сердце

      Уилл помнит, как в детстве прятался с Майком в замке Байерсов от всех проблем. Они строили шалаши из пледов и подушек, и, казалось, никакой монстр не способен прорваться сквозь душный кокон, в котором тонут отсветы ночника. Тогда от ночных кошмаров легко спасали долгие разговоры, фантазии о будущих кампаниях и чужая слегка потная ладонь в надежном укрытии его собственной.       Уилл помнит синие и зеленые пятна света, мажущие по покрывалу над головой, они были похожи на северное сияние.       Именно оно тогда отражалось в большущих глазах Майка, что смотрел на него с восторгом, непрерывно треща обо всем и ни о чем одновременно, и Байерс закутывался в эти разговоры, что гораздо теплее и уютнее любого одеяла.       Сейчас же все это кажется Уиллу чушью. Шалаш из одеял не способен защитить от того, что таит в себе темнота, а разговоры с Майком наполнены болью, неловкостью и глупыми недомолвками.       Уилл помнит этот последний взгляд Майка — в нем отражается багряное, кровавое почти небо, в нем — одновременно какая-то дурацкая уверенность и страх. На секунду тот словно собирается с мыслями, уже размыкает неуверенно губы, но тут же на мгновение сжимает их и почти кричит:       — Беги, Уилл! Найди Эл!       У Майка от носа к губам тянется алая струйка крови, он стискивает в до ломоты тонких пальцах «Глок», подаренный на день рождения сестрой, а во взгляде страх — не за себя, за Уилла.       И Уилл бежит, так, как умел всегда, быстро, незаметно. Он трясущимися руками цепляется за карниз первого этажа, стараясь не думать о том, что почти у него за спиной — явно не дружелюбно настроенная стая демопсов, что ломится через хлипкую дверь в новый дом Хоппера.       Он спрыгивает в увядшую листву, и гиблое состояние природы играет ему на руку — шелеста почти не слышно. Спустя месяцы после появления разломов не остается ни черта, Изнанка поглощает все живое, медленно сжирая весь Хоукинс.       Уилл медленно крадется мимо не замечающей его стаи к машине Джонатана, припаркованной рядом с домом. Тогда Уилл думает — чудом, сейчас — молитвами Генри Крила.       И только ходящими ходуном от нервов руками распахнув едва поддающуюся дверцу и оказавшись внутри автомобиля, он позволяет себе коротко выдохнуть, прежде чем сорваться с места.       Уилл не напуган, не за себя, хотя в ответ на взвизгнувшие шины за ним начинает гнаться парочка псов, потому что он уже с Изнанкой почти родной.       Он уже почти ее часть.       Он уже почти привыкает.       А вот Майк и Лукас со слепой, но в остальном полностью восстановившейся Макс — нет. Им не доводилось почти целый год слушать мысли сумасшедшего Генри, пылающего болью и ненавистью ко всему живому.       Они не знают, на что тот способен.       И что он планирует сотворить.       Но, как ни странно, пока он мчит по дорогам Хоукинса в сторону восстановленной лаборатории, в голове — гулкая тишина. И ничего, ничего, кроме собственных мечущихся в панике мыслей.       Всю дорогу он позволяет себе в них тонуть, упиваться, почти захлебываться отчаянным беспокойством за друзей и, в особенности, Майка. Тот в последнее время непривычно тихий, отсиживается в подвале собственного дома вместе с Карен и малышкой Холли, молча глотает горький кофе на собраниях расширившейся в связи с концом света партии и слабо улыбается на его молчаливые нервные взгляды.       Весь этот долгий год, полный напряженного ожидания, Уилл позволяет себе их — осторожные, мимолетные, а потом и почти наглые, откровенно скользящие по уставшему лицу лучшего друга. Он сам выглядит наверняка немногим лучше, засыпая с зудящей головной болью из-за непрерывного потока мыслей и чувств Векны и просыпаясь от кошмаров, в которых он — чаще всего — баюкает труп собственной мамы, чуть реже — пытается заставить проснуться обескровленного Майка с изодранным боком и пробитой насквозь грудью, как у покойного Билли, но в последнее время видит только Джейн, что, точно тряпичная кукла, повисает в его руках, выпитая насквозь собственными силами в попытке одолеть Генри.       Поэтому — поэтому Уилл позволяет себе хотя бы смотреть, чтобы иногда убеждаться в том, что друг еще живой, что в его глазах — знакомый с детства блеск, в котором видятся те самые сине-зеленые отсветы. Точно северное сияние.       Но в это самое мгновение в голове звенит колоколом только одна мысль — успеть. Доехать до лаборатории. Предупредить Джейн и попросить связаться с военными, чтобы те помогли замурованным в собственных домах жителям из-за прорвавшихся из расщелин тварей.       На его счастье, демопсы, в конце концов, находят игрушку поинтереснее, отвлекшись на не вовремя вышедшего из дома мистера Филлипса — когда-то его учителя по литературе.       Когда-то — когда по затылку не ползли предательские мурашки, когда смерть не дышала своим тяжелым зловонным дыханием им в спину, когда Изнанка еще не казалась реальной угрозой.       Когда за окном не было настоящего апокалипсиса.       Уилл выскакивает из машины, оглушительно хлопая дверцей, и, поскальзываясь из-за начавшегося кроваво-алого дождя на мертвой траве, добегает до ступенек, ведущих в лабораторию. Ноги дрожат от усталости, колени ломит болью, но он взлетает по ним, как ему кажется, молниеносно. Преодолевает их вприпрыжку почти, точно за спиной вырастают невидимые крылья.       На мгновение, всего на мгновение, Уилл ощущает их за спиной незримой надеждой.       А потом их словно обрывает с хрустом кто-то, когда он видит Джейн, бьющуюся в конвульсиях на коленях у его мамы.       Ноги дрожат от усталости, колени ломит болью, но он взлетает по ступенькам, оказывается, все-таки недостаточно быстро, проигрывая в этой гонке со смертью.       Джейн не смотрит в его сторону, и Уилл скорее не слышит, а ощущает всем своим телом этот пронзительный крик:       — Ма-а-а-айк!

