сердце

тысячи фраз из моментов тех дней, что когда-то давно пережил, тысячи фраз, о которых жалел, режут нежную-нежную шею, тысячи фраз, из-за которых когда-то жалел, взяли в руки ножи, и из тысячи ран текут тысячи фраз, о которых ещё пожалею.

      Нэнси, разумеется, зазвенит ключами в замке только утром субботы, и до того момента ему остается довольствоваться выпаленными в ночи путанными объяснениями, нервной дрожью в голосе вперемешку с робкой хрипотцой.       Он прикрывает глаза, и в памяти всплывает лицо Эдди — острая взрывная усмешка и добрый, шоколадно-теплый взгляд — а он, он бы позволил Майку уперто справляться самостоятельно?..       Он прикрывает глаза и растворяется в невесомых касаниях Уилла, наверное, так ювелирно тот водит только кисточкой по холсту, растягивая акварельный след. Тянется солнечно-желтый, растворяясь в кристально-прозрачных каплях воды, смешиваясь с игривым зеленым — им пять, и Уилл рисует замок Байерсов, вплетенный в лесную чащу, а потом переходит на его запястья.       Майк готов быть его холстом всю жизнь. И эта мысль — опасная, чертовски-чертовски опасная, отдающая терпкой свербящей болью, отдающая эхом срывающихся с обрыва камешков под подошвой разношенных кед — отдающая душными ночными стонами, солнечными ожогами прямиком под самой кожей, посреди нервных окончаний там, где его касался Уилл.       В какой-то момент у него возникает опасная мысль другого рода — что цветастая яркая усмешка, спутанные грязные кудри волос и футболка с «Адским пламенем» будут способны заменить клетчатые хлопковые рубашки, пальцы, измазанные разноцветьем акриловых мазков, и по-детски восхищенный ореховый взгляд, в котором Майк увязает всякий раз точно мошка в янтаре.       Сейчас заменять некому — взрывная усмешка точно горячий шоколад с перцем гаснет как пламя костра с приходом рассвета.       Сейчас эти пальцы вплетаются в его распущенные волосы, скользят по вискам, не окольцованным солнечными очками, а по-прежнему непривычно низкий, хрипловатый голос Уилла окутывает его темноту, оплетает вьюнком.       Сегодня он сменяет Холли, что отправилась на ночевку к той самой Лиззи, которая недавно считала комиксы глупыми, — сестра заставила его пообещать, что Майк познакомит ту с Эл.       Упертостью она — в Майка, но любовью к шантажам — стопроцентно в Нэнс.       Но сейчас он готов пообещать Холли хоть каждый вечер играть в куклы, потому что пальцы Уилла невесомо скользят по лбу, срываясь к вискам, запутываясь в растрепанных волосах, пока он сам путается в его тихом голосе, иногда запинающемся в попытке объяснить, что изображено на фрейме так, чтобы Майк увидел.       — Знаешь, я не понимаю, как твоя мама позволила Холли выбрать такой жуткий комикс, — вдруг фыркает Уилл, застревая ладонью у него на лбу. — Нам она не позволяла даже просто смотреть фильмы после восьми вечера, потому что дети впечатлительные!       — Ну, — тянет задумчиво в ответ Майк, чувствуя, как ресницы почти касаются Уилловых пальцев. Дрожью пробирает до самого хребта. — Она в последнее время не совсем в себе. Честно говоря, мне так жаль.       — Почему, Майк? — в голос Уилла вдруг пробирается неожиданная сталь, а рука, в которой комикс, сжимает его с такой силой, что тот шуршит просто оглушительно для Майка — скрежетом бьет по всколыхнувшейся темноте.       — Потому что я виноват в этом. И я чувствую себя таким бесполезным, — Уилл пытается возразить, Майк буквально чувствует, как сгущается почти до твердого состояния горький полынный воздух, но стискивает предупреждающе чужое предплечье — если он не договорит сейчас, он не скажет этого, блять, никогда. — Иногда я хотел бы быть как этот Дэдмэн, потому что он вообще умер, но умудрился получить суперсилы, не раз спасти свою любовь и мир заодно!       — Ну, мир он не то чтобы спас, — все же прерывает его Уилл, и Майк сильнее сжимает почти хрупкое в этот момент предплечье — уже не колются жесткие волоски, безнадежно примятые под его нервной хваткой.       — Но он может хотя бы что-то, блять! — не выдерживает он, вскрикивая — каркая, точно хмурый ворон, им же себя и ощущает. Насупленным, озлобленным на весь мир и бесконечно одиноким. — А я… я… да я даже помыться нормально не всегда могу! И я не верю, что будет лучше! Не будет! Даже Макс до сих пор постоянно спотыкается, а она слепая уже несколько лет! Даже этот чертов Брайль — зачем, просто зачем… будто я когда-нибудь смогу стать нормальным! — Майк не может заткнуться, он столь долго молчит, позволяя себе лишь выскуливать короткие рваные фразы, а сейчас точно плотину прорывает, слово за слово, капля за каплей, превращающиеся не в ручеек, в чертов водопад бесконечной силы.       Майк помнит, как на уроках естествознания они высчитывали мощность такого водопада, и число врезается в память тысячами киловатт. Тогда он получает гордое «A» за домашку.       Но на уроках естествознания не предупреждали, что за водопадом следует пустынная засуха, когда слов не хватает, и все, что тебе остается, — истерично задыхаться.       Дышать на счет, как учил Оуэнс.       Раз — Майк чувствует, как пальцы Уилла осторожно тормошат его за плечо, укутанное в огромный свитер, и самого Майка тормошит следом точно безвольную куклу.       Два — дыхание смешивается, вновь одно на двоих, потому что Уилл встревоженно наклоняется ниже и начинает считать вслух специально для него.       Три — этим Уилл и заставляет его сделать первый жадный вдох — наполнить легкие горьковатым апельсиновым соком, сжечь к чертям носоглотку — с удовольствием.       Четыре — хриплые оглушительные гребни вдохов сменяются на озерную гладь тихих выдохов.       Пять — Майк осторожно разжимает по-прежнему стиснутые на предплечье пальцы, один за одним.       — Откуда ты знаешь?.. — наконец роняет он хрупкое, почти хрустальное.       — Как вести себя при панических атаках? — Уилл почему-то усмехается. — Майк, я знал, что пару лет назад ты был полнейшим эгоистом, но раньше-то…       — Я извинялся! И не один раз! — возражает Майк, потому что это единственное, чем он может гордиться в своей чертовой жизни. Этой хлипкой тонкой алой нитью, протянутой между ним и Уиллом, прошившей даже промозглую темноту. Нитью, позволившей ему вцепиться куда-то в уголок жизни Уилла, узнавать, как у него дела, куда он планирует поступать после последнего учебного года, какую музыку сейчас любит слушать и о чем предпочитает молчать.       — Да не в этом дело, Майк! — он догадывается, что тот сейчас раздраженно закатывает глаза, этот жест Майк выучивает наизусть, как и всего Уилла. — Ты правда думаешь, что у меня никогда не было панических атак после чертовой недели на Изнанке? Или что Джейн не будила меня ночными кошмарами? Или что у Макс не было истерик после того, как ее собственный брат умер у нее на глазах?       Майк знает, о чем Уилл умалчивает — о горькой скорби Дастина, из-за которой тот положил всего себя сейчас на исследование о слепоте и восстановление старшей школы Хоукинса, отчаянно желая вернуть прежнюю жизнь хоть немного в память об Эдди.       О вечно приклеенной к лицу улыбке Лукаса, скрывающей собой мигрени от бессонницы, виной которой панический ужас за близких и воспоминания о взметающей отчаянно в небеса Макс, точно гордая орлица с перебитыми крыльями.       Сломленная, но не сломавшаяся.       До сих пор — до безумия стальная.       Майк так не умеет.       