сердце

никого не держу, ничего не держу. ни стою, ни молю. просто ребра держу в своих зубах, стоя на выжженных надеждах.

      Недели Майк отсчитывает приездами Нэнси. Когда звенят ключи в дверном замке, хотя все дома, на первом этаже звенит сталью голос старшей сестры, звенят бутылки от вина, которым щедро глушит проблемы мама — наступают выходные.       Она нагло врывается в его комнату шлейфом из чернил типографской печати и тяжелым пряным ароматом духов, шуршит раздвигаемыми занавесками, шепотом ворчит на разведенную им грязь, собирает грязные вещи для стирки и раз-дра-жа-ет каждым своим действием.       В целом, Майка мало кто не раздражает.       — Это что, комиксы? — гранатово удивляется она, шурша стопкой глянца на его столе.       — Да, — раздражается он, потому что сестра вечно любит лезть не в свое дело. — Вот, пока тебя не было, научился смотреть.       — Многое же я пропустила за неделю, — хмыкает Нэнси, опускаясь на кровать. Под ее весом жалко скрипят пружины матраса, с ними скрипит и Майк, потому что сестра такая ж и в а я, быстрая, острая. Этот контраст между собой, калекой почти, и успешной Нэнс его убивает.       В нос бьёт удушающая смесь аромата сладких пряно-гранатовых духов, притуплённых горечью весеннего воздуха, свежих кислых зелёных яблок и обжигающего язык эспрессо из привокзального автомата.       — К следующей встрече научусь открывать порталы на Изнанку.       — Постараюсь в следующий раз не приезжать, — тем же ехидным горчично-пряным тоном отвечает она. Майк сильнее кутается в спасительное одеяло. — Ты хотя бы из комнаты выходишь?       — Не поверишь, я даже моюсь, — почти гордо отвечает Майк. Почти гордо — почти жалко. — Сам, — подумав, добавляет, вспоминает позорный эпизод, когда мама вчера вытягивала его, дрожащего и ломкого, из ванной на втором этаже, и — кривится.       — Это замечательно, — удивительно тепло и поддерживающе роняет сестра, цепляясь пальцами за все то же спасительное одеяло — тихо и встревоженно шуршит ткань. — Что ты адаптируешься. Но ты не выходишь из дома?       — Я езжу в лабораторию, ты же знаешь, — невольно ворчит он, потому что знает наверняка — усталое бормотание мамы с первого этажа в телефонную трубку по ночам выдает ему, что та связывается с Нэнси почти каждый вечер, не в силах справиться самостоятельно.       А отец… отец, как обычно, молчит.       Сын в роли тумбочки, отчего-то научившейся говорить и передвигаться, постоянно напарываясь на углы, но от этого не менее бесполезной, его вполне устраивает.       Сам же он отлично пародирует диванную подушку, случайно и совершенно зря оставленную на кресле в гостиной. Чулан с забытыми и брошенными вещами — отличная семья.       — Но ты выходишь из дома?       — Что мне делать на улице, Нэнс? Любоваться удивительной природой Хоукинса? Рассматривать новые местные достопримечательности? — сыпет сарказмом он, защищаясь, потому что правда, правда старается.       Майк учится ходить и даже почти больше не врезается лбом в стены.       Майк спускается по лестнице-убийце на первый этаж и впервые летит, неловко взмахивая руками, только с предпоследней ступеньки, а не раньше.       Майк учится вслепую самостоятельно есть, уже почти успешно определяет на звук и запах окружающих и даже делает успехи в изучении системы Брайля — репетитор, обеспеченный им с рыжей ведьмой правительством, так его нахваливает, словно он в действительности научился летать или открывать порталы на Изнанку.       — Гулять, Майк. Дышать свежим воздухом. Мама говорила, что к тебе приходят друзья. Они могли бы…       — Что, стать моими глазами? — огрызается Майк, в нем просыпается успевшая немного остыть кислотная шипучая злость, заливающая глотку и заставляющая задыхаться.       Но ответить Нэнси не успевает — их прерывает шипение рации, голос Уилла трещит тревогой наравне с помехами:       — Майк, прием.       Майк уже наизусть спотыкается пальцами о древесину тумбочки справа, скользит ими по гладкому пластику, вибрирующему звуковыми волнами — подушечки прошивает этим ощущением, и он на секунду представляет, каково было бы ощутить так голос Уилла в реальности?..       Скользить пальцами по подрагивающей от движения диафрагмы груди, подняться к горлу — и пусть внутри все зудит от этого ощущения.       — Уилл, прием. Что-то случилось? — абсолютно игнорируя агрессивно, а оттого неровно дышащую сестру.       — Просто хотел узнать, все ли в силе. Ты точно уверен, что готов?..       — Да. Готов, — отрывисто бросает Майк прежде, чем Уилл закончит предложение, и у Нэнси будет повод отчитать его за вредность. В конце концов, он уже не ребенок, а эта злость — по-прежнему его единственное развлечение в этом чертовом мире, где правит пожирающая все темнота.       И он ныряет в нее с головой.       Утопает, захлебываясь.       И не остается ни-че-го — это как нырять в глубокой части бассейна. Скользить все дальше и дальше от единственного клочка света, поблескивающего где-то далеко, почти касаться самыми кончиками пальцев скользкого дна. И глубина сдавливает тебя своими ледяными плотными ладонями, выбивая прелый, застоявшийся воздух из лёгких, и утягивает все дальше и дальше, — туда, где уже нет темноты, скрежещущей противно когтями, где замирает дыхание, не остается ни тревоги, ни сомнений.       Не остается ничего.

