сердце

будь мы посмелей?..

      Майк вдыхает пьянящий горький воздух, вплетает в него дрожащие пальцы, нелепо раскидывает руки в стороны и так по-детски, наивно, но чуть нервно смеется. Хорошо быть слепым — ему так плевать, что подумают об этом другие, какими терпкими осуждающими взглядами сопроводят.       Эл ему вторит — и в темноте рассыпаются искристые звезды.       Она ведет его к до боли знакомому холму, которого он только недавно касался на картине Уилла, который смог не увидеть, но прочувствовать — каждый скол, каждую неровную волну.       Отец в этот раз не ворчит, что его оторвали от кресла, а сопровождает каким-то почти уютным молчанием грохот инструментов в пластиковом ящике, когда скрипя ступеньками поднимается вместе с Майком в его комнату, забивает чуть криво гвозди в стену — Майк их ощупывает, прежде чем собственноручно торжественно повесить тяжелый холст.       — Как… — начинает он несмело, впервые заговаривая с отцом с самого момента выписки. Голос предательски рвется и хрипит. — Как выглядит? Не криво?       — Не криво, — каждый шорох, каждое случайное движение Тэда Уилера пропитано внезапной — и разбивающей вдребезги — горечью. — Отлично смотрится.       — Спасибо, — на грани слышимости. И отец неловко хлопает его по плечу, прежде чем уйти, — на грани нервного срыва.       А теперь он ловит тонкие нежные пальцы своей бывшей девушки, смеется с ней как сумасшедший, опьяненный одним лишь фактом — он гуляет. Кружит в весеннем воздухе, пьет горький солнечный сок — скоро зацветет сирень.       Скоро наступит лето.       Жаркое, душное, пропитанное цитрусовыми ароматами и наверняка, наверняка цветами. И пусть он не сможет их увидеть, он всегда может ощутить.       Как сейчас ощущает греющее тепло где-то внутри, нежные пальцы Эл, пташкой взметающей к небесам вверх по холму, жесткие скользкие травинки — коленями, когда ссыпается на землю, не удержавшись и зацепившись носками кед за камень.       И это не повод в очередной раз раздирать ранки до крови — это повод потянуться осторожно к пушистым от старости шнуркам, нащупать плотный узел и осторожно распустить его, выныривая из обуви, из носков, вплетаясь голыми ступнями во влажную скользкую траву.       Он может и сам. Он отлично расшнуровывает кеды самостоятельно.       Но будь рядом Уилл — он не признался бы в этом и под дулом «Глока», подаренного Нэнси на день рождения.       Судя по шороху, Эл падает рядом.       И они сидят так около получаса, загнанно дыша, искристо смеясь, точно сумасшедшие, глотая шипучую газировку, втиснутую в последний момент мамой обжигающе-холодным запотевшим стеклом — в ладонь, и непрерывно сталкиваясь то локтями, то коленями.       — Я хотел с тобой поговорить на вечеринке, — наконец выдыхает Майк, отдышавшись.       — О своем признании? Ничего, Майк, я же сказала, что мы квиты.       — Нет… не об этом. Точнее, не только об этом, — запинается Майк, проглатывая окончание фразы и оттого морщась. Щеки заливает предательским грейпфрутовым румянцем, и, хотя на переносицу уверенно давят солнечные очки Эдди, этого им не скрыть от внимательного, наверняка чертовски внимательного шоколадного взгляда Эл.       — Ты перестала приходить. Когда я был в лаборатории. И потом тоже. Ты… ты меня избегаешь? Ты не хочешь со мной общаться после… ну…       — Майк, — интонации Эл пропитаны ягодной нежностью. Он вновь ощущает щемяще-легкое прикосновение ее нежных пальцев к своих собственным.       Волосы — вразлет по траве, сплетенные чернильно-черные кудри с каштановыми Эл. И хочется — нестерпимо хочется, чтобы так было всегда.       — Мы общались и после расставания. Дело не в этом. Ты же знаешь, я тебя люблю. Просто… я не могу пока сказать, но мне придется снова пропасть.       — Макс, когда мы выходили курить, сказала, что ты восстановила силы. Я помню, — настороженно роняет он, потому что хочет вытребовать у нее этой удушливой жалкой честности, на которую не способен сам.       Потому что если ее тяготит их дружба, его чертова беспомощность…       Он заслуживает об этом знать.       Эл тоже заслуживает честности — но он, жалкий и сломленный, пока на нее не способен, в его карманах только боль да горечь, неровный осколок стекла от когда-то цельной картины, где Майк — Майк сердце, и острая любовь к Уиллу, что вполне справедливо душит его по ночам.       Это он тоже заслуживает, потому что его с самого детства лучший друг долгие годы боялся признаться в своей ориентации, боялся его, Майка, осуждения — и признался не ему, сразу всем, только под угрозой быть очарованным гнилым влиянием Векны.       А Майк… Майк струсил и тут.       — Да, но есть еще кое-что, что мы должны попробовать… Я объясню, когда смогу. Ты мне веришь?       Ее пальцы с силой сжимают собственные, вплетая колючие горчащие травинки, и, конечно, Майк верит — не может не верить.       — Кстати, о вечеринке, — в голосе Эл вдруг скользит хитрая сладость, он слышит, как она усмехается, чувствует этот искристый смех на своем лице, когда та к нему наклоняет голову. — Почему вы с Уиллом ночевали в одной комнате, а потом все утро он боялся спуститься в гостиную? И прятался в свитер с высоким горлом? Вы, что…       Они что?..       В памяти — в памяти его жаркое дыхание, разбивающееся об острый кадык, мягкие скользящие прикосновения губ к чужой шее, и д е а л ь н о й, не узкой и не слишком широкой. Шее Уилла, приснившейся ему в пьяном горячечном бреду.       Или…       Майк в это мгновение разбивается об эту сладкую остывшую карамель очередного сна, сталкиваясь с горчащей на языке реальностью, что по вкусу точно витамины для укрепления иммунитета, которые в него пихает Оуэнс.       — Майк? — вдруг встревоженно трепещет ягодным дыханием Эл около его ресниц. — Если что, это шутка — про вас с Уиллом.       — Да, — хватается он за ее слова точно за соломинку, отчаянно цепляется, обхватывая скользкими влажными пальцами. — Да. Кажется.       Эл, знакомая с самого детства Эл, понимающая его, пожалуй, почти как никто, делает вид, что ему верит, снисходительно не выдергивает эту жалкую соломинку из-под пальцев, а лишь протягивает настойчивее, отвлекается на распускающиеся цветы.       Тычет ему в распущенные волосы одним из острых влажных стеблей и вдруг шепчет с чертовски знакомым вдохновением на проделки в голосе:       — А можно, я тебя заплету?..       И ее тонкие прохладные пальцы почти спасительно запутываются в его волосах, потому что Майку все равно уже терять нечего — он все равно никогда не сможет себя увидеть.       Гладкие влажные стебли травинок и цветов аккуратно вплетаются в волосы, колют кожу сотней иголочек, и он растворяется в этом шипучем мгновении, как «Поп Рокс» на языке, тает, превращаясь в приторный липкий сок.       Он скользит по венам, взрывается внутри карамелью.       Майк готов остаться в этом мгновении навсегда.       Проглотить его целиком, без остатка. Утонуть в нежных терпких касаниях Эл, разбиться о свежий весенний воздух, врасти в этот чертов холм, опутанный растениями.       Майк нестерпимо хочет, чтобы так — ягодно, нежно, правильно — было чертово всегда.

