Ты думаешь, я настолько проста? Нет, Хансоль. Чонгук мой и будет жить в моём доме.       — Ты губишь его! Он не заслуживает такого.       — Хватит! Забирай свои манатки и уходи. Ты уволен.       — Но…       — Убирайся, я сказала, пока не вызвала полицию и не обвинила тебя в попытке похищения.       — Что?       — Что слышал.       — Вы ужасный человек, Суа-щи. Придёт день, и вы заплатите за всё, что творите.       Хансоль ушёл в тот день, оставив маленького Чонгука, который тянулся к нему и плакал, не понимая, почему любимый Соли больше не берёт его на руки.       Мужчина вышел за ворота дома Чон с тяжёлым сердцем. Он держал в руках небольшую сумку со своими вещами, но она казалась ему пустой, потому что самое главное он оставил там, за этими стенами.       В ушах всё ещё звучал детский голос:       — «Соли! Соли!».       Бета закрыл глаза, чувствуя, как полились горькие слёзы. Он так сильно полюбил Чонгука. Как он теперь будет жить без этого чудесного мальчика? А ещё бета чувствовал, что предал ребёнка. Что оставил того, кто нуждался в нём больше всего на свете.       Слёзы катились по лицу, но облегчения не было. Потому что хуже всего для Хансоля было одно: мысль, что Чонгук останется без тепла и любви. Что его маленькое сердце будет расти одиноким и разбитым.       И он ничего не мог сделать. Сейчас он ничего не мог сделать. Бета ещё не знал, что через несколько лет они встретятся вновь, и Чонгук изменит его жизнь, заполняя её светом и счастьем.