* * *

      — Я не готов, — почти жалобно скулит Майк, отчаянно и до искр под кожей цепляясь за гладкое крашеное дерево. Носки кед, которые он обувает впервые за несколько дней, обычно стараясь не перемещаться сильно дальше кровати, со скрипом упираются в порог, пока по лопаткам скользят обжигающие пальцы Уилла, не сильно, но уверенно подталкивая на улицу.       В лицо бьет почти обжигающая утренняя прохлада, солнце ползет по щекам и кончику носа, и на секунду он представляет, как оно припекало бы опущенные веки и раскрашивало оттенками алого воображение, но на переносицу твердо давят солнечные очки с ребристым логотипом на дужке и длинной, но тонкой царапиной на корпусе.       — Майк, — Уилл обжигает дыханием кончик правого уха, Майк чувствует, как оно тлеет алым в этой всепоглощающей тьме и как горит спина — где-то промеж крыльев — от этой широкой уверенной ладони. — Ты же сам хотел этого, помнишь? Погулять.       — Больше не хочу, — бурчит недовольно он, резко качая головой, и очки норовят свеситься вниз.       — Ты же уже выходил из дома? В этот раз все так же.       — Нет!       Нет — потому что он ездит в душную и пропитанную кислым запахом медикаментов лабораторию, опускает остро подбородок на ледяную железку и терпит то, как сухие мерзкие перчатки скользят по его лицу, пошире распахивая веки.       Нет — потому что сейчас он не нырнет в спасительный салон автомобиля, потому что его пальцы всю дорогу будет стискивать Уилл, потому что слева будет жужжать раздражающая его Мэйфилд, потому что прохожие наверняка будут липко пялиться.       Внутри собирается шипучий комок из злости и паники, виски взрываются болью от тревоги, а в горле вспухает противный ком, Майк его глотает-глотает-глотает, но все равно ощущает, как начинает нелепо задыхаться.       — Майк, — обжигая правое ухо беспокойством. В памяти опять мельтешит чертов подвал, в этот раз почти вырвиглазно темный, бьет по сознанию терпкой и горькой ревностью, над головой со скрипом шатается люстра, потолок идет паутиной неровных трещин от землетрясения, перед глазами — сцепленные ладони, мужская и женская. Мужская испачкана масляной пастелью.       Майк почти резко выныривает из воспоминания, в этот раз отчетливо понимая, где реальность, потому что ладонь Уилла промеж лопаток — точно алая путеводная нить, прорезающая плотную, густую темноту.       — Майк, ты в порядке?       — В п-порядке. Просто я никуда не пойду.       — Надо же, Майк Уилер, который не испугался выйти в одиночку против демогоргона и стаи демомышей, сейчас боится какого-то жалкого свежего воздуха, — едко, звонко, наотмашь. Сознание рисует растрепанную рыжую девчонку со зло вздернутым носом, изрешеченным пятнами веснушек. — Тебя Генри сделал вампиром, что ли? А можно мне тоже боязнь солнечного света в обмен на вечную жизнь?       Голос Макс по-прежнему насмешливый и раздражающий, такой рыжий, рдяной почти — она огненная, звенящая ехидицей и пропахшая стерильным ароматом стирального порошка. Они оба — стерильные, горчащие, приросшие будто бы к стенам лаборатории, что когда-то едва не лишила его Уилла, что теперь помогает обрести себя.       