Под небом, под звездами

Помолвку мистера Страшилы и мисс Базуки отпраздновали, конечно же, сексом. А может, это был секс от растерянности. Секс от стресса. Секс «мы вообще не понимаем, что происходит, потому отвлекаемся на что-то привычное и понятное». Для одного «привычного и приятного» нужно было оформлять визы и охотничьи разрешения. А для другого не нужно было ничего, кроме губчатого настила в особняке Таллей. Такие напольные покрытия создавали из мертвых обжор. В каком-то смысле это напоминало допотопные медвежьи шкуры. Или почившие кораллы и раковины моллюсков, которые туристы разбирают на браслетики... Только останки обжор, в отличие от кораллов, были нежными, мягкими и восхитительно пружинили под руками, коленками и спиной. Иногда мистер Слинг размышлял, что полы во множестве домов теперь устланы миллионами трупов. А еще – о том, что после нового армагеддона эти существа-батуты, существа-матрасы, существа-подстилки, жадно всасывающие донную рыбу и крабов, не попадут в новый мир. – За вас! – За вас! Подняли бокалы. Засмеялись. Они решили обвенчаться в день, когда Международный комитет по безопасности назначил дату снятия слепков. Миру не грозил конец света. Скорей всего, даже миру их детей он не грозил. Но в этом было что-то животное, что-то… инстинктивное. Точно так же нас ужасает изображение торнадо на полотне кинотеатра, в то время как на улице – жара и ни намека на ветер. Миру не грозил конец света… но миллионы пар вдруг решили, что, В СЛУЧАЕ ЧЕГО, из Врат Гафа хотят выйти уже под ручку и женатыми. Никаких гарантий, что Врата будут учитывать семейное положение и выпускать каждой твари по паре, как Ной со своего ковчега, разумеется, не было. – Вы давно к этому шли, – сказал Энцо, следя за тем, как пузырьки шампанского карабкаются вверх по стенкам бокала. – Двое детей, общий дом… Таллула растерянно улыбнулась. Они честно пытались отпраздновать нормально. С родителями. С детьми. В семейном гнездышке, которое много лет назад обустроили в престижном районе Иплока. Но потом сбежали с собственной вечеринки, как преступники. Как школьники, прихватив пару бутылок спиртного, блестя глазами, запрыгнув в тачку Энцо и рванув в особняк Таллей. Шел дождь, и асфальтные ленты дорог разматывались в сером мареве – влажные, скользкие и густо черные. Совсем как шкура рыбня. – Мы тут обсудили… – сказал Гай, уставившись в окно. Там не было ничего, кроме стены дождя. Стекла его очков запотели. – Мы не хотим, чтобы ты думал, что между нами что-то изменится, – закончила за него Таллула. Их глаза были странными. Их одежды – чернильно-черными, и только для Энцо это было нормой. Поднявшись на балкон, он стянул смокинг и камербанд, расстегнул и бросил на пол галстук-бабочку. Взлохматил ладонью жесткие, уложенные гелем волосы. Верхняя смотровая площадка в его крыле была целиком устлана шкурами обжор. Как раз для таких случаев. Прозрачный фильтр-навес не пропускал дождь: мокро не было, но воздух был напоен влагой, свежестью и запахами летних цветов. Таллула сбросила туфли (черные, лаковые, на безумном каблуке), и по щиколотки погрузилась в тело обжоры. Совсем как в шкуру трофейного оленя или волка. На ней были чулки в сеточку и черное платье с высоким, облегающим воротником. Золото украшений сделало тяжелыми ее пальцы, тонкие запястья и предплечья. Широкое колье лежало на ключицах, два других обхватывали шею, сверкая драгоценными ошейниками поверх горловины платья. Крупные золотые серьги оттягивали мочки ушей. Блестки веснушек слабо мерцали в полумраке: гроза разыгралась нешуточная, небо потемнело, и только тут, под фильтр-навесом, можно было не бояться ни косых струй дождя, ни ударов молнии. – Бушует… – пробормотала Таллула. Остановилась у перил, положив на них тонкие смуглые руки. Гай Гаррота в честь помолвки был образцово-показательным