Майк умеет лишь задыхаться и мастерски причинять другим боль.       — Эй, Майк, — вдруг смягчается Уилл, словно разглядев что-то, быть может, его битое в крошку стекло, точно та чертова рама от картины. — Это не значит, что ты не можешь быть внимательнее сейчас. Ты ведь, и правда, извинялся. И… спасибо тебе за это.       — За что? — хрипит он сломлено, а глаза печет от невыплаканных склизких слез.       — За то, что ты такой смелый. Думаешь, никто этого не замечает? Чтобы признать свои ошибки, нужно много силы и смелости. Даже недавно, на вечеринке…       — Пожалуйста, не надо, — отчаянно мотает он головой, бьется о почти прорезающие рубашку Уилловы ребра, за которыми хочется спрятаться, залечь на дно. Горло топит застоявшейся горечью.       — Майк, — Уилл осторожно его притормаживает, опять вплетая пальцы в волосы. Шелестят потревоженные страницы комикса, давно отброшенного куда-то к стенке. — Это нормально, помнишь? Меня не нужно бояться, эй, я ведь гей. Ты для меня все тот же Майк…       — Не надо, — на грани шепота — на грани нового нервного срыва. — Я… я не хочу пока об этом говорить, ладно? Но… спасибо.       У него нет сил на подобные разговоры, он не заслуживает ни единой крупицы солнечно-нежной Уилловой поддержки, пропитывающей его легкие липким и сладким кленовым сиропом, потому что именно из-за своей чертовой не-нор-маль-ной влюбленности он едва не теряет лучшего друга.       Он едва не теряет себя самого — и, быть может, все-таки теряет.       Но шанса на воскрешение, как у Дэдмэна, у него — ни единого.       Поэтому он просто сжимает вновь предплечье Уилла, скользит к запястью, осторожно мажет по уверенным пальцам, наверняка испещренным разноцветьем акриловых пятен.       — Не за что, Майк. И… ты не бесполезный. Разве не ты помогаешь Макс учить алфавит? — так значит, Уилл знает. — А еще ты вдохновляешь меня пробовать рисовать в новых техниках и задумываться о том, как передать идею не цветом, а ощущениями. И… картина у тебя на стене, — Уилла на секунду пробирает какой-то сложной дрожью, Майк ощущает ее всем своим телом. — Я сказал тебе, что ты сердце. Это по-прежнему так, знаешь.       — Не ты, — бормочет Майк, ворочаясь и пряча лицо в складках хлопковой рубашки. Глаза по-прежнему предательски печет — единственное, на что они до сих пор годятся. — Это же Эл заказала у тебя картину, я помню. И мне кажется… кажется, она и это сделала лишь из жалости.       — Майк, — голос Уилла полнится цветом — цыплячье-желтым, апельсиново-рыжим и неожиданно небесно-голубым с вкраплениями синего. Эти солнечные вспышки расцвечивают темноту, плавят ее свечными огарками, плавят и самого Майка, заставляя осторожно цепляться за самый ее край для равновесия. — Неважно, чьи это слова. Ты сердце, — и вдруг добавляет тихое: — По крайней мере, для меня.       Майк в ответ способен лишь вновь мотнуть головой, вмазаться в выступающие под рубашкой ребра, врасти в эти пальцы, нежно перебирающие его непослушные грязные волосы.       — Тогда, скорее уж, сердце ты. Если бы не ты, я бы так и остался сидеть в этой чертовой комнате и вечно играть с Холли в куклы.       — Ну, вечности ты бы не выдержал даже за комиксы, — усмехается Уилл, но Майк слышит в его голосе все ту же дрожь, пробирающую до хребта, до самых костей.       И он позволяет это — свести все к неловким шуткам, к осторожным солнечным усмешкам, к пальцам, кружащим по его виску — лучше уж сразу пулей из «Глока», к хриплому голосу, зачитывающему диалоги из мрачного комикса про Дэдмэна и осторожно расшифровывающему фреймы специально для него.       Майк позволяет себе на мгновение в этом задохнуться — захлебнуться в апельсиновом соке, в Уилле.       Потому что Уилл — сердце. Для него.