Ярость, с самого момента пробуждения — хотя какой там, всю его сознательную жизнь! — копившаяся изнутри, пламенная, обжигающая нутро и лёгкие, дает, наконец, трещину через броню мнимого спокойствия и самоконтроля, которые Майк цепляет на лицо маской, стоит услышать первые нотки этого звонкого и едкого голоса.       Он Макс почти ненавидит, потому что она справляется. Он — нет.       — Да пошла ты, Мэйфилд, — бурчит Майк, нелепо дергая руками точно в попытке взлететь, ярость заливает, затапливает глотку кислотой, и он слепо перешагивает порог, буквально горя желанием вцепиться скрюченными пальцами в рыжие патлы чертовой ведьмы — и сделать вид, что просто искал стенку.       Шаг, второй, третий — и он врезается в жидкие гулкие хлопки.       — Умница, — в голосе Макс скользит усмешка — такая немного пряная, немного с горчинкой — навевающая совершенно ни к чему воспоминания об Эдди. — Я хочу погулять со своим другом, Уилер. Не мешай — и топай ножками.       Уилл своевременно перехватывает его запястье, гася обжигающее пламя внутри, готовое пролиться на Макс потоком желчи и — невольно — мата.       Горячие щеки холодит свежий весенний воздух, он сладко пахнет распускающимися листьями деревьев и кустарников, горчит на языке несбывшимися надеждами. Ветерок свободно гуляет под толстовкой, рисуя на коже узоры мурашками.       Майк отвлекается на это ощущение, чувствует, как бьют по лицу растрепавшиеся кудри, как легче становятся вспухшие воспаленные веки, и раскидывает руки в стороны, позволяя ветру скользить промеж пальцев, черпает его в нелепом желании удержать подольше, почувствовать, распробовать эту приторно-сладкую горечь.       Все это время — и всю прогулку после — Уилл не отпускает его запястье, продолжая алой путеводной нитью вести по улочкам и перекресткам Хоукинса.       И Майк втайне благодарен Мэйфилд хотя бы за это — за простреливший виски едкий голос, хлыстом рассекший воздух, толкнувший его вперед, на улицу. За ненавязчивый стрекот справа, шутки про слепоту, которые он даже вполне может подхватить, обсуждение с Уиллом музыки, методичные отстукивания тростью в такт с ним — даже, не удержавшись, шутит, что они могли бы создать музыкальную группу, ведь им отлично удается отбивать ритм — и, в особенности, за то мгновение, когда Байерс, проводив его до самой кровати, сначала согревает дыханием кончик носа, а потом —       опускается       перед ним       на колени       — бьется ими звонко о голый деревянный пол, скользит пальцами по его лодыжке, жжется даже через ткань носка и осторожно распускает стягивающую стопу вязь шнурка, освобождая его от пыльных разношенных кед.       Майк до последнего не может дышать — но в этот раз счет Оуэнса совершенно точно ему не помощник.       — Спасибо, — хрипит так, будто голосовые связки до сих пор не восстановились. На самом деле, его просто бьет током эта щемящая нежность, эта ненавязчивая забота, происходит короткое замыкание — и связки просто отказываются функционировать.       — Пожалуйста, — также низко и тихо отвечает Уилл, сквозь ткань джинсов обжигая его колени чуть сбитым дыханием.       И хотя бы за это Майк готов признаться Мэйфилд в любви.