скинхедом. Костюм-тройка с платочком-паше, сложенным, как маленькая золотая роза. Серый жилет с шелковой спинкой. Очки без диоптрий в крупной оправе. Только колечки в ушах да татуировки на предплечьях (едва зайдя в дом, Гай тут же сбросил пиджак и закатал рукава) разрушали строгую картинку. Делали ее острой и вкусной, как запах озона после грозы меняет воздух в лесу. Все разулись. Выпили, но совсем по чуть-чуть. Испытывая странное чувство (их слова – вранье! помолвка все изменит!), Энцо притянул к себе Таллулу, и та ответила с жаром, вспыхнув щеками и прижимаясь бесстыже бедрами и животом. – Моя прекрасная девочка, – сказал Энцо, соскользнув ладонью по её спине – сперва в ложбинку позвоночника, осязая тепло смуглого мягкого тела сквозь ткань. Потом ниже, к краю платья. Внизу подола нашелся язычок черной молнии. Гай Гаррота уселся на мягкое напольное покрытие, широко раскинув колени, отстраненно глядя на подернутые туманом холмы. Таллула льнула к Энцо, смотрела пьяными глазами, прогибаясь под его ладонью и сбито дыша. Тот поймал язычок застежки, потянул его, расстегивая платье снизу вверх, обнажая обтянутые чулками бедра, кружевные ленты подвязок и упругость ягодиц. Смял правую – медленно, но жадно, захватывая в кулак и оставляя следы от пальцев. Таллула засмеялась, отчетливо заводясь и слегка краснея от бесстыжих прикосновений. Трусиков на ней не было. Энцо не сдержался и, не отрывая взгляда от ее рта, подался вперед и поцеловал в губы. Уложив спиной на упругий то ли ковер, то ли постель, языком раздвинул их – теплые и податливые, проникая в рот чужой невесты, изучая влажную упругость нёба и мягкость языка. Наконец отстранился и взял за бедра, переворачивая её на живот. Таллула с готовностью перевернулась. Прильнула к Гаю, опустив голову на его бедра и расстегнув ширинку. Крупная ладонь Гая легла на ее голову, зарылась в волосы, и он усмехнулся, из меланхолично-задумчивого громилы вновь становясь собой: раскованным, развязным, готовым на любое, даже самое экстремальное приключение. Энцо расстегнул рубашку, ощущая, как к коже прилил знакомый жар. Раскрасневшись, опустился на импровизированную постель животом, смахнув полурасстегнутое платье и позволив складкам улечься на пояснице Таллулы. Склонился, прикусил её левую ягодицу, оставив след от зубов; потом прихватил пальцами ляжки, потянул в стороны, открывая гладко проэпилированную промежность – и розовую влагу лепестков между внешними губами. Пока Таллула изучала ртом мощный, крепко стоящий хуй жениха, Энцо склонился к ее ляжкам. Медленно, с удовольствием раздвинул языком набухшие складки, лаская сперва их, а потом соскользнув выше – туда, где всё тоже очень гладенькое и податливое, если надавить кончиком языка. Таллула простонала. Пахла она во всех местах одинаково – сладкой-пресладкой туберозой с миндалем и каплей мускуса. Энцо ласкал ее языком, добавляя все больше слюны; накрыл ягодицы ладонями, тиская их, слегка поглаживая пальцами. Спустился ниже – до чулочных резинок; скользнул ногтями по нейлоновым переплетающимся нитям, возбуждаясь от этого, уже не просто вылизывая – пытаясь трахнуть языком, проникая глубже, потом выскальзывая и снова исследуя каждую складочку кожи, каждую чувствительную точку. Всегда любил делать это членом – гладить липкой от лубриканта головкой, водить вверх-вниз, от мягких приоткрытых губ к расслабленному, жаждущему случки очку. Таллула была очень дрянной, но о-о-о-очень раскованной девчонкой. Обхватив ладошкой член Гая, упоительно его сосала, сверкая глазами, втягивая в щеки – а потом обернулась, метнув на Энцо обжигающий взгляд: – Блядь, да трахни меня уже! Голос с хрипотцой. Ладони Гая, мнущие ее грудь сквозь платье. Золото украшений. Золото веснушек. Золото звонкой, пустой тишины. Под шорох дождя Энцо привстал и потянулся к своему ремню. Расстегнул