* * *

      Гомон сердцебиений бьет по барабанным перепонкам, и Майк морщится. Едкая, токсичная горечь затапливает глотку, заставляя кривиться синхронно с Макс, стискивающей его правую руку.       — Отлично, вы пришли! — встречает их удивительно бодрый Дастин, разбивая темноту оттенками весенней буйной зелени. — Доброе утро, мистер Уилер, — приветствует он его отца, удивительно легко согласившегося подвезти их с Макс.       — Нам надо покурить, Уилер, — шипит Макс, огнем обжигая его шею, — единственное, до чего способна дотянуться.       Стучит тростью по асфальту, хотя знает, что впереди никаких сколов и бордюров не предвидится, но - специально почти - задевает ей Дастина, который тихо ойкает, но больше никак не комментирует.       Майк ловит себя на желании расстроенно вздохнуть.       — Определенно да, Мэйфилд, — почти довольно соглашается он, потому что у него нет парня, покупающего ему сигареты, у него лишь горстка неловкости и жажда быть хоть немного полезным — хоть немного походить на того, кого видит Уилл.       Шуршит по стальному асфальту шинами автомобиль отца, и на сломленный разлет плеч почти перестает давить стотонная тяжесть.       Майк слышит веселые голоса чуть впереди и справа, насчитывает три, нет, четыре сердцебиения, бойкий бубнеж Робин узнает без труда, тот врезается в память с первого же землетрясения, когда та неожиданно уверенно хватает за плечи паникующую Эл, выдирая из его жалких объятий.       С того самого момента, если не раньше, она начинает его обжигающе раздражать, даже сильнее, чем Мэйфилд.       — Вы делаете такое важное дело! Мы еще не успели убрать и восстановить столовую, но большая часть территории уже пригодна для учебы. А значит, пока есть возможность, нужно продумать инфраструктуру так, чтобы учиться было удобно для каждого, — бормочет Дастин, хаотично маршируя из стороны в сторону — его свистящий голос то приближается, то вновь отдаляется. Макс сильнее вжимается в его бок, и Майк позволяет ей это, тоже ощущая какую-то поддержку от этих непроизвольных кривых объятий.       Ее ментоловое дыхание жжет правую ключицу, иногда поднимаясь к уху, и его темнота растекается, слезятся глаза от резкого перечно-мятного привкуса, чуть разбавляемого благодаря Дастину приторным едким запахом нового геля для укладки волос.       — Хендерсон! — рявкает Макс, шипя сильнее, чем затушенная в луже сигарета.       — Да, что? Что-то болит? — вновь включает в себе заботливую медсестру Дастин, и по тяжелому вздоху рыжей ведьмы Майк понимает, что с ней он проворачивает это тоже не в первый раз.       Вместе они — две сгорбленные летучие мыши, агрессивно отбрыкивающиеся от весеннего солнечного света, подпекающего макушки, вместе они — два скрещенных во тьме огонька тлеющих сигарет.       Вместе они.       — Просто… будь другом, — чуть смягчается Макс, зато еще сильнее стискивает его плечо, наверняка оставляя за собой сине-фиолетовые края синяков. — Перестань так носиться. Мы просто хотим помочь, как и все, — на это ее подбивает Майк, после ухода Уилла и разговора по рации с Дастином царапая по памяти нужные кнопки на телефоне в гостиной.       Оказывается, Макс это тоже необходимо, как воздух, — вновь хоть на мгновение ощутить себя безмерно сильной, важной и нужной.       На мгновение вернуть внутрь себя тот горчащий огонек безумия.       Они такие до раздражения похожие.       Они такие до облегченного выдоха разные.       Майк выскабливает нервно на внутренней стороне ладони кровавые борозды, когда вдруг замирает, перехваченный короткими коготками со сколотым лаком.       — Не прекратишь, — оглушительно-тихо шипит ментоловым огнем в ключицу. — Попрошу Байерса срезать твои ногти под корень.       Дастин на их змеиные перешептывания, точно те самые осколки сигарет, шипящие во время затяжек, внимания не обращает, продолжая рассказывать про успехи во восстановлении здания и стадиона за ним, рассеченного шрамами от Изнанки.       Майк перехватывает ее пальцы, и они тоже обжигают, как пламя зажигалки, с которым в своей чертовой темноте он до сих пор не в силах совладать.       С самим собой до сих пор не в силах совладать.       Но рыжая ведьма, кровожадно впивающаяся в его руку, заземляет не хуже солнечных очков, доставшихся ему в память об Эдди — взрывная усмешка точно горячий шоколад с перцем.       И если Уилл становится для него сердцем, то Макс — Макс чертов дефибриллятор, реанимирующий его вновь и вновь.       