* * *

      Выходные, пропитанные духами Нэнси и ее же горьковато-соленым лаком для волос, его душат. Сестра состоит из распорядков дня на страницах пыльного ежедневника, пропитанная типографской краской, медью аквамариново-синих чернил обычных шариковых ручек и приторным ароматом духов, больше похожим на подборку специй для запекания индейки.       Еще от Нэнси остро несет жертвенностью — она временно жертвует своей карьерой, предпочитая Нью-Йорку пыльный и жаркий Индианаполис, она жертвует своими выходными, выбирая приезжать на последнем вечернем автобусе в Хоукинс, чтобы помочь матери с очередным нервным срывом, чтобы убраться в комнате Майка и надавить на его совесть, руша его едкую злость, переламывая ей хребет и хотя бы на выходные хороня на заднем дворе.       Поэтому Майк особенно рад вырваться из этой душащей атмосферы в прогорклые лабораторные стены. Хотя эти почти больничные коридоры все также омерзительны ему — пахнут разнородным шумом и разнородными людьми, пахнут стерильностью хлорки и медицинскими бинтами, пахнут горькими лекарствами и безнадёжностью, глухой ноющей тоской.       Стены же кабинета, в котором когда-то явно проходили занятия детишек со сверхспособностями, все насквозь той самой сладко пропитывающей сердце ядом сукой — хлипкой надеждой, она в каждой парте, по ножкам которой он стучит своей дурацкой железкой, она на каждом плакате на стенах. Он не может угадать, что именно на них изображено, но каждый раз традиционно исследует подушечками пальцев легкие мазки гуаши или продырявленные карандашными штрихами узоры, в которых угадываются палочки да кружочки, складывающиеся, вероятно, в кривых человечков.       Майк тщательно засекает время, чтобы успеть придаться этой глупой сентиментальности до прихода Макс, с заполошно колотящимся сердцем думая о том, что где-то тут может прятаться и рисунок Эл — маленькой бритоголовой девчонки с носом-кнопкой и большими глазами-бусинами.       Майк тщательно сглатывает горечь, чтобы успеть опомниться до прихода Макс.       Она звучит как спешная летящая поступь под выверенный ритм металлического звона — отсчитывает четвертую от входа парту, легко падает на скрипучий стул и до прихода репетитора — мистера Аллена — качает его, и обычно Майк мечтает, чтобы верные ножки покачнулись, и та упала, до искр ударившись о соседнюю парту или пол.       Потому что он устает спотыкаться в одиночку, чувствовать себя жалкой пародией на человека, ориентироваться на звуки — и все равно врезаться лбом в чертовы стены.       — Привет, Мэйфилд, — неуверенно пробует Майк быть вежливым, потому что все еще немного благодарен ей за вчерашнюю прогулку и ее последствия.       — Привет, Уилер, — настороженно отвечает Макс. Если бы Майк, и правда, мог на нее посмотреть, она бы наверняка недоуменно изогнула бровь.       Мэйфилд по-прежнему рыже-алая, пропахшая этими чертовыми стенами, иногда почти вросшая в них, как и он сам.       Они полынно-горько молчат до самого прихода мистера Аллена, а когда тот приходит, Майк слишком увлекается мелодичной хрипотцой его голоса, пропитанного закатными вспышками улыбок. Тот несет с собой хвойную свежесть, отдающуюся холодком пены для бритья, перечной мятой зубной пасты и все той же чертовой стерильностью.       Его кроссовки всегда ненавязчиво поскрипывают, когда он поворачивается к Майку от доски, тот в ответ морзянкой выстукивает сложносочиненные ругательства под сдавленные смешки Мэйфилд, а мистер Аллен благосклонно это игнорирует.       Наконец, выполнив с ними парочку упражнений, шелестит листками, похожими на перфокарты, один стелется перед Макс, другой — перед ним самим.       Задача — перевести текст с азбуки Брайля на английский и пересказать по возвращении.       Задача — не сдохнуть от скуки, потому что Майк легко скользит подушечками по стройному ряду проколов и в первые минут семь уже переводит последнее слово. Голова с гулким стуком опускается на парту, тот же гул — в его сознании.       Этот же зудящий гул преследует его, когда он прячет алый от бессонницы взгляд, теряя его где-то на полу подвала, хотя рассмотреть что-то почти невозможно. Во время землетрясений они стараются не пользоваться электричеством.       К боку пугливо жмется Холли, он прячет пальцы у нее на макушке, что точно пшеничное поле, с другой стороны его руку крепко держит Эл, ее ладонь — сухая и теплая, до того надежная, что Майк даже не пытается думать о том, что этот потолок вполне может их раздавить, пришпилить к полу, точно бабочек на спицы — и к стене.       