сердце

тебе безостановочно больно, ты кашляешь болью, блюешь кровью. тебе безостановочно больно, но боли не чувствует только покойник. живи и — радуйся.

      Первыми приходят ощущения — почему-то словно затекшая рука, которой он не в силах пошевелить, но от попыток свербящая тупой ноющей болью, и почти что удавка на горле, давящая стотонным грузом. Хочется думать, что петля.       И первое движение, которое Майк может совершить, — это просто разлепить ресницы, приподнять тяжелые веки и посмотреть.       Движение простое, он помнит, как делал это бессчетное число раз, но в этот раз что-то не так, потому что, как будто, ничего не происходит. Перед глазами прежняя ослепительная темнота.       И Майк все моргает и моргает, чувствуя, как начинает остро ломить в висках от очередной попытки, но в помещении, где бы он ни находился, всепоглощающая тьма, цепляющаяся за него своими острыми когтями, готовыми вспороть ему горло. Ему хочется разозлиться и закричать «откройте ебаные шторы», но язык во рту отказывается хоть сколько-нибудь шевелиться. Быть может, уже вспорола.       Майк проваливается в эту темноту, утопает в ней, пока в голове панически мечутся мысли, но он совершенно не помнит, где он и почему. Чувствует только эту отвратительную ноющую боль и напряжение во всем теле, словно бы он только с физкультуры.       Но внезапно вспоминает Уилла, сидящего за партой в классе рисования. Солнечные блики растекаются по палитре, на которую то и дело опускается тонкая кисточка, сжатая в аккуратных коротких пальцах. Лицо сосредоточенное, но до того мягко расслабленное, что им хочется непрерывно любоваться, волосы свешиваются на глаза, но в них горит какой-то особый огонь, так Уилл не смотрит даже на него самого — вдохновение.       Вдох-новение, выдох-новение — это то, что ощущает Майк, когда застывает в дверном проеме, не в силах пошевелиться. Солнечные зайчики торопливо перебегают со стены на мольберт, путаются в русых волосах и играют с ними в прятки.       Уилл немного горбится, но даже не замечает этого, поглощенный рисованием, — а ведь потом всю поездку домой будет удивляться, отчего болит спина.       У Майка болит сердце. И в груди щемит так странно непривычно — так не должно быть, когда смотришь на лучшего друга.       Майк не может прекратить смотреть.       А потом он случайно бьется локтем о дверь и шипит от боли, и Уилл оборачивается, говоря, почему-то, голосом его мамы:       — Майк? Майки, — и теплый, ласковый ореховый взгляд. — Пора просыпаться.       Но перед глазами вновь дурацкая темнота — может, это просто кошмар?       Но Майк чувствует, как открывает глаза, как напрягаются мышцы, но его по-прежнему затапливает чернильное ничего, разрывающее ему глотку острыми когтями — Майк просыпается,       но кошмар продолжается.       Кошмаром оказывается его жизнь.

* * *

      — Майкл, повтори, пожалуйста, снова последнее, что ты помнишь, — в очередной раз мягко просит мужчина — доктор Оуэнс. Майк знает, что у него есть лишний вес — стул в палате воет под ним гораздо более жалобно, нежели под мамой или Эл, еще он носит идеально-выглаженные рубашки с накрахмаленными воротничками, потому что те поскрипывают от движения, и у него в руках всегда есть блокнот, страницы которого с тихим шорохом перекатываются между пальцами.       Еще те иногда выбивают нервную или задумчивую дробь по подлокотнику, и есть ощущение, что они отстукивают морзянкой жалобное «Помогите».       Или ему хочется в это верить, потому что доводить до злого зубного скрежета мягкого Оуэнса — одно из немногих развлечений в этом чертовом месте.       Можно было бы маму, но та при встрече постоянно плачет, Майку потом снится в кошмарах это унылое горькое шмыганье носом и неровный поскрипывающий голос.       Мама ломается. Вот так просто, одним движением — и стальной позвоночник сгибается пополам, не в силах выдержать груз проблем и открывшейся правды.       Ему, Майку, эту правду, наверняка полынно-горькую и терпкую, не выдают, почему-то рассчитывая, что он вспомнит все сам.       