* * *

      — Это что, цветы? — Майк слышит какое-то терпкое удивление в голосе Уилла, когда провожает Эл к дому. Тот встречает их на пороге въедающимся в легкие горьковато-цитрусовым ароматом и впервые ведет Майка в свою комнату. Надсадно скрипит дверь, оглушительно разбиваясь о косяк, надежно скрывая их от остального мира.       Как в детстве.       Только теперь Майку остается лишь догадываться, как выглядит комната Уилла, как выглядит сам Уилл — ловить осторожно короткие мгновения солнечных касаний, плавиться в них, надеясь когда-нибудь случайно ощутить ответное.       — Да, меня Эл заплела, — он морщится — очки съезжают с носа. — По-идиотски выглядит, да?       — Нет, — почти шепчет почему-то Уилл. — Нет, — повторяет увереннее. — Тебе красиво. Ты… красивый, — на грани слышимости.       Майк не уверен, что ему не кажется, не мерещится — не снится.       Это осторожное, робкое — и невероятно терпкое, какое-то горькое.       Въедается в память.       — Ты тоже, Уилл, — верит он своему теперь уж точно чуткому слуху. — Ослепительно-красивый, — ведет все к шутке, наверняка зная, что Уилл сейчас на секунду замрет, а потом закатит глаза с саркастичной усмешкой.       Майк знает его наизусть.       Уилл — его любимое стихотворение.       Его лучшая молитва.       Теперь он засыпает с ней и просыпается тоже, удушливо-жарко тая в простынях, путаясь в одеяле, задыхаясь от раздирающих глотку стонов.       Огонь плавит щеки и шею, Майк ее трет неловко, невольно думая о чужой, о которую так ловко разбиваются выдохи.       Его ведет почти как от алкоголя на той чертовой вечеринке.       — Уилл, — осмеливается наконец он, вторя второпях вылетевшему:       — Можно тебя нарисовать? — говорят, бить на выдохе нельзя — человека можно запросто убить. Сейчас его убивает Уилл. — Без очков, — добивая последним аккордом.       — Да, да… — Майк хмурится на секунду, но почти с таким ментоловым облегчением откладывает разговор в дальний ящик, неловко стягивает с переносицы поселившиеся на ней очки, сминает их в пальцах, карябая изученную сотни и тысячи раз царапину на чернильно-черном корпусе. — Что… что мне?       — Просто сиди, — командует Уилл, и от этого повелительного тона у Майка что-то сжимается, сворачивается огнем внутри, вновь обжигает щеки и шею. В воспоминаниях — выдохи, разбивающиеся о чуть солоноватую — словно море — кожу Уилловой шеи. — И не вертись. И — что с тобой, Майк? — отвлекается Уилл, вероятно, замечая, как он идет закатно-багряными пятнами.       В воспоминаниях — только солнечные вспышки, окрашиваемые в лиловый и изумрудный — почти сирень. Такие видишь, если долго смотреть на солнце сквозь острую пелену едких слез.       Майк ничего не может с собой поделать.       Майк не может не смотреть.       — Ничего, — почти выплевывает он из себя на грани слышимости. Замирает в своей плотной непроглядной тьме, ее хоть ложками черпай — и немножко задыхается.       Потому что в мыслях непрерывно скользит воспоминание о шорохе кисти о маленькую пластиковую палетку теней. Выдохи Уилла, смешивающиеся с обжигающими ментолом Макс. И внутри вскипает это уже почти привычное чувство, как когда две ладони образуют единое целое — мужская и женская.       Сердце оглушительно колотится где-то в глотке, темноту подсвечивает оттенками кроваво-алого, а в венах вскипает кровь от одной только мысли, случайной, ненароком промелькнувшей на самом краю сознания.       Он хотел бы выжечь сигаретным окурком к чертям из этих воспоминаний что Дженнифер Хейс, что Мэйфилд, занять их место, греть испачканные акрилом пальцы своим дыханием, ощущать их на своей собственной коже.       И это так просто — попросить у Уилла права коснуться вновь, заскользить по шее, быть может, обнаружить огнем горящие островки лопнувших сосудов — и разбиться к чертям об это осознание.       