Школьные ступеньки они совместно считают не зубами, а вслух под стрекот Дастина, который Майк перебивает настойчивым:       — Первое, — голос звучит неожиданно уверенно. — Перила. Нужны перила, чтобы была опора в случае чего.       — И разграничение для движения на вход и выход, — беря с него пример, уверенно подхватывает Макс, под шорох карандаша по клетчатым листам блокнота, который Дастин теперь таскает с собой повсюду, больше не умещая в голове списки дел. — Потому что мы не можем так быстро среагировать, если кто-то идет прямо на нас, как это делают видящие.       Кеды неприятно проскальзывают по гладкому, но пыльному полу школьных коридоров, пропитанных болью и скорбью потерь — к первым землетрясениям никто не был готов. Многие находились в школе, когда начали растекаться паутиной трещин и разъезжаться в стороны хлипкие стены.       Кто-то так и остался погребенным завалами до самого конца.       Прошивает дрожью.       — Отлично, я передам все указания учителям.       Майк вдруг вспоминает уверенный сладко-теплый баритон Аллена и сильнее расправляет плечи, продолжая прорезать темноту своим нескладным ломким телом на торопливые скрипящие подошвой кроссовок шаги Дастина.       — И еще! Необходимо поговорить с директором о специальной программе для слепых. Да, нас всего двое…       — Почему двое? — вдруг прорезает темноту звонкий голос Робин с хрипящими сандаловыми нотками. Внимательно следивший за перемещениями Дастина, он замечает ее присутствие только сейчас. — Вы не единственные ученики с нарушениями зрения в этом городе. Даже со мной училась девчонка с частичной слепотой.       — Да, спасибо, Робин, — пропитывает он затхлые школьные коридоры едким сарказмом. — Но это другое — мы ослепли из-за Векны, а они-       — Да какая разница? — в ответ колото-раздраженно перебивает его та, Майк слышит гулкий стук, словно камень о камень. — Если в результате проблемы у вас одинаковые. И их решение тоже.       На секунду в воздухе повисает странная тишина — это Майку крыть нечем. Он не особенный, даже среди выживших жертв Векны — не единственный, и это почти разбивает.       Потому что даже в своих проблемах он — чертова посредственность.       Но тут же переживает эту мысль другой, неосторожной, чертовски опасной — для Уилла он особенный, вдохновивший его на изучение новых стилей в рисовании, не бесполезный.       Сильный.       Быть может, даже почти стальной.       — Что у тебя в руках? — разбивает ментолом хриплую тишину Макс, тоже обратившая внимание на стук.       — А, это, — спохватывается Робин, звеня уверенным голосом, разбивающимся об остатки — останки — стен. — Когда вы подъехали, мы убирали трибуны — ну, все, что от них осталось, — сандаловую теплую сладость разбавляет приторная горечь. — Весь мусор и хлам расчистили из школы еще в первые дни, но девать его было некуда, вот и вымели на газон. А я, как вас увидела, хотела подойти поздороваться, пусть и не все мне здесь рады, мм, Уилер?       Майку неожиданно хочется усмехнуться, и он почти спохватывается ей ответить — распахивает склеившиеся присохшие губы, делает осторожный вдох, но Робин его ответ, как обычно, не требуется.       — Впрочем, я с тобой совершенно солидарна. Ты всегда был моим самым нелюбимым ребенком из выводка Харрингтона, — хмыкает она. — Но сейчас ты стал как-то поприятнее. Чаще молчишь.       Робин из тех людей, которые способны заполнить собой все помещение, целиком заменить кислород на пряный сливочный сандал, играть пьесу в одиночку, отметая твои запоздалые реплики.       Этим она и раздражает больше всего — от самого Майка остается едва ли тень, он неспособен даже просто втиснуться в это несчастное помещение, что для него почти клетка.       Грудная клеть.       Непременно с торчащими осколками ребер — желательно Уилла, за ними хочется спрятаться, залечь на дно и больше никогда не выползать из персональной когтистой темноты, привычно скребущей по затылку.       Майк ей не отвечает, оглушительно поскрипывает сердце, стремительно разбиваясь уже о собственную грудную клетку от затапливающей и пропитывающей насквозь едкой злой кислоты. Она шипучая, ядерная почти.       Майк ей не отвечает, порывается стиснуть кулаки до кровавых полумесяцев, но, помня об угрозе Макс, лишь вышагивает быстрее, скользя скрипучей подошвой кед, концентрируясь на анализе разбитых-расколотых коридоров.       Он не бесполезный, так говорит Уилл, и здесь — для того, чтобы это доказать.       Макс, оглушительно тяжко вздыхая его упрямству, пытается поспеть следом.       За первым тлеющим огоньком всегда следует второй — скрещенные во тьме сигареты.