Перед глазами — и в голове — всепоглощающая пустота, царапающая когтями его затылок.       — Большой дом. Много людей. На меня кричит Нэнси, — устало повторяет Майк, не узнавая собственный голос, он чуть поскрипывает, не поднимаясь по громкости выше нескольких децибел — такой был у его дедушки в последние годы жизни.       Ему не говорят ни-че-го, но мама как-то роняет тихо, что у него были повреждены голосовые связки. Бесконечные вопросы вьются в голове роем пчел, док шуршит блокнотом, остро пахнет горькой медью чернил, и Майк не может перестать ее вдыхать полной грудью, пока ту не начинает стягивать болью.       Этот запах напоминает ему о детстве — об Уилле, царапающем карандашные наброски, о собственных неаккуратных заметках в блокноте, исчерканных вкривь и вкось, продолжением они расплываются на руках чернильными антрацитовыми пятнами.       Майк, пыхтя, трет их, трет, а потом переводит взгляд на сосредоточенного друга — и, не удержавшись, мажет пальцем по его носу. Уилл тянет обиженное «Ма-а-айк», и еще через полчаса они предстают перед Джойс, полностью измазанные черными пятнами.       Майк помнит это липкое ощущение от чернил на коже, а еще странный нежный трепет от неприкрытой заботы со стороны миссис Байерс, помогающей им отмываться, тепло подшучивающей и кутающей в полотенца.       А еще он помнит злой усталый окрик, потому что они с Уиллом через пару дней случайно пачкают плед, стащенный из комнаты Нэнси, яркой солнечно-желтой гуашью, но его маме совершенно не до этого — в руках до икоты рыдающий сверток с маленькой Холли, а под глазами пролегают тени цвета тех чернил.       И она злится, бесконечно, бесконечно злится — на него.       Поэтому да — Майк дышит полной грудью, как учит Оуэнс на одной из встреч, глубоко, на счет, чтобы случайно не сбиться. Слышит собственное загнанное дыхание, морщится и сжимает в пальцах гладкое синтетическое покрывало, оно потрескивает статическим электричеством.       Так трещит хрупкий мирок самого Майка.       Он не видит, не видит, черт возьми, не ощущает окружающего пространства, но почему-то уверен в том, что стены прямо сейчас, миллиметр за миллиметром, незримой угрозой скользят в его сторону и сжимают-сжимают-сжимают бесконечно этот микромир. Еще мгновение — и их с Оуэнсом расплющит о холодную плитку пола и стен.       Говорят, с кафеля проще отмывать кровь.       — Майкл, остановись, — теплая сухая ладонь поверх его. Тяжелая и отдающая ароматом тех самых чертовых чернил — приторно-горькая медь. Она немного уравновешивает разъезжающееся по швам сознание — заземляет. — Прекрати, не думай об этом. Считай со мной: один, два, три…       Потом будет одиннадцать.       Элевен. Эл.       Она в его воспоминаниях маленькая девчонка в розовом платье с испуганными шоколадными глазами, в его жизни она — скрипучий стул, тонкое запястье с острой выпирающей косточкой, — он кружит по нему пальцами, — мягкие хлопковые рубашки, облако пушистых волос, что ощущаются щекоткой на его лице.       Эл ничего не говорит, позволяет сжимать себя в объятиях, едва слышно шмыгает носом и осторожно роняет слезы на его оголенные руки. Майк чувствует, как тяжело капли оседают на коже, скатываются по предплечьям, не скрытым больничным халатом, от них пахнет не иначе как солью и штормом.       — Майкл, — тяжелые ладони перемещаются к нему на плечи, вдавливая в матрас. — Один, два, три…       Один — вдох.       Два — неровный выдох, и ком в горле немного уменьшается.       Три — пальцы Оуэнса перестают впиваться в кожу, а воздух словно становится чуть менее похожим на густое шоколадное молоко. Такое они пьют как-то летом вместе с Уиллом и Лукасом около общественного бассейна.       Четыре — Майк снова делает вдох и в этот раз почти не давится воздухом, выпивая его короткими глотками. Почти шоколадное молоко.       Пять — выдох, и мир практически становится на место.       — Молодец, — роняет Оуэнс устало, отцепляя от него свои руки и вновь скрипя стулом, в его голосе сквозит одобрение.       Но почему это тихое «молодец» звучит как очередное поражение?..

