сердце

и я затеял побег тут движения нет и нет результатов жизнь — не лимонад, а там облака как сахарная вата

      Майк помнит тот четкий, ровный, почти линейный момент осознания, что ему нравится Эл. Полумрак спортзала, милая мордашка с огромными шоколадными глазами, что смотрят так серьезно, что вдоль позвоночника — не испуганно, стройным рядом, почти маршируя — тянутся роем мурашки, и доверчивое «Майк?»       В тот момент он понимает также четко, ровно, линейно — ее не хочется отпускать. Никуда и никогда.       И долгие годы ему это удается — удается быть ее личным, персональным супергероем, делить выдохи один на двоих, так что под кожей искрятся звезды точно сладкая шипучка.       Но правда в том, что быть личным супергероем Уилла в какой-то момент хочется куда больше.       А Эл в супергероях не нуждается.       Ее не нужно спасать, ей, в целом, не очень-то нужна драма. Она ей наглоталась на годы вперед.       Майк же состоит из самокопания, детских комплексов и навязанных чужих мнений.       Его личная драма, если судить по воспоминаниям, умеет отлично закатывать глаза и едко шлифовать сарказмом в целях самозащиты.       Его личная драма — сотни пропитанных нежностью мгновений, осторожные прикосновения, теплая улыбка в голосе и объятия точно плед, в который хочется укутаться с головой и остаться жить вечно.       Он не может вспомнить того момента, когда понимает, что ему нравится Уилл.       Это всегда было слишком естественно, слишком очевидно — быть рядом, согревать дыханием пальцы, любоваться вдохновенным в сеансы рисования лицом, робко прятать взгляд, когда его случайно ловил другой, ореховый, и глаза — тоже огромные-огромные, и в них так легко затеряться.       Бесконечный острый цитрус и жалящие мертвенно-бледную кожу солнечные вспышки.       Неожиданно низкий голос при встрече в аэропорте, от которого жжет мурашками и прокатывается обжигающая волна по всему телу.       Голос этот — его алая путеводная нить теперь, ведущая сквозь привычную плотную темноту к яркому солнечному свету.       Чтобы любить Уилла, ему не нужен момент осознания.       Чаще всего Майку кажется, что он любил Уилла всегда.       …а потом его будит резкий окрик Робин прямо над головой, подорвавшейся с дивана от будильника, предусмотрительно заведенного Нэнси перед уходом на работу.       Едва не скатывается прямо на него, по-джентльменски уступившего ей нормальное спальное место и занявшего надувной матрас на полу. Майк морщится, но сил открывать веки, точно склеенные, как страницы комиксов после того, как с ними играется Холли, нет, они — намертво. По венам еще течет апельсиновый сок, а в солнечном сплетении кружат яркие разноцветные вспышки.       В памяти — Уилл в классе рисования, склонившийся сосредоточенно и одновременно расслабленно над листом с кисточкой, танцующей по палитре. Акварель везде, растекается в банке с водой, сочится меж пальцев, Майку кажется, что он сам измазан ей с ног до головы — до неприличия яркий точно новогодняя гирлянда.       Сияющий.       Его вдохновение — Уилл.       Но долго купаться в теплых солнечных воспоминаниях ему не удается — Робин все же поскальзывается и валится на него сверху, стучит-гремит острыми костями, впивается локтем под ребра, и Майк, не удержавшись, шипит и распахивает свои бесполезные глаза.       — С-с-сука, — со свистом вырывается воздух, обжигая холодом прокушенные ссохшиеся губы.       — Уилер, за уши оттягаю, — едко хмыкает Робин. — Мне тоже не очень приятно, знаешь ли. О тебя порезаться можно.       — Уж кто бы говорил, — бурчит он, осторожно приподнимаясь на локтях и давая себе привыкнуть к движению. Хочется упасть обратно, утонуть в теплом одеяле, щедро одолженном Нэнс, и спать беспробудно в попытке вновь отыскать в этих снах солнечного улыбчивого Уилла.       Не те осколки человека, оставленные им несколько дней назад.       Сердце неожиданно резко простреливает болью, отчего в уголках глаз даже копятся слезы, обжигая пересохшую слизистую.       Он обязательно разберется.       — Уилер, куда хочешь сходить?       — Тебя приставили нянькой? — хмыкает Майк, все же группируясь и поднимаясь с матраса осторожно, сначала разгибая одну руку, затем другую, выпрямляя по очереди свои кривые тонкие ноги — тело порой еще подводит.       Мало что — и кто — его не подводит в эти слепые, пропитанные душной едкой темнотой месяцы.       — Не-а, хотя Стив порывался. Просто хочу провести с тобой время, — Робин валится на матрас рядом, он пружинит, отдавая по коже рябью. От нее уже привычно пахнет сандалом и совершенно непривычно — пряным гранатом.       