Так просто — спросить напрямую и либо разбить к чертям самого Уилла, либо вновь себя, распяв себя на этом метафорическом кресте — вот он я, мечтающий обжигать поцелуями твою шею, сломленный, неправильный, никчемный… совершенно-совершенно бесполезный.       А ко всему прочему еще и слепой.       Так просто — с трудом выстроенное годы назад перемирие сломить, точно тонкую корочку льда в весенних заморозках.       Просто — все между ним и Уиллом разрушить.       Майк и так одним своим существованием рушит столь многое.       Он сжимает в пальцах гладкий скользкий синтетический плед, невольно прикусывает губу, пытаясь выплыть из этого бесконечного водоворота мыслей, на секунду глотнуть свежий воздух — отрезвляюще-обжигающую боль.       Боль.       Он помнит ее — та еще сука. Алым растекается по щеке, когда ту обжигает пощечиной. Напротив — злой прищур кофейных глаз. Почти как его собственный. Только… хуже.       Нэнси в гневе всегда страшнее.       В реальность его возвращает — неожиданно — прикосновение. Вот только он о них мечтал, едва не утонув в кипучих воспоминаниях, и вот — по запястью скользят осторожно пальцы, чертят какую-то сложную геометрию, оседающую внутри Майка чем-то одновременно горьким и приторно-сладким.       Точно солнечные лучи, одновременно впивающиеся в роговицы и согревающие кожу невесомыми поцелуями.       Прикосновения Уилла — вот что его добивает.       — Майк, что такое? Я просил тебя чуть приподнять голову, но ты не слышал, — оглушительным шепотом. Осторожным, каким-то до безумия нежным, точно он хрупкая фарфоровая фигурка, способная треснуть от одного лишнего слова.       Такую дарят Нэнси на один из дней рождения, в виде умильного ангелочка с кроткими кудряшками фарфоровых белоснежных волос. Ее осколки удобно сжимать в окровавленных пальцах, когда та в шестнадцать едва не прилетает тебе в голову.       Сейчас Майк думает — лучше бы пулю в висок.       Не будь Нэнси его сестрой, ответственной даже во время истерик, до хрипа сорванного голоса его любящей, — она бы не поскупилась.       — Извини, я задумался.       Но Уилл почему-то недоверчиво хмыкает, недоверчиво же стискивает его запястье в своих пальцах и вдруг осторожно, невесомо почти давит на кожу обжигающе-холодным грифелем карандаша.       Четыре точки, что почти зигзаг, три — как автомобильное сидение, так решает Макс (Майк в тот момент не может не думать о «Камаро» Билли), полочка сверху и снизу из двух — «спасибо».       Темноту глушат осторожные Уилловы выдохи. Как в самых смелых мечтах — смешивается горячее алое дыхание, одно на двоих.       Майк же дышать боится, боится случайно это мгновение разбить, как ту чертову статуэтку о висок.       Навесная полка из трех, еще три точно искры, рассыпавшиеся беспорядочно, точно созвездие, и еще четыре — как полочка, но этажом пониже, — «что».       Длинная поступь осторожных нажатий, точных, выверенных, заученных, и на каждое по неровному обжигающему кожу выдоху — «остался».       Точка, еще три вертикально — «L», что похожа на себя, но маленькую, так тоже решает Макс, две наискосок — по его сердцу наискосок, четыре, как присевший человечек, точно Уилл в его воспоминаниях и снах, довольно уютно устроившийся и напрочь отказывающийся их покидать, и наконец две наискосок в противопожном направлении заключительным аккордом — «живым».       «Спасибо, что остался живым» — высечь на сердце короткими кровавыми бороздами, точно эти карандашные нажатия, пробирающие его до чертовых мурашек, скользящих по вздыбленным волоскам на оголенных руках. Оголенных до самых нервных окончаний.       — Т-ты, что, учил Брайль? — в горле застревает что-то жесткое, острое, царапающее слизистую, но не выхаркать — потому что это его чертовы чувства, его дрянная любовь, скрежещущая по сердцу не хуже этой ослепительной темноты.       — Пока только эту фразу, — Уилл в отрицании качает головой — лениво перекатывается загустевший от их дыхания — одного на двоих — воздух. — Макс научила.       В горле клокочет хриплый перечный смех, потому что Макс Брайлю учит уже он. А значит… значит, косвенно, он сам виноват в том, что сейчас задыхается и тонет — прилив щемящей, разбивающей на сотни осколков нежности скрипит под кожей, и хочется сжать запястья Уилла в ответ, обжигающе коснуться губами наверняка зардевшей бы от этого легкого поцелуя щеки.       Но Майк не может — просто не имеет права. Его удел — дурацкие предлоги, нелепые причины и жаркие, солнцем опаляющие темноту сны.       Потому что это так просто — разрушить все между ним и Уиллом своими никчемными признаниями.       Потому что его, мартовского кота, хоть и подобрали, гарантий, что его не вышвырнут, никто не давал.       Никто Майку не обещал, что в конце он обязательно будет счастлив.       Потому что да — он может пойти в школу, может поступить в университет и пойти на работу, потому что это доступно и слепым, но заставить Уилла полюбить себя, почти что инвалида, как свербящим под кожей тоном напоминает подсознание — непременно голосом Тэда Уилера — он не может, сколько бы возможностей перед ним не открывалось.       Но Уилл — Уилл вдруг сильнее сжимает пальцами его запястье и обжигает солнечным дыханием из без того душный воздух.       — Я еще не закончил, — почему-то тоже хрипло. Усмешка почти обжигает призрачным касанием собственные губы. — Рисовать. Тоже отвлекся. Голову подними.       И вдруг — ослепляюще смело — пальцами другой руки цепляет его подбородок и самостоятельно рассекает воздух. И если в этой пьесе Уилл — кукловод, то в данную секунду Майк готов следовать за любым мановением призрачных тонких нитей, остро разрезающих кожу.       Потому что Уилл — его любимое стихотворение.       Его лучшая молитва… пальцы на секунду мажут осторожно по его приоткрытым — Майк по-прежнему задыхается — губам.       Пуля, на которую не поскупилась бы любимая — зубным скрежетом — сестра, бьет в висок.       Майк успевает согреть чужие робкие пальцы дыханием.       И — навылет.       В виске звенит от осколков фарфоровой статуэтки.

* * *

      В этот раз к дому его должен подбросить Хоппер, потому что за умиротворяющим шорохом карандашных штрихов успевает задремать день, сменяясь сумеречной прохладой. Она отрезвляюще бьет по щекам, когда Эл врывается в комнату ягодным шлейфом, скрипуче распахивает окно и разламывает уютную тишину, улегшуюся на полу комнаты Уилла, довольным:       — А за окном закат, — разламывает пополам их с Уиллом почти скрещенные тела, когда тот наклоняется поближе, всматриваясь во что-то на его лице. Майк успевает с удушающим ужасом подумать, что в его чертовы слепые глаза, когда о его колени крыльями бьется настоящая лесная фея — Эл.       Щекочет затекшие руки распущенными волосами, запуская по ним стайки искрящихся звезд, покалывающих кожу при движении.       — Опиши его, — голос ожидаемо хрипит, тоже затекший от долгого молчания, разбиваемого лишь карандашными штрихами и осторожными вдохами, полными горячего на языке цитруса.       — Ну… все красное? Не знаю, — Эл сложносочиненно хмыкает, ее дыхание бьется куда-то ему в футболку. Ей до сих пор часто сложно подбирать слова.       — Помнишь небо, когда были разломы? — вдруг откликается Уилл, напоминая о своем присутствии, будто Майк мог хоть на мгновение о нем забыть. Апельсин въедается в кожу — солнечными пятнами по венам.       — Угу, — бурчит Майк, стараясь сосредоточиться на разлегшейся на его коленях Эл. Осторожно вплетает пальцы в ее пышные шоколадные кудри — она довольно выдыхает. И вдруг шкодливо хихикает чему-то, на что Майкова восприятия уже не хватает. Чему-то за пределами его темноты.       