* * *

      Еще одно открытие — Майк может ходить. Спустя пару недель, с пронзительным хрустом коленных суставов и ломкой болью в мышцах, но может. Он чувствует, как шатается мир, когда он криво рассекает собственным телом густой воздух.       Это почти забавно ему напоминает начало пубертата, когда он злился на жизнь, отобравшую у него личную супергероиню, на отца, неспособного поднять задницу с дивана и хоть немного его з а м е т и т ь, на резко вытянувшееся тело, дурацкое, непропорциональное — с ужасно длинными руками и ногами, постоянно врезающимися в пространство. Но сейчас…       Оно слабое — его тело. Неспособное удерживаться в вертикальном положении, потому что, как только он отпускает мамино плечо, гулко бьется коленями о пол. Боль точно приятная неожиданность, согревающая его вечно мерзнущее тело, простреливающая резко и наотмашь.       Еще не раз он бьется о холодный скользкий кафель палаты в лаборатории, мажет пальцами по нему и в темноте — всегда в темноте — глотает злые слезы. Теперь Майк знает, что от входа до выхода из палаты — ровно четыре шага, еще три до окна, рядом с которым в соседях стеллаж с медикаментами — гладкие стеклянные баночки с шершавыми этикетками, стоящие в ряд, звенящие маленькими таблетками при движении.       У кровати есть металлическая тумбочка — неуверенный каркас из прутьев, в котором прячется тонкий журнал, который листает при встрече Нэнси, кружка, из которой пьет мама, и резинки для волос, оставленные ему Эл.       Она говорит — розовая и желтая. Майк ощущает — одна растянутая уже, тонкая, а другая скользит бархатом по пальцам, мягкая, а оттого так легко цепляющая его отросшие волосы. Теперь по шее, не скрытой спутанными кудрями волос, гуляет ветер — скребется когтями темнота.       Эл больше не приходит, но резинки остаются. Их Майк с силой сжимает в руке, когда неуверенно стоит перед выходом из палаты, пока вокруг суетятся врачи. Он не готов, только привыкший к новому мирку, покидать его — знает, что где-то парой этажей ниже личная палата Эл, она даже приводит его туда однажды.       Такие же дурацкие кровать и металлическая тумбочка, что у него, но еще — еще есть шкаф и зеркало.       Майку зеркало теперь ни к чему.       Но покидать этот устоявшийся мирок не хочется, Эл добавляет происходящему нотку стабильности, пусть больше он не может — не имеет права — прятаться от остального мира в горячих мокрых поцелуях с ней, цепляться пальцами за острые тазобедренные кости и чувствовать ее загнанное дыхание на своих ключицах.       Больше Майк не имеет на это совершенно никакого права — но он по-прежнему может опускать подбородок на ее макушку, позволяя ей ронять молчаливые слезы в изгиб его шеи, нагло отбирать у нее резинки для волос и заколки, потому что лезущие в лицо волосы б е с я т, и говорить.       Эл единственная, с кем он здесь может по-настоящему поговорить.       Но и этому приходит конец.       Последний осмотр склер, последний сеанс с Оуэнсом — по крайней мере, на этот месяц, последний раз скользящие по холодному кафелю пальцы, в которые настойчиво толкается нагретый мамиными касаниями набалдашник складной металлической трости — его нового стильного аксессуара.       Эдди бы сказал, что она крутая и Майк теперь почти киборг, но Эдди здесь нет — больше вообще нет, поэтому он просто на пробу отстукивает по полу железкой, уже знает, как определить препятствие перед собой, уже научили.       С усмешкой думает — теперь можно посылать окружающих морзянкой, пока идешь в магазин за продуктами. Это почти как кричать на всю улицу матом — только ты слепой, и никому нет дела до твоих тихих отстукиваний.       Салон автомобиля встречает его тишиной, хотя Майк знает, что водительское место занято его отцом, от Тэда Уилера всегда пахнет горечью разочарования — терпкая смесь одеколона с пеной для бритья. Рядом почти неслышно опускается мама, стискивая его пальцы своей маленькой ладошкой — ее волосы случайно бьют его по лицу, отчего он, не удержавшись, чихает, а нежный цветочный аромат духов вперемешку со стерильностью и поскрипывающей белизной стирального порошка заменяют собой воздух.       Карен — всегда с иголочки, но сейчас, Майк знает, этот образ — хрупкая неуверенная ширма, способная свалиться от самого слабого дуновения ветерка. Потому что мама — сутки напролет в его палате, изредка сменяемая ворчащей сестрой, она немного на грани истерики, но все равно липко сжимает его пальцы и согревает дыханием скулу.       Отец не разговаривает с ним ни всю поездку, ни после, потому что это удобно — представить, что твой сын — лишь мебель. Некая неудобная тумбочка, отчего-то научившаяся говорить и передвигаться, постоянно напарываясь на углы, но от этого не менее бесполезная.       Тем не менее, с ним говорит мама, по крайней мере, как обычно п ы т а е т с я.       И Майку даже не хочется язвить, он знает, что в ответ на это обычно стойкая и всесильная Карен Уилер начнет молчаливо плакать.       — Майк, — тихо выдыхает она, немного неровно, голос чуть подрагивает — точно рябь на воде. — Мы зайдем за покупками в супермаркет, в доме совсем нет еды. Ты что-то будешь?       «Пива?» — хочется все же усмехнуться, но тогда его отец — все также молча — развернется и повезет его обратно в лабораторию. Предпочтительно навсегда.       Поэтому в ответ на покачивание головой хлопает дверца со стороны водительского, а потом и заднего пассажирского мест. Майк отсчитывает мысленно минуту прежде, чем на пробу хватается за ручку и тянет. Свежий воздух прохладой мажет по его лицу, он смаргивает влагу с непривычки и позволяет ветру запутаться в сейчас распущенных волосах, опираясь бедром на металл пассажирской дверцы.       Он слышит, на удивление, как где-то над головой щебечут птицы, а солнечные лучи согревают открытые участки кожи, наверняка потом исцеловав ее веснушками. Но убедиться в этом у Майка возможности нет — и он до боли в груди вдыхает этот непривычный чистый воздух, свежий, чуть горчащий на языке.       За время его заточения в стенах лаборатории природа Хоукинса успевает очиститься от загрязнений, принесенных Изнанкой. Настолько, что возвращается он сам.       Последнее, что помнит Майк, — кислотные кроваво-алые дожди, в которых захлебывается Лихолесье и утопают улицы города.       Последнее, что помнит Майк, — огромный дом, полный людьми, нервно сжимающий его предплечье Уилл и Нэнси, что кричит на него, звеня на весь первый этаж, оглушая, прибивая к полу.       — Уилер? — голос знакомый, но он не может вспомнить, кому именно тот принадлежит. Майку говорили, что у него со временем начнут обостряться другие органы чувств, взамен зрения. Пока что он чувствует, как у него обостряется только желание плеваться ядом, но все же слышит, как гулко у незнакомца колотится сердце — страх или… возбуждение?       Остро — чужие руки слишком сильно хватают его за плечи, будто бы приветствуя, но он к такому не привык, мама гораздо мягче.       — Что с твоими глазами? — с ужасом вопрошает схвативший его, и Майк наконец узнает этот противный голос, отдающий в детских воспоминаниях запахом противных заживляющих мазей и железным привкусом крови на губах. Джеймс, подпевала Троя. — Ты что… слепой?       Но эти интонации в знакомом голосе ему непривычны — к ужасу мешается что-то легкое, горчащее. Сочувствие?..       Майку хочется его послать, потому что сочувствующий и жалеющий его чертов Джеймс сдался ему в последнюю очередь — его вообще все эти дни переполняет адова злость, шипящая и клокочущая в глотке газировкой.       Майку хочется его ударить — и впервые в жизни, пожалуй, ему вообще не страшно.       Потому что какая, к черту, разница?       Но он не успевает ничего — окольцовывающие его руки размыкаются, справа слышатся торопливые шаги под аккомпанемент неуверенного «Извините», и за плечи его хватают уже знакомые мамины ладони, вытесняя воздух в пределах досягаемости цветочными духами.       — Майк, ты в порядке? — встревоженно выдыхает Карен, щекоча его нос волосами, и Майку снова хочется чихнуть. — Мы взяли тебе колу и чипсы.       Отец по-прежнему раздраженно молчит, пачкая пространство вокруг своим тяжелым дыханием и такими же тяжелыми руками, без единого слова распахивающими дверь автомобиля перед Майком.       Его затапливает бесконечное отвращение — он даже пройтись по улице не может, чтобы старые знакомые не полыхали в ответ то ли сочувствием, то ли ужасом.       И Майку хочется закричать.

* * *

      Первое, что он делает, немного привыкая к новому миру размерами пять на пять шагов — стенам его комнаты, это горячо бьется голыми коленками о холодный деревянный пол в поисках запыленной обувной коробки с рацией под кроватью.       Находит еще и то, от чего сердце на секунду перестает биться, то, от чего он так отчаянно бежал. Гладкий тонкий пластик под пальцами теплый, и Майк насчитывает не меньше сотни страниц, прежде чем начинает ронять слезы — они ощущаются на коже холодными, мерзкими и склизкими.       У Эл — благородные соль и шторм.       У него же — грязь да слизь.       Майк пробует считать, чтобы выровнять дыхание, как учил чертов Оуэнс, но все равно бесконечно, бесконечно задыхается. Потому что под пальцами — теплый гладкий пластик, скрывающий за собой Уилловы рисунки, и ни один, ни один из них он больше не сможет рассмотреть.       Все, что ему остается, — чертовы воспоминания.       Но и их отчаянно недостает.       Последнее, что помнит Майк, — дом, полный людей, обжигающе-горячая широкая ладонь Уилла на его предплечье, кислый цитрусовый аромат его шампуня, обеспокоенный ореховый взгляд и небесно-голубой, летний, такой, которого давно не встречается на кроваво-алом куполе над Хоукинсом, — на перекрестье. Это на него яростно кричит Нэнси: что-то про глупую самонадеянность и безрассудство, оглушая, прибивая к полу.       Он наугад настраивает радио-волну, зажимая пыльную шершавую кнопку, и бормочет неуверенное «прием, прием…» в надежде, что хотя бы раз на свои попытки поговорить услышит не горько-полынную тишину, чертову подружку этой кровожадной темноты, что почти нежно скребет когтями по его покрытой мурашками коже.       Он слышит такой приятный сейчас низкий голос со свистящими нотками, нечетко проговаривающий слова.       — Дастин? Дастин, прием. Мне нужны чертовы солнечные очки, но если я попробую купить их самостоятельно, уебусь в первый же столб.