* * *

      К приходу Нэнси он готовится — встает по заведенному мамой будильнику, к цветочно-пряному аромату которой к терпким вечерам пятницы примешивается резкий ягодный привкус вина. Бутылками от него же звенит взамен сестры, с облегчением насчитывая наощупь всего две, шуршит мусорным пакетом под аккомпанемент звона посуды — Холли накрывает на стол, потому что больше некому — в уикенд на завтрак все равно выползают только они двое.       Потом их догоняет запыхавшаяся Нэнс, полумертвая после долгой поездки.       Идеальная семья как с рекламы хлопьев для завтрака трескается точно застарелая краска, откалывается по краям, и остаются только они трое — живущая в другом городе, уставшая играть роль взрослого Нэнси, слепой калека в лице его самого и самая живая, самая искренняя из них — еще не успевшее выгореть пятнышко краски — Холлс.       Вот и сейчас она наполняет его легкие спасительным кислородом, скрипя карандашами по альбомным листам — школьное задание, игнорируя своими же силами собранную, точно конструктор, тарелку с чертовыми хлопьями с молоком.       — Майк, а ты знал, что если смешать все-все цвета красок, то получится черный? А вот с карандашами так не получается — они дурацкие, вообще не смешиваются.       — Ух ты, — мастерски играет в удивление он, сосредоточенный на том, чтобы сесть на стул, не промазав и не расшибив затылок о пол.       Нэнси явно не обрадуется такой встрече.       — Откуда ты об этом узнала? Проводила эксперимент?       — Да, — важно соглашается сестра, шурша листами, но тут же смущенно добавляет: — Ну, мне сначала Уилл об этом сказал. Но я и сама попробовала, честно-честно! Как ученая!       — Ты — самая крутая ученая, — с улыбкой соглашается он, наконец устало опираясь на спинку стула, и та неприятно врезается в лопатки.       Майк ювелирно скользит пальцами по шероховатому дереву, врезается в обжигающе-ледяной металл, стискивает в дрожащей руке, но до рта ложку не доносит — замирает, почти врезавшийся в удивительно-теплую мысль.       Если весь его мир — чертова темнота, придавливающая, почти прибивающая к полу, то…       Он вспоминает солнечные вспышки — апельсиново-рыжие, теплые от Уилла, огненно-алые от Макс, тоже алые, но на пару оттенков темнее — багряные от Лукаса, буйно-весенние зеленые от Дастина, нежную сирень, прошитую осколками звезд, от Эл, периодически опаляющие его темноту.       Ведь если смешать все краски на палитре, получится черный — его темнота, которую можно разложить на сотни и тысячи случайных оттенков, запахов, звуков.       Она — не сестра пустоты, нет.       Его темнота, пусть клыкастая и шипастая, но полнится всевозможными оттенками, ими полнится он сам.       И пусть он больше никогда не сможет увидеть их — всегда сможет почувствовать.       Почувствовать, как собственное жаркое от алкоголя дыхание разбивается об Уиллову шею, как дрожит от смеха и щекотки Холли, как уверенно сжимает его запястье Макс, заземляя не хуже солнечных очков Эдди, как сковывает его в пропитанные нежным цветочным ароматом объятия Эл.       Его размышления разбиваются о до боли знакомый звон ключей в дверном замке, долго шуршит джинса осенней куртки в прихожей, ей вторят пакеты с продуктами, и наконец пряный гранатовый аромат наполняет кухню.       Радостно вскрикивает Холли, спрыгивая со стула, и с размаха влетает в объятия Нэнси, уже макушкой почти упирающаяся в ее ребра — Майку как-то довелось обнимать их обеих.       Ростом Холлс явно в него.       Что же она заработала от родителей?..       — Привет, Майк, — пряно-гранатово ему в затылок. Майк невольно улыбается, несмотря на предстоящий разговор. Сестра на секунду цепляет его в объятия в знак приветствия, а потом скрипит присоседившимся стулом.       — Привет, Нэнс. Как там Стив? — усмехается, зная, как та в этот взъерепенится, точно ежик, распустивший иголки.       — Майкл Уилер, сколько можно повторять!       — Да-да, вы не встречаетесь, — и он действительно верит в это, потому что совершенно точно видел, как эти двое не один раз застревали на кухне под грозные раскаты грома и кровавые росчерки молний за окном, перекатывая между собой стакан с виски — один на двоих.       Но раздражать Нэнси — одно из немногих его развлечений в этом чертовом доме после того, как его полюбовные свидания с Оунсом сократились до одного в месяц.       Тот говорит — Майк адаптируется успешно.       