Если волк не видит смысла, значит смысла нету

       Утро так хорошо начиналось – вскользь несётся в голове Глеба печальная мысль. Брал телефон позвонить Серафиму, облокотился на подоконник и моментально сбросил ещё до гудка, заметив что-то неладное. Разглядывал. Разглядывал, разглядывал, а потом понял, что вот эта похабщина – не фантазия. Пусть и выглядящая детской и наивной, но похабщина.        Будто назло пол окнами гуляет, думает Глеб. Свалили вдвоем с алгебры и гуляют. Поэтому, наверное, звонил и спрашивал, пойдет ли Глеб в школу. Сука. Нервно затягивается одноразкой. Нервничал все время, пока Серафим с Алёнкой под окном круги наматывал. Будто больше негде. Хотя правда негде: шаг влево, шаг вправо – вот дом Серафима, где мать голову отсечет, вот дом Алёнки, где ее мать отсечет голову Серафиму. Везде фаталити. Остаётся только третий шаг прямо – но тут фаталити готов устроить Глеб.        Вот ещё чуть-чуть и голова кругом пойдет. Или уже идёт – когда сидишь то и не чувствуется вовсе. Но по тошноте, конечно, стало понятно, что нужно либо воздухом подышать, либо дудки от себя отложить.        Серафимка берёт Алёнку за талию. Глеб отворачивается. Ещё чего не хватало – глядеть на то, как он с ней сосется. Хотя б за гаражи отошли, или, может, под детскую площадку. Вон за кустами на лавочке вечно сосутся, а выбрал окна именно Глеба с таким красивым обзором.        Выдохнул сладкий дым уже в прихожей.        – Сука ты, Серафим, – ещё и надежды подавал. Как с Глебом – так я не такая, а как с Алёнкой – так наверное кредит на кольцо взял? – Мог хоть сразу сказать.        Вжикает молния пуховика. Нервно сгребает со стола сигареты отца, обутый бредёт в свою комнату, где из нижнего ящика стола выбрасывает сначала стопку тетрадей, купленных в пятом классе, а потом находит набор толстых маркеров, купленных в то же, наверное, время.        Туда же, к сигаретам.        По дороге, пока спускается, успевает вставить сигарету в зубы и поздороваться с неплохо так прихуевшей соседкой снизу.        – Ты ж… Куда ж… Глебушка, тебе сколько лет? – спрашивает вслед, слыша уверенный щелчок зажигалки.        – Сорок. – не оборачивается. Крутые мужики на взрывы не оборачиваются. В этом случае – на взрывы чужих голов, вроде ж в прошлом году только это… Семнадцать было, нет? Или пятнадцать…        Пищит дверь подъезда. Сплевывает в клумбу.        Упиздовал Серафим с Алёнкой в закат, прямо и до гаражей. Ну, сука, соситесь теперь за гаражами, можете ещё чё похуже творить. Рука с сигаретой начинает мёрзнуть – опаляет дыханием. Затягивается. Одноразки явно были ядрёнее, чем сигареты отца. Но без вони, без противного привкуса помойки. Как этот человек вообще такое курит? Можно ж было чего получше взять. Для сына-то.        В местном продуктовом отпускают без паспорта пиво. Ну можно было бы уже, конечно.        Звякает крышечка. Подъезд Серафима не открывает никто. И не выходят, и не заходят.        – Здравствуйте, доставка. – старается сделать голос грубее. Из трубки бубнение. Вопрос «в какую квартиру». Глеб смотрит на номера, которые есть в доме. Думает. – Шестьдесят четвертую. – шлют нахуй. Сбрасывают. Глеб бьёт кулаком по двери. Хлебает пиво. Действительно удивительно, почему продали – безалкогольное, блять. Ставит на лавочку. Кто-нибудь выпьет эту гадость сам. – Откройте, почта… – с криком, что за день это уже третья почта – сбросили. Нервы заканчиваются. Дверь пищит, когда на улицу выходит какая-то женщина строгого вида. Глеб аккуратно придерживает ей дверь и сам заскакивает в подъезд.        Спокойно поднимается на этаж Серафима. Крутит в руках маркер, глядя на стену рядом с его дверью.        Теперь всего от души. Увлекается. Вот и вся недосказанность растворяется – строчка за строчкой по грязной стене подъезда. В блеклом свете, сигаретном дыму – не только своем, так красиво смотрятся детально прорисованные хуи. Старался. Надпись пидор где б повыше. Кривая, правда – дотянуться туда далеко, оттого скакал как мячик. И буквы скачут.        Ниже пидора с десятком детальных хуев – унизительная надпись «ты даже сосешь хуево». Не проверял, но уверен. Просто «ся» забыл, но исправлять не хотелось – так смотрится лучше. Излитую душу стена приняла без вопросов.        