* * *

      Дастин… хаотичный. Почти такой же хаотичный, как сам Майк раньше. Он торопливо скрипит половицами, шагая от одного конца комнаты к другому, едко пахнет лаком для волос и свистит, выплевывая слова буквально непрерывно.       Но… он первый, кто не раздражает его после пробуждения, не считая Эл.       «Не считая», — мысленно хмыкает Майк.       — Ты уже пробовал ходить с тростью? Макс говорила, что это отстойно, но помогает не спотыкаться на каждом шагу, — скрип половиц, два шага влево — к окну. — А они ведут в лаборатории какие-нибудь исследования, не знаешь? — скрип, скрип, скрип — еще три к шкафу. — Ну, может, это можно вылечить? Я тоже перерыл всю библиотеку старшей школы…       — Дастин, — хрипит Майк, выдавливая из себя звуки впервые за долгое время, отчего с непривычки закашливается.       — Что? У тебя еще не восстановились связки? Воды? Какие-то лекарства? — и вновь тревожный торопливый скрип, но уже в его сторону.       — Дастин, — повторно выдыхает Майк, действительно чувствуя напряжение в голосовых связках, давится словами, но продолжает: — Заткнись уже.       На секунду, и правда, становится оглушительно тихо.       — Извини, — растерянно откликается свистом справа, согревая резким мятным от жвачки дыханием щеку. — Я просто хочу, чтобы ты, ну… побыстрее привык.       — Зачем? — усталое. Майк резко падает спиной на кровать и совершенно по-дурацки бьется затылком о стену, тот горит огнем, а следующие слова вырываются с шипением. — С-сука. Опять.       — Чтобы ты смог освоиться, а к нам побыстрее вернулся наш Майк?       — Дастин, — Майк невольно сжимает пальцами одеяло на незаправленной кровати, оно ощущается шероховатым от стирального порошка и прохладным — почти как весенний свежий ветер, которым он встретил собственное лицо у автомобиля в остром кольце рук Джеймса. Глотку опять топит шипучим отвращением. — Нет никакого вашего Майка. Нет и больше не будет. Я, блять, слепой, у меня никаких шансов!       — Майк, — каким-то опасным — одухотворенным и осторожным — тоном тянет Дастин. — Думаешь, Эдди бы одобрил такое херовое настроение?       И у Майка наконец немного срывает тормоза — перед глазами чернильные кудряшки, мягкая усмешка и совершенно, совершенно теплые и добрые глаза. Эдди — не иначе как горячий шоколад с перцем, приторно-сладкий и одновременно до слез в глазах острый.       Острый контраст — и такими он приучал быть и все «Адское пламя».       Собой быть.       Но Эдди, Эдди больше…       — Эдди больше нет! Он, блять, мертв, Дастин! — почти кричит, почти шепчет Майк, наугад, слепо дергаясь вправо, сжимая до ломоты в пальцах ткань — вроде бы — футболки друга, в нос врезается едкий запах лака для волос и — немного — соли.       Скорби. Слез.       — Я знаю, Майк, — тихо и практически внятно отвечает Дастин, почему-то почти спокойно, хотя самому Майку хочется неистово кричать — злость вновь клокочет в горле, заливая ядом глотку. — Я знаю, — он ощущает холодные небольшие ладони на своих собственных, онемевших от напряжения. Дастин аккуратно отцепляет от себя его пальцы, один за одним, продолжая говорить. — Я был там, помнишь? И если Эдди больше нет, это не значит…       Дастин сжимает его пальцы в своих и это — чертовски, чертовски странно. Майк ощущает на большом пальце небольшой рваный шрам, а рядом — скол от засохшего клея.       Но сейчас в его жизни странно буквально все.       — Это не значит, что нас тоже. Понимаешь?       — Да, — на грани слышимости колеблет он воздух. Неровно бьющееся сердце, переполненное злостью, немного успокаивается, а перед глазами вновь встает усмехающееся лицо Эдди. И усмешка эта — горячий шоколад с перцем. — Да. Почему ты не злишься на меня?       Нэнси бы злилась. Эл — тоже.       — Потому что я знаю, что ты это не специально. Ты не злой, Майк. А я хочу тебе помочь.       И Майку хочется вновь до хрипа в сорванных связках закричать: «Откуда ты, блять, знаешь?», потому что он — чертово ничтожество, он неправильный, он сломленный, а теперь…       …теперь еще и совершенно, чертовски бесполезный. У него нет никаких шансов.       