Майк считает — адаптируется он откровенно хреново.       Но больше не считает зубами ступеньки и дверные косяки, а лбом — уличные столбы, почти привыкает к обострившемуся слуху и чертовой отбивающей ритм железке.       Они играют в примерную семью, точно он с Холлс в куклы, ровно одну тарелку хлопьев и две кружки крепкого, уже не горького, а, скорее, кислого кофе, после чего Нэнси скрипит отодвигаемым стулом, а Майк ей вторит.       Холли продолжает рисовать на кухне, когда он самостоятельно разбивает пыльную тишину гостиной, предварительно нащупав холодную дверную ручку и осторожно прикрыв дверь, хотя хочется так резко, в истерике, со скрипом срываемых дверных петель.       Но — Холли продолжает рисовать на кухне.       На родителей как-то уже откровенно плевать, хотя их спальня прячется за соседней дверью.       Майк отсчитывает ровно три рваных вдоха и выдоха, прежде чем выпаливает жалившееся сознание всю чертову неделю:       — Так какого черта? Почему ты не сдала меня тогда?       Нэнси — стальной механизм, всегда четкий, выверенный, скроенный по пунктам и правилам, лишь в минуты опасности взрывающийся сжигающим все на своем пути огнем.       Так какого черта? Неужели и этот неотложный механизм каким-то образом сломал Генри Крил?..       Неужели и тут замешана проклятая Изнанка со своей ядовитой магией?..       — Майк, успокойся, — в голосе сестры скользит знакомая натянутая стальная проволока. Того и гляди — лопнет с оглушительным треском. — Что именно ты вспомнил?       — Да все, Нэнс! Все! И как ты чуть меня не убила за мою выходку, и как узнала, что я попал под влияние Векны, и как пообещала молчать — и какого-то черта промолчала!       — Но ты не помнишь, как я пришла к тебе в лазарет той же ночью? — Нэнси осторожно скрипит диванными пружинами, и он следует ее примеру, отстукивая своей чертовой железкой каждый шаг, но все равно сначала едва не валится на ломкую тонкую сестру.       Та подхватывает его под локоть — с силой, которую никогда не ожидаешь обнаружить в Нэнси Уилер, и — всегда находишь.       Майк молча мотает головой, одновременно бормоча неловкое «спасибо». Стискивает в руке растянутую тонкую резинку — цыплячье-желтую.       Неровный осколок все чаще застревает между подушкой и простынью.       — Ты… ты плакал, Майк, ты умолял меня никому ничего не говорить! Ты был в таком ужасе, и я не знаю, я не знаю, у тебя едва не случилась паническая атака, и я просто… просто решила тебе довериться, к тому же, тебе, и правда, становилось лучше! Ты снова начал улыбаться и шутить за общим столом, а потом… потом… — натянутая стальная проволока все же рвется, и голос Нэнси срывается на оглушительный хрип. Он слышит этот полный полынной горечи всхлип, и на секунду внутри вспыхивает привычная ярость — позволил бы Эдди этому случиться?..       Позволил бы он сейчас себе ронять обжигающие горячие слезы на старый пыльный диван в чертовых проспиртованных липких пятнах от пролитого матерью вина?       В памяти всплывают добрые глаза и взрывная усмешка, пальцы с кривыми ногтями и массивными кольцами, перебирающие гитарные струны, а вместе с тем - и струны его души.       В их постапокалиптическом лагере его нестерпимо не хватало.       Не хватает до сих пор.       На переносицу давят солнечные очки, И Майку впервые хочется зло их сбросить, потому что да - Эдди тоже считал его сильным, тоже доверял.       Эдди бы тоже позволил этому случиться.       — Я из-за тебя ослеп, — не успевает сдержаться он, хотя знает, что ни черта подобного — из-за собственной глупости. Но неосторожные слова уже срываются, повисают в тяжелом от сорванного всхлипами дыхания воздухе, пропитывают его приторно-сладким ядом.       — Я знаю, Майк! Я знаю! — и этот внезапный крик — да, натянутая стальная проволока рвется.       — Нет, — растерянный шепот. — Нет, Нэнс… Я… я не это имел в виду… это я, это все я…       Это он — он сам себя убил. Сам вырыл себе могилу и присыпал сверху слоем земли, это его неправильная влюбленность, его глупые мысли и сомнения все разрушили.       Уж за это ответственность точно нести ему самому.       За то, что не справился.       За то, что так глупо, так безнадежно, с разбега вмазался в лучшего друга — и погряз по уши, так что не вырвать, не выкорчевать эти чертовы чувства из раздробленного сердца.       