Он досадливо морщится — переносице удивительно легко. Вспоминает, что солнечные очки потерялись где-то в пледе, когда руки отказались ему подчиняться после того, как Уилл решил попрактиковаться в изучении Брайля.       Кожу солнечными ожогами жжет от призрачных прикосновений.       Майк же выжжет их в собственных воспоминаниях.       — Так вот, горизонт такой же — как гранатовый сок, только чуть разбавленный, — как венозная кровь. — И чем выше — тем светлее. Плавно переходит в синий, ну, как чернила, — как могли бы выглядеть сегодня осколки его поцелуев, оставленных на шее Уилла в ту пряную, пьяную ночь.       Если бы только Майк осмелился спросить.       Но это так просто — разрушить все между ним и Уиллом.       И Майк стискивает зубы изо всех сил, раздирая ими ссохшуюся обветренную кожу губ в кровавые ранки.       — Представил?       — Ага, — почти сипит — почти скулит он. Эл будто бы понимающе невесомо скользит пальцами по его напряженной руке, стискивающей плед. — Спасибо, Уилл. Ты хорошо рисуешь не только на бумаге.       — Не я, — воздух снова бьется от покачиваний головы. — Это всегда было по твоей части.       — Ты писал что-то? — ягодно оживляется Эл. — Стихи или рассказы? А мне не говорил!       — Да нет, — Майк вновь морщится. Глотку схватывает досадой — теперь он может писать только на чертовом Брайле. Да и то — бесконечно медленно, так что к утру выведет только первый абзац. — Только сюжеты для кампаний в «Подземелья и драконы».       — Да брось, — вдруг искристо прерывает его Уилл. — А как же твой рассказ про Стальную леди?       Майк помнит его — по-детски наивный, списанный с образа старшей сестры, и правда, совершенно точно стальной, всегда грудью прикрывающей его от нападок отца или придирок мамы, с нелепо украденным названием от старого фильма, который они всей своей чертовски идеальной семьей смотрели как-то душным летним вечером на захваченной отцом после работы кассете из проката.       Тогда Нэнси казалась ему настоящей героиней, но с возрастом героиня тает, как снеговик с приходом весны, расплывается разъедающими кожу дорожками слез, истончается, как пар, роняемый на морозе.       Сейчас в воспоминаниях — отрезвляющая боль, алым растекающаяся по щеке. Нэнси испуганно замирает с застывшей в воздухе ладонью, за мгновение до этого обжегшей его пощечиной.       В ногах, у самых мысков разношенных потрепанных кед, — осколки фарфоровой статуэтки, и слепое лицо младенца взирает на него с одного из них. Майк кривится на него в ответ. На губы стекает почти раскаленная лава, он ее слизывает — соленая точно море. Багряная предательница-кровь, текущая из носа.       — Майк, — осторожно выдыхает Нэнси, размазывая по пальцам режущую взгляд алую каплю. Но ее выдает злой прищур кофейных глаз, почти как его собственный.       Только во много, во много раз хуже.       Нэнси в гневе всегда страшнее.       Он виноват сам — лезет в самое пекло, ведомый звоном напольных часов в ушах, почти безоружный бросается на демогоргона с него самого ростом, уже чуть подранный стаей демомышей, но в тот момент в сознание врезается только слепая Макс, срывающая голос криками, еще хромая, застрявшая ногой в сгнившей от старости ступеньке.       Он виноват сам — едва дышащий, с рыжей ведьмой под руку заползающий под соседствующий трейлер, найденный и схваченный сестрой, что страшнее любого демогоргона.       Он виноват сам — мама не переживет его потери.       Напротив — злой прищур кофейных глаз.       Майк ему вторит.       И без того знает, какое он ничтожество, как бесконечно часто он подставляет всех под удар. Им еще одна жертва Векны не нужна.       Зачем — если уже есть он сам?..       — Только попробуй кому-нибудь рассказать, — шипением разрезает токсичный воздух. На языке горечью оседает пепел. — Только попробуй, я тебя убью, Нэнси. Я что-нибудь придумаю, я… я… справлюсь.       