Но в ладонь толкается гладкий теплый пластик, и это не едкая боль — файлы, скрывающие за собой сотни рисунков Уилла, которые он больше никогда не увидит, это — надежда. Майк узнает ребристый логотип на дужке, царапину на, как он помнит, чернильном пластике оправы, а в памяти мгновенно всплывают короткие аккуратные пальцы, сжимающие эти солнечные очки, на каждом — по массивному кольцу.       В памяти — теплая усмешка, что точно горький шоколад с перцем.       Очки Эдди.       — Он бы хотел, чтобы они остались у тебя, я думаю.       И Майк до вечера — нервно пищат часы на комоде примерно раз в семнадцатый за день — ковыряет эту царапину на чернильном пластиковом корпусе, грея очки в ладонях.

* * *

      Голос Дастина потрескивает сквозь помехи рации, пока Майк скребет коленями по полу в попытке собрать чертовы ручки, рассыпавшиеся со стола от нечаянного движения локтем. Его вновь все раздражает — мама встречает его утром и провожает вечером своими обеспокоенными «Майк, как дела?», «Майк, может, поешь?», «Майк, справишься сам в душе?»       И последний вопрос действительно становится последним, после чего он оглушительно хлопает дверью, потому что это слишком, все это ему — слишком.       Майк, может, я уже начну сама за тебя все делать? Может, заодно и смотреть тоже буду за тебя?       Майк, справишься сам с этой жизнью? Помочь?       Майк не справляется.       — Чувак, ты в порядке там? — отвлекается Дастин от болтовни о работе по восстановлению Хоукинса в последние месяцы. Скоро начнут функционировать старшая и средняя школы — скоро отрыв между Майком и нормальными людьми будет еще сильнее.       — Отлично, блять, просто прекрасно, — шипит Майк, осторожно нащупывая очередной укатившийся карандаш — или ручку?..       Новый его мир, заключенный в пространство пять на пять шагов, состоит из кровати, шкафа, комода, стола, за которым у него больше нет причин сидеть, и горчащей боли.       Больно биться обо все вокруг, когда эти пять на пять кажутся одновременно бесконечными и бесконечно маленькими. Больно ч у в с т в о в а т ь хоть что-то, особенно когда это что-то темнотой скребется по затылку, мечтая вырвать с мясом хребет.       Особенно когда ты совершенно не помнишь, за что именно ее заслужил.       Майк слепо скользит пальцами по холодному дощатому полу, переползает на стену, ощущая под руками мягкие шероховатые обои, цепляется за выступ — висящая на стене фотография, за ней — постер какого-то фильма, но он совершенно не помнит, какого именно.       Дальше — еще одна рамка, но уже побольше, и он опирается на нее, чтобы подняться. Темноту кружит, на фоне стрекочет Дастин, пока пальцы скользят по гладкому, но пыльному стеклу, и оно кажется бесконечной озерной гладью — не фотография.       Майк неуверенно отталкивается босыми ногами от пола, но наступает на оставшуюся незамеченной ручку и матерится — темноту уводит в сторону, и его шатает. Неуверенно вцепляется в бесконечную стеклянную гладь и — остро, больно, звонко и наотмашь.       — Мать твою, Уилер, что ты там делаешь?       Острые колени также остро врезаются в осколки на полу, пальцы цепляются за расколотую озерную гладь, потревоженную штормом, скользят по плотному холсту, натыкаясь на прорезающие картину мазки краски.       Майк осторожно ведет по контуру на пробу, прослеживая неровный ряд засохшего, кажется, масла, другой рукой стискивая один из осколков.       Пальцы отчетливо вычерчивают сердце, и он понимает — это ранит сильнее осколков.       Слезы, мерзкие, горькие, смешиваются с обжигающе-горячей медной кровью, пока Майк с силой сжимает в ладонях холст, из которого сильнее всего врезается в память щит с ослепительно-алым сердцем. И голос Уилла, такой же тихий, заботливый, какой встречает его при первом пробуждении, шепчет — ты сердце, Майк.       И Майк прячет осколок рамы в карман растянутых домашних шорт, пока не прибежала на шум и грохот обеспокоенная мама, тот жжется сквозь ткань, а по пальцам течет раскаленное железо, оседает горечью на языке так нестерпимо, что остается только нервно ее глотать-глотать-глотать, забывая вовремя дышать.       Как учил Оуэнс, на счет.       