Но, быть может, если сейчас Майк почти справляется, если сейчас у него есть протез гораздо лучше оригинала с дефибриллятором в подарок — быть может, он сам же и сможет воскресить себя теперь?..       Он обязан себя воскресить, вытащить из этой чертовой могилы.       И наконец захлопнуть свой чертов рот, чтобы перестать так мастерски причинять боль всем окружающим.       — Ты ни в чем не виновата, Нэнс, — на грани слышимости. Он наощупь подбирается ближе, вплетает дрожащую сестру в осторожные объятия и прячет лицо у нее на плече.       Глаза пекут чертовы непролитые слезы. У него они — слизь да грязь.       И нет никакой магии в этом моменте, как не было в том случайном сбое стального механизма — вдруг поверившей в него и доверившейся ему сестры.       Есть только два сломанных и неосторожно подклеенных по краям человека, сплетенные в осторожных объятиях, и кажется — одно лишнее движение, и стальной балочный каркас, образованный ими, дрогнет и разрушится к чертям.       Но вдруг пряно-гранатовую и одновременно горько-соленую смесь разбавляет уже почти непривычный нежно-цветочный аромат.       Мама осторожно садится рядом, явно разбуженная криками, жжет проспиртованным дыханием, но обнимает их обоих одновременно — почти робко, почти ювелирно.       И, как ни странно, очень удачно подпирает этот стальной балочный каркас своим несгибаемым стержнем.       Майку впервые в стенах этого дома дышится так легко.       Смесь цветов и граната затапливает легкие — губы растягиваются в осторожной улыбке.

* * *

      Макс в очередное воскресно-лабораторное утро почти прибивает его к полу известием о новой вечеринке.       Майк не готов, так сильно не готов, все еще не набравшийся острой смелости для разговора с Уиллом о последствиях предыдущей — но Мэйфилд снова приглашает его покурить перед вечеринкой.       И он вновь сидит, пришпиленный к стене в неровных обоях, тщательно вслушиваясь в выдохи Уилла и Макс, разбавляемые огнем, растекающимся по венам от музыкальной подборки с песнями «Twisted Sister». Майк уже и сам начинает верить в то, что он силен и свободен, что не готов терпеть — в том числе, это томительное ожидание, когда Уилл щелкает крышкой от палетки теней.       Его стремительно догоняют мысли о том, что у него нет никаких шансов ощутить пальцы Уилла, скользящие по его коже, ему удается лишь украдкой ловить неосторожные прикосновения и плавиться под ними, как в моменты, когда они читают комикс.       Майк представляет, как расцвечиваются в яркую палитру веки Макс, как осторожно скользит по длинным солнечным ресницам тушь, как размазывается по пухлым губам какая-нибудь кроваво-алая помада и — не может не представлять.       Майк готов быть его холстом всю жизнь. И эта мысль — опасная, чертовски-чертовски опасная, в этот раз натянутая на мотивирующий припев песни, срывается в неосторожное действие.       — А можно? М-можно и мне? — робко и неуверенно, но тут же слышит, как замирают шорохи в раскаленном от дыхания воздухе, как шуршит по кровати Уилл, поворачиваясь к нему. — Накрасить в смысле, — на всякий случай уточняет.       Ему все равно терять нечего — даже если сейчас его разобьют на осколки насмешкой вперемешку с осуждением, сильнее всего над ним посмеялась жизнь.       Ему все равно терять нечего — и Уилл не смеется, он как-то слишком быстро заканчивает с макияжем для Макс и наклоняется к нему, опаляя цитрусовым дыханием губы.       Ему все равно терять нечего — Майк плавится, когда Уилл скользит щекотно словно запыленной кисточкой по его собственному лицу, осторожно удерживая подбородок холодными — жалящими огнем — уверенными пальцами и поясняя каждое свое действие.       — Это блестки, — и Майк чувствует, как робкие подушечки пальцев мажут по его коже, чуть надавливают, прибивая колкие звезды к его векам. Темнота расцвечивается от Уилловых прикосновений, а по коже скребут мурашки.       — Красиво получается, Уилер, — вдруг тихо роняет Макс.       — Ты же тоже нихера не видишь, Мэйфилд, — хмыкает он, осторожно размыкая губы и вдруг чувствуя, как подушечка большого пальца от подбородка съезжает к самой кромке. Почти растекается сам и — специально — опаляет своим дыханием в ответ.       — Просто ослепительно-красиво, — отбивает та, повторяя их уже почти общую шутку.       Майк ей верит.       Ему все равно терять нечего — каким бы красивым или дурацким ни был этот макияж на его лице, он все равно никогда его не увидит.