А он делает для этого все возможное — нервно, с надрывным скрипом шатается люстра над головой, по потолку вьются паутиной неровные трещины, но в сознание остро врезаются эти чертовы сцепленные ладони, мужская и женская. По ушам отвратительно бьет тонкий дрожащий голос Дженнифер Хейс, виски простреливает головной болью, а сознание затапливает терпкой и горькой ревностью, такой, какую он никогда не ощущал по отношению к Эл.       Эта чертова ревность граничит с глупостью, но Майк не может перестать смотреть.       Он никогда не может перестать смотреть на Уилла — на Уилла, сжимающего в своих талантливо испачканных масляной пастелью пальцах ладонь Дженнифер Хейс.       Его выбивает в реальность резко — Макс тяжко вздыхает, со свистом выпуская воздух сквозь сжатые зубы, и действительно в следующее мгновение нелепо валится с покачнувшегося стула с простреливающим сознание оглушительном «блять».       — Тебе, что, заняться нечем? — почти презрительно роняет он, не поднимая головы со сложенных на гладкой лакированной парте рук. В висок — выстрелом — давит дужка солнечных очков.       — Да не получается у меня выучить эти тупые точки! — зло вскрикивает Макс, с силой отталкиваясь от пола и цепляясь пальцами о парту — та от напора скрипит, а перемещения Мэйфилд выдает потяжелевшее дыхание.       Наконец она тяжело опускается на стул, и именно в этот момент Майку приходит в голову отличная идея, смазанная самодовольством от осознания, что ему хоть что-то, черт возьми, удается лучше, чем Макс.       Хоть с чем-то он справляется. Сам.       — Мэйфилд, у меня есть деловое предложение.       — Ну? — голос Макс пропитан кислым скепсисом, а не вдохновляющей заинтересованностью. Майк мысленно тычет в ее сторону средним пальцем, хочется привычно отстучать тростью на морзянке, но рыжая ведьма тоже ее прекрасно понимает.       — Слушай, ты меня бесишь и абсолютно мне не нравишься, но я достаточно хорошо справляюсь с изучением «тупых точек», а ты неплохо не врезаешься во все подряд. Я думаю, что мы можем помочь друг другу… как сказал бы Дастин, адаптироваться.       — Только давай без Хендерсона, он меня уже достал своей адаптацией, — Майк и по голосу легко угадывает, что она морщится — он отдает кислинкой и горечью неспелых грейпфрутов, кроваво-алых, таких немного закатных, как и сама Макс. — Но звучит не совсем уж дерьмово.       — Спасибо, — топит ядом в ответ Майк, закатывая глаза — те отдают неприятной резью, потому что периодически он забывает даже моргать, с наслаждением ощущая эту пустынную сухость. — Так что? Тебе нужен перевод этого дурацкого текста?       — Ладно, — с тяжелым выдохом сдается Макс. — За какой партой ты сидишь?       — Соседний ряд, вторая с конца, — координирует Майк, и его голосу вторит звонкое металлическое отстукивание ножек парт, одна, другая, третья… с помощью этого звона он легко определяет перемещение Макс и вовремя сдвигается на стуле вправо, повисая одной ногой в воздухе.        Та стучит о дерево костями, облаченными в свободный шерстяной кардиган, покалывающий ему ладонь, воздух сменяется ментоловым шампунем, который бьет по обонянию также резко, как длинные спутанные волосы, наверняка по-прежнему горящие огнем осенней листвы.       — Ну и как же ты так легко все это читаешь? Я как будто просто щупаю дырявую бумагу и — ни-че-го.       — Ты учила алфавит?       — Пыталась, — недовольно обжигает мятным дыханием слева. Майк вдруг неожиданно до слез в уголках глаз узнает в этом аромате нотку ягодных духов из детского отдела в ближайшем супермаркете… Эл.       — Ты видишься с Эл? — невольно восклицает он, перед глазами — соленая карамель ее глаз, огромные рубашки Хоппера, влажные нестерпимо пропитанные нежностью поцелуи и — холодные горькие слезы, падающие на их переплетенные пальцы, две резинки для волос, желтая и розовая, врезающаяся в плечо заколка с бабочкой, когда макушка бывшей девушки и почти сестры сейчас почти идеально складывается с изгибом его шеи.       — Уилер, — бьет едким и шипучим раздражением Макс. — Ты вроде меня хотел научить читать чертов Брайль. Или мы здесь чтобы обсудить твою бывшую девушку?       По-прежнему остро, громко и уверенно.       Это немного разбивает: несмотря на то, что он не чувствует к Эл той любви, которую она заслуживает, Майк нестерпимо по ней скучает.       Будь у него на то силы, Майк подарил бы ей весь мир. Эл заслуживает весь этот мир — от начала и до конца.       — Да-да, извини, — спешно бормочет он, и извинения эти, пыльные, чуть горчащие и совершенно никому не нужные, застревают в горле колотым комом. — Чтобы запомнить значения букв, можно попробовать их связывать с конкретными образами, как говорил Аллен.       — Спасибо, гений, — перечный сарказм. — Как мне связать чертовы четыре точки с каким-то образом?       — Ассоциируй буквы на Брайле с английским, — не сдается Майк. — Ты не помнишь, как выглядит та или иная буква? Придумай связь между ней и ее написанием на Брайле. К примеру, «P» похожа на полку, как «Pan». Или…       — Или «L», которая похожа на саму себя, только маленькую, — нетерпеливо перебивает Макс, но его впервые это не раздражает, потому что его идея работает — потому что рыжая ведьма его слушает, пытается понять и советом воспользоваться.       Потому что Майк впервые не бесполезный.       — Да, — довольно тянет он. — А еще можно заучивать конкретную букву отдельно от остальных. У Холли есть набор букв в виде магнитиков на холодильник. Я их ощупываю, вспоминая, что это за буква на английском и мысленно заставляю себя заменить ее на Брайль…       Он не знает, сколько они так сидят на одном скрипучем стуле, а ему в нос впивается ментол вперемешку с — мимолетно — ягодными духами, но, в конце концов, они вместе переводят текст еще раз. Майк осторожно и неуверенно подсказывает Макс ту или иную букву, помогает связать их в слова, а та в ответ благодарит его улыбкой, скользящей в недовольном бурчании.       Он не знает, сколько они так сидят, но знает, что спустя какое-то время приходит Аллен, принося с собой свежесть хвои и перечной мяты, но его кроссовки перестают скрипеть где-то в районе дверного проема. Репетитор не прерывает их до того самого момента, как Макс гордо определяет последнюю букву и издает победный выдох.       Он не знает, сколько они так сидят, но на все это время, пропитанное ментолом и лабораторной стерильностью, Майк забывает и о последнем воспоминании с привкусом ревности, и о темноте, ехидно дышащей в затылок, и о злости, разрывающей его на части.       Он не знает — но растворяется в этом мгновении целиком.       Он продолжает в нем путаться, как сизый дым в воздухе, когда они застывают с Макс на выходе из лаборатории в ожидании заезжающих за ними родителей. Майк падает на пыльные, нагретые солнцем ступеньки и тянет костлявую тонкую руку, скрытую колючей шерстью свитера, следом за собой.       — Блять! — от неожиданности вскрикивает Макс, но благодарно цепляет пальцами сигарету, которую он протягивает ей только после того, как лапает весь воздух вокруг, а вместе с ним — и ее потные пальцы, чтобы убедиться, что те точно примерно в пяти сантиметрах справа.       Также справа огненно-ало чиркает колесико зажигалки. Макс удивительно легко справляется с координацией в этой чертовой темноте, он же предварительно плавит огнем свои пальцы и только потом поджигает несчастную сигарету.       Дым долгожданно блаженно скатывается в легкие, согревает горло.       И они сидят в этой беспросветной густой мгле вместе с Макс, освещаемые только смущенно тлеющими огоньками сигарет.

* * *

      В отсутствие гостей в его маленьком мире размерами пять на пять шагов Майка ничего не отвлекает от мыслей, затапливающих и без того перегруженный мозг. Одиночество невесомо подкрадывается сзади, обнимает своими ледяными рыхлыми руками, целует нарастающей апатией в скулу. К нему примешивается чуть кисловатая перечная ярость, от нее на языке оседает неприятный прелый прогорклый привкус.       И ничего не отвлекает его от последнего воспоминания, что без перерыва крутится в голове, как самая дрянная музыкальная подборка, но та хотя бы умолкнет после прокрутки кассетной ленты.       Собственные мысли не умолкнут так просто — даже не требуется переворачивать кассету на другую сторону.       Сцепленные ладони, женская и мужская. На мужской — пятна масляной пастели. И жгучая, едкая ревность, сжирающая его изнутри при виде этой картины.       Уилл — Уилл, что держит за руку не его.       Его за руку привычно хватает Эл.       Вокруг Уилла обычно точно кольцами и спиралями вьется солнечный свет, в нем утопают золотистые пылинки. И даже в ореховых глазах — теплое талое золото на самом дне.       Но сейчас этот чертов свет словно готов его сжечь.       Потому что Уилл на Майка не смотрит даже, потому что его улыбка — для Дженнифер Хейс, потому что внутренности затапливает жгучее визгливое желание обратить все внимание на себя, чтобы все внимание — только для него.       