Ее пальцы остро впиваются в тонкие плечи. Объятия сестры прошивают насквозь.       Блядская Нэнси, и правда, никому ничего не говорит, впервые пробуя ему довериться, впервые поступаясь своими принципами и удавкой, что точно петля, стискивающей тонкую шею ответственностью.       А Майк… Майк не справляется.       Сейчас из воспоминания вновь выбивает осторожное прикосновение — не Уилл, Эл скользит нежно и тонко по его щеке, почти до боли знакомо. Он бы променял сотни таких прикосновений на одно четкое, выверенное. Уиллово.       — Майк, — приторным ягодным шлейфом, а не горчащим цитрусом. — Папа приехал. Он готов тебя подобрать.       — Да, сейчас… сейчас, только… мне бы в туалет?..       Ему бы хоть на мгновение продлить этот нежный солнечный свет, жалящий не хуже пчел, чтобы не утонуть в этих чертовых воспоминаниях.       Хоть на мгновение удержать его в покрытых ожогами дрожащих пальцах.       — Уилл, — усмешка шелком скользит по губам Эл. Майк этот шелест тоже знает наизусть — за годы, полные его трепетной подростковой влюбленности, та не раз впивается в самый кончик его алеющего уха, заставляющая смущаться и краснеть.       Сейчас же он готов пылать от одного лишь уверенного хвата собственного ломкого запястья.       Уилл ведет его по неизученной еще территории — своему дому, провожает до самой двери туалета.       Во снах Майк изучает другую территорию.       Он нащупывает дверную ручку, щелкает замок — впотьмах отыскивается бьющая холодом керамический край раковины. Пальцы спасительно в него впиваются, кожу отрезвляюще холодит ледяная вода.       На первый этаж он спускается под руку с Уиллом, под руку с острой, когтями царапающей кожу темнотой.       Привычно звенит чертовой железкой на пути к машине Хопа, с удовольствием бьет и по ней с невинной улыбкой — он ведь всего лишь осматривается. Переносицу привычно жмут солнечные очки.       Его передвижения сопровождают раздраженные — мысленно матерные — выдохи Хоппера.       Дыхание Уилла, прилежно им выученное, замирает у самой дверцы, когда Майк неловко валится на переднее пассажирское.       И совершенно неожиданно обжигает щеку, когда пальцы впиваются куда-то промеж лопаток, стискивая колкий свитер, в последний момент натянутый поверх футболки. Его мир состоит из цитрусово-солнечных объятий Уилла — из самого Уилла. Его дыхание горчит на почти привычно потеплевшей щеке.       Под кожей — солнечные вспышки. Почти огонь.       — До завтра? — почему-то неуверенно роняет Уилл.       — До завтра, — охотно обещает Майк, зацикливаясь на этих пальцах, прожигающих его сквозь ткань. Горячее, чем пламя зажигалки, когда он пытается подпалить сигарету в одиночку, заскучавший по Мэйфилд.       Когда хлопает дверца машины, Хоппер окидывает его взглядом — Майк почти чувствует.       — Это, что, цветы? — Майк вспоминает о наверняка уже увядших стебельках, вплетенных в его волосы. Щеки вновь опаляет огнем.       — А что? — привычно сцепляется с ним Майк. Под кожей скользит уже почти позабытое едкое раздражение, кислотой вместо слюны скапливающееся во рту. Разъедающее его изнутри. — Не очень-то мужественно?       — Уилер, — Хоппер пропитан непривычной пыльной усталостью. Майк привык отбиваться от его трескучей злости, почти ненависти — Майк никогда не был его любимчиком.       Но сейчас… сейчас Хоппер почти спокоен, хотя его сердцебиение нервное, заполошное. Но Майк уверен почти наверняка — в этот раз причина иная.       — Ты сам решаешь, что для тебя мужественно, а что нет, — мерно гудит двигатель. Майка потряхивает рябой нервной дрожью.       А Хоппер умолкает, пока он жмется к холодному оконному стеклу виском. Кожу головы покалывает травинками.       — Я приходил в лабораторию, — вдруг вновь разбивает почти уютную тишину Хоппер. Неловко натужно сглатывает — нервничает. — Пару раз. Когда ты еще валялся без сознания.       — Ну и зачем? — вновь щетинится Майк, догадка бьет промеж крыльев и — щерится, растягивая в оскал потрескавшиеся израненные губы. Зажившие ранки скрипят болью. — Полюбоваться на то, какой я жалкий?       — Пацан, — обращение перекатывается чем-то тяжелым где-то в легких, стискивает их сталью, мешая вдохнуть. — Ну и чем мне там было любоваться. Думаешь, я хотел этого?       Майк думает — хотел. Наверняка хотел. Он почти грозился его убить за одно только лишнее движение в сторону Эл, а Майк не только двинулся, но и двинулся неосторожно, нечаянно почти разбив ей сердце.       Сейчас Майк бы первым встал под пулеметную очередь неистового гнева Хоппера.       Потому что он снова наивно — и беспросветно — влюблен в его почти-что-ребенка.       — Ясно, — усмешка Хоппера горчит. На мгновение повисает в стылом воздухе. — Я не хотел этого ни для кого из вас, Уилер. Вы же все мне почти как дети — не только Джейн и Уилл. Я был там, помнишь?       Майк заторможенно качает головой. На переносицу давят очки, привычно заземляя.       Конечно, не помнит. Он собирает эти воспоминания по крупицам, лелеет, как тот осколок, сейчас поселившийся под подушкой. Эти воспоминания — тоже почти осколки. Только уже его собственные.       — Я первым успел, когда тебя прижало к тому чертову потолку. Я слышал хруст твоих костей, пацан. И тащил тебя на руках в лабораторию тоже я, бросив всех — и захлебывающуюся кровью дочь, и до смерти напуганных Джойс с мелким.       Мелкий — Уилл. Он, что, знал, как Майка распяло на потолке потусторонней силой? Видел, как его ломала собственная гордость? Собственное отчаяние?       Слышал ли Уилл, как Майк сходил с ума?       Он не помнит этого мгновения, но может догадаться, что било набатом по вискам едкой болью, что звенело звоном напольных часов в ушах, что почти ласково свистело в подсознании сокровенным шепотом Генри Крила.       И что было с Эл? Почему ее ломало тоже, ведь он, он самоотверженно — самонадеянно — взял удар на себя.       Вопреки всем надеждам сестры, как обычно, их не оправдавший.       — И я никогда себе не прощу того, что не уследил. Вы все были под моей ответственностью.       — Хоп, — хрипит Майк отчаянно, цепляется пальцами за мягкую скользкую обивку, потому что темноту шатает и рвет на части. Дыхание заканчивается на нечаянном вдохе.       И счет вдруг уже не помогает, потому что на плечо падает тяжелая ладонь, уверенная, почти отцовская.       Майк давно не ощущал подобных прикосновений.       Переливающих силу сквозь кожу, тяжелую, неповоротливую, но бьющуюся в горле горьковатой надеждой — такие на вкус таблетки, которые…       — Уилер, — мотор больше не рокочет, не хрипит надсадно. Его заменяет голос Хоппера. — Если тебе будет что-то нужно — мой номер ты знаешь. Ты не один, пацан.       Больше не один.       Темноту расцвечивает этим прикосновением — монолитным, уверенным, таким изумрудным, точно весеннее Лихолесье.       Но номер Майк набирает не тот — долго мажет подушечками пальцев по нервно дрожащему в руках телефону, нащупывает затертые бесконечными касаниями мазки краски, выводит вязь цифр, выученную на случай, если мама переберет с вином или произойдет еще какая внештатная ситуация.       В памяти — четкие собранные образы. Четная собранная Нэнси, вдруг поддающаяся его уговорам, сдающаяся под его напором, умолчавшая о его одержимости.       Но трубку берет не она — мужской голос отвечает ему с сонной хрипотцой:       — Да?       — Стив? Стив! Позови Нэнси.       — Ты время видел, Уилер? Ой, блять, не видел… забудь!       — Позови мою сестру, — настойчиво повторяет он, на секунду задерживая губы в хрипящей усмешке на оговорку Харрингтона.       — Майк? Майк, что-то случи-       — Нэнс, нам нужно поговорить. Я вспомнил кое-что. Нам очень нужно поговорить.