штаны, спустил их по бедрам, вытаскивая из-под трусов окрепший член. Нашел в кармане полуиспользованный тюбик лубриканта. Навалился на тонкую спину Таллулы, пристраиваясь, легко вбиваясь в ее зад. Она дрожала, вся сомлевшая, одуревшая от удовольствия, слабо ахающая время от времени, пряча в бедрах Гая заалевшее лицо. Энцо поймал ее поперек талии и помог приподняться, сильнее насаживая на себя тугой задницей. Усмехнулся, почти уткнувшись носом в маленькое ушко, оставив на тяжелой серьге запотевший след от дыхания. Медленно тронул языком, ощущая сладкую сливочность туберозы и прохладу золота. Все это время почти не двигал бедрами, введя член до середины, давая Гаю время раздеться и выпустить на волю не только член, но и мощные, тяжеленные яйца. Они подняли Таллулу легко – в четыре руки, словно не замечая ее веса, не замечая задравшегося платья и отрывистых стонов. Гай вошел в нее спереди, раздвигая липкую мягкость лепестков, и смазки было столько, что тюбик уже не понадобился. Пару минут они двигались вразнобой, ощущая друг друга и притираясь членами сквозь тонкую, чувствительную плоть. Устраивать бешеное родео никто не спешил – Таллулу осваивали не впервые, с философской размеренностью людей, которым некуда спешить. Их дрянная девчонка уже точно не сбежит. Не с двух хуев так точно. Потянувшись через плечо Таллулы, Энцо нашел губами приоткрытый рот Гая; его колкую двуцветную бороду, его настойчивый язык. Потом опустил башку, прихватил Таллулу зубами под собранными волосами, оставляя розовый слабый след. Неторопливо двинул бедрами, вводя член глубже... толкнулся снова, и еще, и еще, размашисто обхаживая со спины – и Гай тоже ускорился, вгоняя член по самые яйца. Таллула стонала в их руках: тихо и протяжно, с томной хрипотцой, то крупно вздрагивая, то елозя рукой внизу живота в упрямой попытке поласкать себя… то забывая об этом, и без того переполненная удовольствием. Энцо задвигался ритмично, стискивая челюсти, жалея только об одном – что руки сейчас заняты, и нельзя снова скользнуть по обтянутому сеточкой бедру. Сжать, зацепить ногтями черные нейлоновые перемычки... Представил, как они выглядят со стороны. Не новички, не аматоры, пробующие неловкий первый секс втроем. Он выбрал себе идеальных людей; самых горячих, самых охуенных, умеющих так отдаваться, что на одно это можно сдрочить руки до крови. У них никогда не было жестких ролей. Громила Гай мог дать в жопу так же легко и без комплексов, как и его темнокожая подружка. А она, в свою очередь, не постеснялась бы выебать Энцо двусторонним дилдо без ремешков, согнутым вдвое, упругим, туго схваченным мышцами её влагалища. Энцо закусил губу, слушая дождь и ощущая, как постепенно накрывает. Как предвкушение перетекает в сладкую, щемящую истому; а потом – в нетерпение, жгучее, почти яростное. Как оно отдает в яйца, переполняет член, накапливается, словно опасный токсин, в каждой клеточке, каждой дрожащей от напряжения мышце. Словно каждое прикосновение этой парочки, каждый их поцелуй и каждый раз, когда они брали друг друга за кончики пальцев, или зажимали в подворотне, когда говорили друг другу «люблю», или бухали вместе, или орали на чьем-то концерте, или готовили завтрак голышом, или убегали от переломанных, перестроенных Вратами тварей, или тащили друг друга сквозь тропический лес, сцепляя зубы, перетягивая бинтами рваные раны, или любили друг друга вот так – жарко и шумно, со стонами, рискуя разбудить весь особняк, – словно все это складывается, спрессовывается и вызревает. Словно все эти отношения умещаются в одну секунду – как триста ангелов на блядском острие иглы, – и это острие тебя касается, осеняя многокрылой ангельской благодатью. Энцо не выдержал и закричал, сипло и сорванно, не заметив, как капли слюны попали на волосы Таллулы. И, кончив, едва удержал ее на весу.