* * *

      Уилл злится, нет, он в ярости — она затапливает его изнутри, ядом заливает глотку, пока он, нелепо замерев, стоит перед входной дверью Уилеров. В последний раз Байерс так злится на самого Майка, на горькие пронзительные слова, что не в силах приглушить даже дождь: «Не моя вина, что тебе не нравятся девочки!»       Тогда он с этой самой яростью разрушает самое безопасное для себя в детстве место. Перед глазами — пелена слез, коленки разбиты в кровь, а в голове все еще звенит голос лучшего друга.       Сейчас Уилл думает — пожалуйста. Хоть сто раз.       Сколько угодно он бы повторил этот момент, если бы мог, лишь бы он остался самым страшным и горьким предательством в его жизни.       Кто вообще мог подумать, что это будет Майк чертов Уилер? Казалось бы, у него было почти все, что необходимо для счастья: крутая девушка-супергерой, лучший друг, всегда готовый простить его за любое дерьмо (и прощавший), не идеальная, но вполне себе нормальная семья.       Майку всегда везло, он никогда не сталкивался с Изнанкой напрямую, в отличие от Уилла.       Но в этот раз ему почему-то не везет.       Перед глазами совершенно неуместно встает тот счастливый доверчивый Майков взгляд, в котором отражаются сине-зеленые пятна ночника. Да, почти северное сияние.       Но в этот раз эти теплые детские воспоминания приносят лишь боль.       Потому что на пороге дома Уилеров — бледная и уставшая Карен, у которой под глазами пролегли бесконечные тени, потому что Холли больше не смеется и не играет в куклы в гостиной, потому что за знакомой до боли дверью больше не тот Майк, которого он знал.       Не саркастичный и едкий мальчишка, погрязший в подростковой влюбленности в Джейн, и даже не маленький мальчик, подошедший к нему в первый день в детском саду, а потом долгие годы пытавший его своей честностью, теплотой и зудящей нежностью. А в его глазах отражались отсветы ночника, сине-зеленые, почти северное сияние.       Сейчас же его встречает почти-труп с до неприличия отросшими волосами, за которыми прячется не взгляд — слепая пустота.       Потому что холодные кофейные радужки больше никогда не затопит сладкий мед.       Потому что Майк Уилер больше никогда его не увидит.