И Уилер пил бы его, жадно, гулко, давясь, но — ни на секунду не прекращая.       Но — Уилл на Майка не смотрит даже.       И сейчас эта жгучая ревность вновь просыпается внутри, и Майк сжимает своими пальцами чертову темноту, стискивает со всей силы, не зная, куда сбежать от этого мерзкого ощущения.       Ему словно кислоту в глотку льют. Такую едкую, шипучую, она заполняет и горло, и нос, разъедает легкие.       Выходит, Уилла он потерял и без всякой ссоры.       Своего лучшего друга он потерял, когда совершенно напрасно в него влюбился.       Потому что даже если Уилл гей, насколько абсурдна мысль, что ему может быть интересен Майк — почти калека, мрачная сгорбленная тень себя прежнего, разбивающая затылок о кафель в попытке помыться.       Он безвозвратно врос в стерильные больничные стены, потерял самого себя, по крупицам теперь пытаясь обрести хотя бы собственную чертову память.       И это было бы чертовски несправедливо — облачить свои чувства в слова сейчас, вцепиться в Уилла этими испачканными кровью скрюченными пальцами, попытаться привязать к себе жалостью и любовью.       Полынно-горькой, терпкой, точно больничные лекарства, что он принимает по четко выверенному расписанию, любовью.       Майк скулит почти, стискивает пальцами липкую и влажную от пота простынь, царапает темноту в ответ, но по-прежнему не в силах избавиться от этого чертового чувства, для которого у него теперь есть название.       Любовь к Уиллу, преследовавшая его, на самом деле, с первой же встречи, греется на груди ядовитой гадюкой, и она гораздо страшнее — страшнее Изнанки, демопсов и демомышей, страшнее Векны, страшнее темноты.       А та самая темнота по краям плавится редким солнечным светом, он вьется кольцами и спиралями, играет солнечными зайчиками в волосах Уилла. Глупое, наивное, детское воспоминание.       Солнечные блики растекаются по палитре, на которую то и дело опускается тонкая кисточка, сжатая в аккуратных коротких пальцах. Лицо сосредоточенное, но до того мягко расслабленное, что им хочется непрерывно любоваться, волосы свешиваются на глаза, но в них горит какой-то особый огонь, так Уилл не смотрит даже на него самого — вдохновение.       Вдох-новение, выдох-новение — это то, что ощущает Майк, но не только в то мгновение, когда замирает в дверном проеме класса рисования, всегда. Всегда, когда смотрит на Уилла.       Майк не может перестать смотреть.       Уилл — его солнечный свет в этой кромешной тьме, скалящей клыки, иногда столь же больно жалящий, но всегда, всегда теплый, всегда почти нестерпимо яркий.       Но даже эти осторожные блики на воде Майк может увидеть теперь только во сне или в прерывистых воспоминаниях.       Он даже не может узнать, как изменился Уилл за эти месяцы, закованные в склизкие лабораторные стены. В памяти всплывает глупое предложение Дастина и —       — внутри взволнованной трепещущей птичкой бьётся решение — почти осязаемое, дикое-дикое, наивное, пьянящее нутро своим сумасшествием.       Ему хватает нескольких встреч с Уиллом, поделенных на двое — на него и Макс, чтобы наконец привести этот глупый план в исполнение.       Байерс, сидящий на полу у его кровати, почти алое по ощущениям пятно — от него веет таким нестерпимым человеческим теплом, цитрусовым шампунем и растворителем для краски, резкий, бьющий по легким запах которого Майк выучивает наизусть за эти две недели.       Сегодня Макс наконец отправляется на свидание с Лукасом и едко подхватывает шутку, готовую сорваться с его языка, — «да, Уилер, планирую весь вечер любоваться своим красавчиком-парнем».       К Макс он будто бы неожиданно привыкает. Даже чуть больше, чем к остальным.       Уилл ковыряется в наборе гаек и винтиков, которые Дастин еще пару недель назад тащит из строительного набора Тэда Уилера, — вычитал, что слепым очень важно тренировать мелкую моторику. Оуэнс его в этом стремлении поддержал, Майк — в очередной раз принялся отхаркиваться ядом.       Почему-то Уилл Дастина поддержал тоже, и вот теперь разбирал накрученные на винты гайки, потому что Уилер принял стратегическое решение поныть о том, как он устал.       На самом же деле, Майк просто не может не всматриваться в темноту, которую алым пятном разбивает Байерс. Греет ее своим мерным дыханием, апельсиново-яблочной смесью — почти глинтвейн. И пьянит он также пряно и сладко.       — Уилл, — осторожно пробует Майк, бурча в сложенные на коленях ладони.       — Мм?       — Мне вот Дастин говорил, что Макс, она… будто бы изучает лица руками, ну, ощупывает их…       — Да? — почти мгновенно откликается Уилл, не давая ему окончательно погаснуть, умолкнув.       — М-можно мне изучить твое лицо? — почти выпаливает смущенно Майк, потому что ему больше терять нечего — он может любить, закованный в свою клыкастую темноту, он может сколько угодно представлять, как цепляется за Уилла своими пальцами и бесконечно смотрит-смотрит-смотрит, потому что в реальности он не может разглядеть ни черта сквозь плотную антрацитовую тьму. И в эти несколько секунд молчания — по ощущениям, чертова бесконечность — она пожирает его, оставляет кровавые жгучие борозды стальными когтями, скользит ими к горлу.       — Можно, — тихое, но чертовски уверенное, четкое, выверенное, обдуманное за эти несколько молчаливых секунд.       — Можно? — переспрашивает невольно Майк, почти каркает. Темнота предупреждающе давит на кадык. Он ведь ни на что не надеется. Оно само бьется изнутри неуверенно, чуть истерично, чуть нервно. Абсолютно недоверчиво.       Так же недоверчиво, пока он прохлаждается в коме, из-под пепельного снега пробиваются первые весенние цветы, из льдистого покрывала — к еще стылому зимнему солнцу.       — Да, — почти шепчет Уилл, со скрипом матрасных пружин опускаясь рядом с ним на кровать.       Майк задыхается в пряном яблочно-цитрусовом мареве, Майк не может перестать его залпом глотать. Наугад скользит по темноте пальцами, его ладонь обжигает прикосновением — Уилл хватает ее своей, направляет к собственной щеке и — не отпускает.       Две сцепленные руки. Мужская и — мужская.       Обжигает.       Подушечками пальцев угадывается легкая колкая щетина, уверенная линия челюсти, острые сколотые скулы и — обжигает — почти ожидаемо мягкие, сухие и теплые — по ощущениям, а л ы е — губы.       Майк осторожно на пробу подцепляет нижнюю, она так легко следует за его пальцами, что огнем опаляет даже кончики ушей.       Он на мгновение, всего на мгновение представляет, как мог бы словить Уиллово дыхание своими и тут же агрессивно и беспощадно душит эту мысль, заталкивая как можно дальше в пыльные углы подсознания.       Смущенно возвращается к щекам — и они тоже обжигающе-алые, почти раскаленные.       Майк невольно гулко сглатывает — Уилл смущен не меньше.       Его ресницы бьют по пальцам, когда он неторопливо скользит выше.       — Закрой, — хрипит нещадно, — Глаза закрой.       Осторожно оглаживает доверчиво опущенные веки, и теперь — теперь они на равных.       Теперь у Уилла тоже темнота перед глазами, но другая, бескрайне алая, обжигающая.       Это Уилер — расплавившийся и растекшийся у его ног, но все равно цепляющийся подушечками пальцев за сколы скул, наверняка рдяные щеки.       — Жаль, что я не могу так же пощупать твои рисунки. Это самое обидное — я никогда больше не увижу ни одной твоей картины, — скользкий горький шелест, падающий на дно этого бесконечного колодца — темноты, окружившей его со всех сторон.       Он больше не тот Майк, не сердце. Жалкая подделка.       Уилл — почти тот же, почти знакомый, но Майк не может прекратить скользить пальцами осторожно по его коже, греть вечно замерзшие руки его дыханием.       Майк не может перестать смотреть.

* * *

      А потом Уилл пропадает на бесконечную неделю, отсчет дней которой Майк ведет приездом Нэнси, ворчанием Макс и вечерами в компании Холли, кукол и комиксов.       Всю эту неделю его опять стискивает в скользких рыхлых лапах пустынное одиночество, такое нестерпимо холодное, студеное почти, горчащее медью на языке.       А еще съедают сомнения, потому что он поддался этому эгоистичному, визгливому, абсолютно глупому желанию у в и д е т ь Уилла, словить его горячечное дыхание своими пальцами.       Коснуться этого солнечного света, по краям осторожно оплавившегося темноту.       Но Байерс — он пропадает. И теперь в его жизни снова нет ни Уилла, ни Эл.       Все по-прежнему. Сладкие две недели, яблочно-цитрусовые, пьянящие, точно глинтвейн, тают в морозном сумраке.       Темнота вспарывает своими стальными когтями его сознание, но — но ее отпугивает знакомое, чуть шепелявое, чуть свистящее в ритм радиопомехам:       — Майк! Майк, прием! Завтра вечером будет вечеринка, и ты идешь!       — Какая вечеринка, Дастин? — пыльное, усталое.       — В честь твоего возвращения! Кстати, я этого не говорил, а то меня убьет Макс, но не только твоего — Джейн переезжает из лаборатории домой, она теперь будет жить с Байерсами и шерифом. Она возвращается в Хоукинс, Майк!       Эл       возвращается       домой.