* * *

Может, – подумал он отстраненно, сняв рубашку и развалившись на белом мягком покрытии, – и впрямь ничего не изменится? Таллула валялась рядом в одних чулках и болтала ногами. Они с Гаем целовались. Дождь прошел, и Энцо, поднявшись, совершенно голый, с подрагивающими от усталости мышцами, подошел к деревянным перилам. Из бассейна на него смотрел рыбень. Следил пустым своим, лупоглазым взглядом; потом развернулся и нырнул. – Что, опять подглядывал? – спросила Таллула. – Да вряд ли, – сказал Энцо. – Дождь закончился. Наверное, вынырнул подышать… А потом, подумав, обернулся и спросил: – В смысле – «опять»? Таллула расстегнула пояс чулок. Быстрыми, привычными движениями открепила подвязки. – О, – сказала она. – Он каждый раз пялится, не замечал? Когда мы позавчера трахались в шезлонгах у гостевого бассейна… Или когда Гай мне отлизывал неделю назад на балконе второго этажа… Воздух вдруг показался Энцо слишком свежим, даже холодным, и он захотел уйти в дом.

* * *

До снятия слепков оставалось несколько месяцев. Было бы очень иронично, – подумал мистер Слинг, – до этого момента не дожить. Они вернулись в Нуар-Нуду в середине осени, всё такие же надменные и самоуверенные, и повергли проводника в ужас. Тот привычно держал рукой шляпу, чтобы ее не сорвало вихрем от винтов синхроптера, смотрел заплывшими щелками глаз и предупреждал… предупреждал… Не зря предупреждал. У болотных пузырей начался сезон спаривания. Из потаенных укрытий в синее небо Нчеба поднимались серые, полные газа и кислоты шары. Перед началом спаривания пузыри отлавливали жертву по размеру, заглатывали и переваривали живьем, а потом, насытившись, приступали к брачным играм. Правильной техникой охоты было вычислить местонахождение твари, всадить заряд из базуки и смотреть, как красиво она горит. Опционально – не сжечь при этом лес. Лес они не сожгли. А вот болотных пузырей в этот сезон поднялось столько, что легкой охоты не получилось. Пойди они не втроем… Присоединись к группе хотя бы из десяти человек… – Состояние стабильно тяжелое! – Первая отрицательная… – Успеем до Иплока? – Чтобы растрясти его на роптере так, что потом позвонки не соберут?! Мистера Слинга отшвырнуло взрывом. Неудачно. Постоянная тошнота, постоянная боль, постоянная неспособность согнуть пальцы правой руки – все это казалось дурным сном, и только уколы отправляли его в сон хороший – безоблачный, без эротических фантазий, светлых моментов детства и прочей ванильной хуйни. Это было ровное, гулкое забытье. В такие моменты мистер Слинг чувствовал себя телом, ждущим открытия Врат. Пустой оболочкой, которой еще предстоит вспомнить, в чем ее смысл. Придя в сознание в клинике Мзунгу, первым делом он попросил сигарету. Сейчас мистеру Слингу было не до будущего подводного состязания. Сейчас ему просто хотелось жить. И курить.