А у прихуевшего на две ступеньки ниже Серафима – вопросы были. И много. Очень много тревожных вопросов, чем в своей жизни он заслужил такое обилие материала для изучения на уроках биологии. Или анатомии.        – Ебать. – все, на что способен Серафим, подходя на одну ступеньку. Ноги каменеют. И задница, которая уже предчувствует ремень с тяжёлой металлической бляхой. Скорее одну сплошную металлическую бляху.        – Сосись иди с Алёнкой, блять! – маркер запульнул в Серафима. Канцелярия под ногами не худшее, что могло случиться с Серафимом. Худшее, что могло – уже было на стене.        – Гле-е-еб, – тянет печально. Ещё на ступеньку выше. Глеб загнанным котёнком отшатывается. – Да я не… Да ты… Ты не так…        – Хавай, блять. – цедит сквозь зубы. И почему-то на лицо тянется злобная победная ухмылочка. – Все я так понял.        Серафим поворачивается на Глеба – но без какой-то обиды. Без ненависти. Просто с вселенской печалью и ужасом, что в следующий раз без боли он сядет лет через десять. Если за месть за такую надпись не сядет отец.        – Ты все видел? – аккуратно спрашивает. Глеб кивает. Вроде ниже, а смотрит все равно свысока. Серафима гложет не положение в пространстве, Серафима гложет то, что один из хуев вылазит на дверь. Чтобы точно было понятно, кому вся эта красота адресована.        – О-о-о-о, я, наверное, видел даже больше, чем хотел бы. Чё там за гаражами? Хорошо Алёнка сосет? – плюется ядом в Серафима. Тот пробует пальцем стереть маркер. Неа. Тут либо закрашивать, либо содой, зубной пастой, спиртом и святым духом.        – Ну, видимо, лучше чем я. – вздыхает ещё тяжелее. Ровно по центру огромными буквами. Да что ж такое-то?        – Заебись, вот дальше с ней и сосись.        Глеб пролетает мимо, Серафим разворачивается обратно к себе. Держит за талию крепко, не даёт уйти, пока по груди и подбородку прилетает кулаком. Заслужил.        – Я тебе всё объясню. – жмурит глаза. Прижимает Глеба к себе сильнее. Внезапно сопротивление затухает. Следует вопросительное молчание.        – Давай, объясняй. Мне прям интересно послушать. Оправдываться будешь или морали читать? – в грудь ещё разок для профилактики бьёт. – Любовь зла, полюбишь и шлюху, да?!        Руки всё-таки спокойно кладет Серафиму на плечи. Может и готов поверить, что где-то там живёт лесбиянка, которая пытается склеить Алёнку, потому что она свободна и всё такое.        – Ну да, свидание, – тихо признаётся Серафим. – Но…        – «Но», блять? – снова вспыхивает Глеб. Заглушив матерную тираду, которую должны были услышать все соседи, Серафим жмёт Глеба к себе ближе. Впивается в губы, держит крепко, зажмурив глаза. Боится, что язык откусят и вслед за ним половину ебала. Но после штук десяти ударов куда-то, где побольнее – Глеб вроде даже с запалом отвечает. Вцепляется в волосы и тянет Серафима вниз, к себе, напирает сам, больно прикусывает губу и сквозь болезненное мычание – проскальзывает языком к языку Серафима с отчаянной попыткой выдернуть его. Серафим вслед за рукой оседает на холодный бетон подъезда.        Теперь Глеб кажется выше.        Когда отстраняется – во рту чувствуется потеря и привкус табака. Невкусно.        По времени – мать вернётся через час. Плюс-минус минут пятнадцать. Если попробовать стереть молча – маркер Глеба окажется у Серафима в заднице. Да и сам Глеб ждёт объяснений.        В две минуты укладывается рассказ, что с Алёнкой он гулял первый и последний раз, это неловкое действо забыл бы и вообще, Глеб, она полезла первой, я не хотел, я с тобой, я не хотел, я с тобой хотел, вернее, с ней не хотел…        Взгляд Глеб поднимает на стену. Серафиму правда жаль. С бетона не поднимается.        – Задницу застудишь. – печально сообщает. – А хули под моими окнами? – снова смотрит зло. – Тоже она выбрала?        – Да. – Серафим, кажется, клясться готов. – Она выбирала, я просто хотел её до бабки еёжной проводить и к тебе. – улыбается.        Глеб не то чтобы верит… Просто надеется. Может, когда-то будет как раньше.        Докуривает последнюю в пачке сигарету синего ЛД, глядя на то, как Серафим стирает с двери член и верхние дрожащие буквы «пидор». А дальше уже тихо просит и себе тряпку, стирая надпись «ты даже сосешь хуево».        Пока же всё-таки не проверял.