Но Майк плохой ученик — когда Нэнси учит его обращаться с «Глоком», чтобы суметь защитить себя от Изнаночных тварей, он едва не простреливает ей плечо, когда Уилл учит его делиться своими переживаниями и чувствами, он нервно усмехается, кусая до крови губы, чтобы случайно не проронить никому не нужные рвущиеся наружу признания, уже не горячечные — мертвенно холодные, склизкие, точно утопленники, которых иногда вылавливают из озера по ту сторону Хоукинса.       Майк плохой ученик — Уилл шепчет: ты сердце, Майк, а у самого слезы на глазах.       Теперь плачет Майк, роняя холодные соленые капли на аккуратно выписанный маслом щит в центре картины, сминая ее края в дрожащих пальцах.       Потому что слезы его — грязь да слизь.       Потому что щит этот — жалкая занавеска, треплемая легким ветерком, неспособная защитить ни от Векны, ни от реальной жизни, что напоминает о себе чертовой темнотой, вспыхивающей багряной болью под веками.       Потому что никакое он больше не сердце. Даже с самим собой — откровенно хреново справляется.       Карман растянутых домашних шорт жжет неровный осколок рамы, пока Майк тонет, захлебывается чернильной мглой без возможности вынырнуть — она заливается в глотку и нос, ползет ниже, заполняет собой легкие, оглушает.       Пока Майк не опускается на самое дно. Холодную темноту рассекает свет сердца на щите в центре картины, точно путеводная звезда.       Вот только пути у него больше нет.       Дастин прекращает бесполезные попытки дозваться его через ворчание радиопомех.       И он остается совершенно, беспросветно один.

* * *

      На дне хорошо — почти спокойно, только смертельно холодно, но оттого замерзают и совершенно бесполезные мысли, едва ворочаясь в пульсирующей болью голове. Руки покалывают сотни маленьких иголочек, но Майк не в силах ими пошевелить.       Но в этот раз что-то словно заставляет его вынырнуть — ему впервые что-то снится. Впервые с того момента, как он перестал видеть, он видит — видит цветные сны.       В воздухе кружится пыль, подсвечивается солнечными лучами, слегка медными, потому что за окнами — багряная буря, но тут, в этом чертовом доме, где нет ни единой возможности спокойно выдохнуть, свет медовый, электрически-теплый, в нем тонут пушистые волосы Нэнси.       Мимо проскальзывает Лукас, совершенно игнорируя происходящее в гостиной, — у него через пару часов дежурство у склада с продуктами, которые повадились таскать демопсы, устраивая ночную охоту.       Но на этом чертовом продавленном диване происходит своя охота — Уилл бьется коленом о его собственное, встревоженно сжимает предплечье, у Майка словно горит кожа в тех местах, где остаются незримые отпечатки пальцев. Дырявит его обеспокоенным ореховым взглядом, пока в легкие забивается кислый цитрусовый аромат его шампуня.       В глазах друга — бесконечная печаль вперемешку с беспокойством, он на секунду приоткрывает рот, словно пытаясь в очередной раз извиниться за свое существование.       Майка это злит — сколько можно? Именно поэтому он и кричит тогда на Уилла, а тот внезапно начинает отвечать ему тем же — бьет словами резко, переламывая хребет, и Уилер впервые в жизни задыхается — впервые в жизни ему нечего сказать.       Впервые в жизни его рушит Уилл, а не наоборот.       И он позорно сбегает, не захватив с собой ни рацию, ни хоть сколько-нибудь нормальное оружие, кроме карманного ножа-бабочки, что почти зубочистка против Изнаночных тварей. Долго бредет вдоль шоссе, преследуемый увядающей лесной полосой, глотает ядовитые проклятия, захлебываясь кислотным кроваво-алым дождем.       И через пару часов возвращается весь мокрый, зато со стекляшкой водки, стащенной в супермаркете.       И вот он снова здесь — старый огромный дом, полный людьми, знакомыми и не слишком, и от такого количества Майк за-ды-ха-ет-ся, но еще сильнее — от злого взгляда сестры, что сейчас не летнее небо — стальная гроза. Голос Нэнси звенит на весь первый этаж, прорезая душный пыльный воздух, оглушая, прибивая к полу.       — Совершенно безрассудно! Почему ты ведешь себя, как ребенок, Майк? Думаешь, это забавно — сбежать, не предупредив, пока за тобой уже собирают поисковый отряд?       — Нет, — тихо шепчет Майк, чувствуя, как усиливается хватка Уилла на его предплечье — словно он чертов ребенок. Словно он снова сбежит.       — Тогда какого черта? Другие заняты делом, потому что иначе нам не выжить, а ты… ты… В это время Уилл рискует своей жизнью, чтобы тебя отыскать, пока ты пьяный шатаешься по лесу, кишащему тварями! Займись чем-то полезным, Майк! Сделай хоть что-нибудь, чтобы не быть таким…       «Ничтожеством» — услужливо подсказывает темнота, смыкаясь над ним стеклянным куполом. Последнее, что он помнит, — крик Нэнси, грохочущий в ушах — впервые — звон напольных часов и алую каплю крови, стекающую из носа на запястье, побелевшее от нервной Уилловой хватки.       А потом мир перестает существовать, затопленный бесконечным ворохом мыслей и горьких чувств.       И Майк просыпается, но темнота — эта чертова темнота продолжает давить-давить-давить его к кровати, и он глупо хватает ртом воздух, глотает его по кускам, густой, душный, цепляется за осколок в кармане шорт, как за спасательный круг.       И в голове вновь бьется уже успевший забыться голос, всегда раньше сопровождаемый грохотом напольных часов из особняка Крилов.       Что ты такое?..       В голове настойчиво свербит один и тот же вопрос, пока Майк с силой сжимает в израненных пальцах кривоватый осколок, исчерчивающий его кожу тонкими кровавыми росчерками. Алое — все кругом алое, таким было небо в Хоукинсе после протянувшихся по нему разломов Изнанки, такими были глаза Эл на следующий день после того, как он впервые за долгое время попробовал быть честным, ведь она заслуживала этого — и заслуживала гораздо больше, чем он сам — ее объятий после, такое сердце в центре щита на измятой картине, которую он никогда больше не сможет рассмотреть, никогда больше не сможет у в и д е т ь.       Майк злится, он разбивает костяшки в кровь, раздирает раны на ладонях короткими ногтями, царапается и скулит в подушку, не в силах сбежать от кошмаров, смутных, таких же густых, плотных, как темнота вокруг, где ни одного лица, ни одного образа — одни лишь пускающие стайки мурашек по затылку ощущения.       Что ты такое? Вопрос повисает в спертом воздухе без единого намека на ответ.       В висок долбит усталость, ленивые капли пота скользят по горбящейся в конвульсиях спине.       Что ты такое? Как тебя назвать?       Словно нет ни имени, ни прошлого, ни-че-го, в голове пульсирует всепоглощающее пустынное ничего, и кажется, что пустота сейчас сомкнется над головой стеклянным куполом — и не останется ни дыхания, замирающего в затхлом воздухе, ни единого сомнения, ни единого вопроса.       Не останется ничего.       Сквозь приоткрытое окно доносится редкий шум автомобилей, однако, по ощущениям, живых там не осталось. Все живые остаются лишь в памяти, как яркие фреймы на страницах комикса, воображение рисует счастливого смеющегося Уилла, робко улыбающуюся Эл, гордо сияющие глаза Эдди, когда тот говорит об «Адском пламени». Но вокруг лишь тяжелая темнота его комнаты.       И Майк захлебывается в ней.       Тонет.       Что ты такое?..       Над головой звонко смыкается стеклянный купол. Пустота — сестра темноты, скребущей по его запястьям своими острыми когтями, оставляющими кровавые борозды.       Скрюченными трясущимися пальцами он слепо шарит по полу, пытаясь отделить сон от яви, и когда на линии раздаются знакомые скрипучие радиопомехи, хрипит в рацию отчаянно:       — Прием? Скажи что-нибудь из того, о чем мы говорили вчера. Или позавчера. Пожалуйста. Мне… — он отчаянно глотает густой обжигающий воздух. — Мне приснился сон, и я… черт, я же нихрена не вижу… я не понимаю, я все еще сплю… или…       Дышать на счет, как учил Оуэнс. Но вместо этого Майк с силой сжимает неровный осколок, распарывая кожу на подушечках пальцев, потому что боль — она реальная.       Острая, звонкая, о т р е з в л я ю щ а я.       Но, тем не менее, Майку все равно на мгновение кажется, что он еще спит, потому что сонное, неуверенное и оглушительно тихое:       — М-Майк?       — бьет по хребту сильнее, чем сотни и тысячи собственных мыслей.       Потому что сквозь радиопомехи на его вопль о помощи откликается Уилл.