* * *

Рефаим Талль был очень занят, потому не нашел времени навестить сына в больнице. Энцо, честно говоря, его не винил. Он бы тоже предпочел провести время где угодно, кроме госпиталя Святой Антонии. Та сигарета была его единственным срывом. И, как шутил Гай, его путевкой в жизнь. Нейрохирург был хорош: чувствительность в руке полностью восстановилась. Предстояло много месяцев приема лекарств и физиотерапии, но Энцо знал главное: его планам на Вьюна ничего не угрожает. К зиме он будет в форме, чтобы надрать рыбню задницу. Когда Энцо вернулся в особняк, горничные, телохранители и повара встречали его чуть не с оркестром. По собственной инициативе, – отстраненно подумал Энцо. Похоже, Лоренцо Талль был не худшим из балованных богатеньких ублюдков, с которыми им случалось работать. В то, что пышное приветствие было делом рук занятого отца или равнодушной матери, Энцо не верил. С мамой они встретились в столовой, расцеловались в щеки, но взгляд ее был обращен внутрь. Благотворительные балы, показ мод в Эймфорде, открытие парка аттракционов в Ашиторе. Возможно, она была не в курсе, что недавно ее сын боролся за жизнь на столе нейрохирурга. Энцо не стал ее огорчать. В комнате он долго смотрел на разложенные ласты, плавки, маски и трубки для дыхания. Все это казалось ненужным. Взяв моноласт, Энцо голым, как был, спустился к бассейну. С телесного цвета нейропротекторными «заплатками» на шее, плече и позвоночнике. С обритой, потихоньку обрастающей заново головой. Рыбень вынырнул – и погрузился обратно. Словно не узнал. А может, отвык за эти пару месяцев и решил не здороваться? Потом черная лента скользнула через весь бассейн – и Вьюн выпрыгнул на охлажденный дождями песчаник, выкатил свой глянцево черный мягкий бок и впился в Энцо жадным взглядом. Морщина между его бровей была такая естественная, такая взволнованная, что Энцо захотелось притянуть его к себе – совсем как человека! – обхватить за плечи и похлопать по спине. И сказать: ну все, все! Я в порядке. Теперь все будет хорошо. Он не стал этого делать. Рыбни не любили фиксацию, даже если ее совершали знакомые люди. А объятия – это… – Ты жить, – сказал Вьюн. В его голосе Энцо почудилось страшное, титаническое облегчение. Длинное лицо Вьюна обмякло, а потом расцвело. Щеки уже не были такими запавшими, а скулы – такими острыми, как в их первую встречу. Конструкция на руке выглядела тяжелой и странной. Доктор Абель возлагал на нее большие надежды. Киперы подтвердили: ни разу за два месяца рыбень не отказался от процедур и не пытался сломать спицы. – Живой, – Энцо кивнул. Уселся на бортик бассейна, испытывая странное, будорожащее чувство от своей наготы. Перед кем стесняться? Перед огромной рыбиной, которая только и может, что бездумно пялиться на человеческий секс? Моноласт сел на ноги, как влитой. Энцо соскользнул в воду, привычно замедляя дыхание, пуская волну бедрами, икрами и ступнями. Рыбень, помедлив, почти без брызг погрузился за его спиной. Какое-то время плыл рядом; один раз поднырнул, пройдясь развевающимся, мягким как шелк гребнем по голому члену и кудрявому лобку Энцо. Потом вдруг прижался; обвил черным муреньим хвостом, словно решив утопить, и Энцо обхватил его руками, забыв все правила, зажмурившись и прижавшись бритой башкой. Вьюн ткнулся в ответ, и Энцо ощутил, как острые зубы-иголки легко сжались на его плече. На его бицепсе. Потом – чуть выше, на шее… Ни в одном из мест рыбень не продырявил ему кожу. – Думать, ты не прийти, – сказал Вьюн, когда они сидели на бортике, отдыхая и баламутя воду хвостами – живым, покрытым липкой слизью, и пластиковым, как у мультяшной русалки. – Я влип в передрягу, – признался Энцо. – По своей глупости. Хотел спросить: ты скучал по мне? Ты скучал по мне?! Энцо проглотил вопрос, как проглатывают рвоту, уже дошедшую до горла, но не успевшую выплеснуться. На языке осталась привычная дрянная кислота. – Меня спасли друзья, – сказал Энцо. И ничего не почувствовал. С таким же успехом его мог спасти потеющий проводник в шляпе, с заплывшими глазами-щелочками и проблемами из-за капризных богатых господ. – Друзья делать тебе хорошо, – заметил рыбень. Энцо повернулся. В короткой фразе ему почудилась странная двусмысленность. – Там, – рыбень махнул рукой в сторону холмов, подразумевая, очевидно, джунгли Нуар-Нуду. Потом помедлил, указал рукой уже чуть более вяло – вверх, на устланную шкурами обжор смотровую площадку. – Там… Прошло два месяца. «Он каждый раз пялится, не замечал?..» Энцо вдруг каждой клеточкой, каждым волоконцем, нервным и мышечным, ощутил пронзительную свою наготу. Это было нелепо: припереться сюда без плавок. Но еще нелепее сейчас было смутиться и прикрыть рукой мягкий хуй. Сдержав первый порыв, Энцо указал взглядом вверх, на смотровую площадку. Потом спросил, ощущая, как по плечам бегут холодные мурашки: – Ты понимаешь, чем мы там занимались? – Я понимать, – сказал рыбень. Потом ощерился, и впалые его глаза стали странно веселыми и блестящими. – Ебля. Трах. Слово «секс» было тяжеловатым для его связок. Почему-то Энцо ни на секунду не усомнился, что рыбень знает и его. Холодные мурашки превратились в страшный, сковавший тело озноб. Как будто ребенок – маленький ребенок, который ничего не должен в этом понимать, – знал слишком много. – Кто тебя научил этим словам? – спросил он. В том, что взрослый рыбень умел спариваться с себе подобными (и наверняка делал это не раз – до того, как его отбили от стаи), Энцо не сомневался. Энцо сомневался, что рыбням для любовных игр были нужны корявые человечьи слова. Вьюн оскалился, и блеск его глаз стал сухим, подозрительным. – Нет одежды, – сказал он спокойно, проигнорировав вопрос. Энцо ощутил: если он сделает сейчас хоть одно движение, ему зубами-крючками оторвут хуй. А может, руку. А может, голову. Полчаса назад они плавали вместе, свиваясь клубком, переплетаясь хвостами – живым и искусственным, – а сейчас рыбень смотрел на него, как дикий зверь смотрит на заклятого врага. На того, кто тыкал в него сквозь прутья клетки раскаленной кочергой. – Ты тоже хотеть меня? – сипло спросил Вьюн. И Энцо каждым дюймом кожи, каждой извилиной своего глупого, глупого мозга вдруг понял, что агрессия рыбня адресована не ему. Не его мутным ксенофилическим снам. Не его стыдным фантазиям, из-за которых он пришел сюда голым – словно рассчитывая, что Вьюн, соскучившись за два месяца, как-то по-особому его поприветствует. Медленно, не делая резких движений, Энцо втянул ноги на бортик и принялся отстегивать моноласт. Упругие ремни скользили под пальцами. Руки тряслись. «Мон амур! Это ты! Я думал, что больше тебя не увижу!» Брутальная мужская красота. Ямочки на щеках. Развевающиеся волосы… «Мон шер, неужели ты не узнал меня?!» Изнывающая от ревности жена, способная выбросить беззащитного, покалеченного рыбня туда, где он сдохнет, не найдя пищи и помощи. «Там были все удобства! Углекислый газ… ультрафиолет…» А еще – странные рельсы и крепежи, которые так не понравились Таллуле. «Ты тоже хотеть меня?» Энцо прижал тыльную сторону запястья к лицу. Его тошнило. Рыбень сидел на бортике с прямой спиной, напряженный, и лопатки его выпирали. Пасть не была оскалена. Губы – поджаты в неопределенности. Вьюн смотрел, смотрел… что хотел высмотреть? Что все люди, держащие его в банках, бассейнах, вольерах с перегонками – одинаковые? – Он тебя насиловал, – пробормотал Энцо. И случилось то, чего он сам от себя – прожженный охотник, гедонист и развратник, богатенький сынок, одуревший от вседозволенности, – никак не ожидал. Внутри него все оборвалось.