Оказывается, у Нэнси это не духи, а гель для душа, терпко забивающий легкие, чуть пьянящий. Этот аромат ассоциируется с магией, чем-то рождественским, праздничным, невыносимо теплым.       Майк даже жалеет на секунду, что сейчас конец апреля.       Щепотка рождественского чуда ему бы не помешала.       — Стив? — искренне удивляется он, потому что в воспоминаниях Харрингтон прочно вплетается в жизнь, как парень старшей сестры и персональный ментор Дастина, отчего-то пытавшийся прибиться к их компании, в целом.       — Ну, он же главная нянька. Нэнси-то знает, что ты уже достаточно взрослый, чтобы не накосячить в ее отсутствие.       — Ну, косячу я, как раз, отлично. Все столбы Хоукинса мои, каждый лично лбом исследовал, — усмехается он, не удержавшись. Макс, будь она рядом, опалила бы ментоловым дыханием в солидарной усмешке его ресницы, потому что сидя кажется выше, не сутулясь и не скручиваясь в жалкое подобие человека, в отличие от него самого.       — Уилер, ну хоть мне не ври. Жалости добиваешься? От меня не получишь. Я видела, как отлично ты ориентируешься в пространстве, да и Мэйфилд тоже. Вы только строите из себя главных страдальцев.       — Какого черта, Бакли? — от возмущения заканчивается воздух, и Майк почти задыхается. Легкие горят, и их хочется выхаркать к чертям собачьим.       — Прекращай себя жалеть, Майк, — неожиданно серьезно говорит Робин и вдруг обвивает его сжатую на штанине слишком широких домашних штанов руку. Их ему любезно одалживает Харрингтон, и еще пару лет назад они, наоборот, были бы нелепо коротковаты, но сейчас безжизненно виснут на слишком худом переломленном и сросшемся заново кривом скелете.       Мышцы на этот никчемном каркасе держатся, пожалуй, на честном слове и при каждом еженедельном взвешивании Оуэнс неодобрительно каркает, Майк знает наверняка — мысленно уже строчит доносы его матери.       — То, что произошло… это, правда, ужасно. Мы все сочувствуем и тебе, и Макс, но… нужно помнить, что вы больше не на поле боя. Тебя больше не достанет этот ваш Векна, Майк. Нужно жить дальше, к тому же, у тебя это отлично получается.       Робин жмется к его костлявому плечу ямкой под скулой — почти идеальный паззл. Ее кожа приятно пахнет этим пряным сладковатым сандалом, к которому почти неуловимо мешается тонкий, чуть горьковатый миндаль.       Сердце колотится почти в глотке, Майк все пытается сглотнуть его обратно, но то совершенно глупо застревает в горле.       Хочется выкашлять вместе с кровью и, возможно, всеми этими чертовыми мыслями.       — Ты… т-ты правда так считаешь? — ему даже не хочется огрызнуться, потому что все эти чертовы месяцы он слышит о том, как чудесно справляется рыжая ведьма, но никогда почти — как он сам.       Лишь однажды практически выпрашивает, вымаливает у Уилла доказательство в том, что он тоже, вообще-то, не совсем бесполезный, не совсем сломленный, не совсем — совсем.       — Ну конечно, малыш, — неожиданно ласково произносит Робин и гладит его по голове, и Майк позволяет ей это — ему даже почти не хочется вырвать ее культю из собственных спутанных волос.       Темнота полнится оттенками синего, такого приятно морского, таящего в себе отражение бескрайнего летнего неба с солнечным привкусом.       — Ты молодец, Майк, знаешь, я горжусь тобой. Ты отлично справляешься. Ты ведь своим примером даже вдохновил остальных «слепышей», помнишь? Ребята впервые попытались добиться к себе человеческого отношения, необходимых для нормальной учебы штук, хотя до этого просто терпели. Вы в этом похожи с Нэнси.       — Что? — он от неожиданности приоткрывает глаза, невольно склеившиеся обратно от этих нежных скользящих прикосновений, не сразу осознавая, что впервые сидит перед кем-то без привычных солнечных очков после стычки с Джеймсом, до того — только перед Уиллом. — Разве мы похожи?       Хотя все почти зудит от желания узнать, как выглядят его глаза, — неужели так жутко и отвратительно? Ну, по крайней мере, они точно есть, что-то же осматривает Оуэнс каждые чертовы выходные, сократившиеся теперь до одного осмотра в месяц.       Майк себя на этой мысли обрывает — хотя Робин наверняка не соврет — у Уилла спросит после того, как они обязательно во всем в м е с т е разберутся.       Не он один, нет.       Вместе.       Приятное слово, шелком скользящее меж зубов, солоновато-сладкой лакрицей прилипающее к небу.       — Ну, конечно. Вы оба отлично умеете вдохновлять.       Майк не может перестать прокручивать мысленно слова Робин в голове точно на заевшей пластинке. Они пьянят так, как ни один алкогольный коктейль, бурлящий по венам, словно подселяют второе дыхание. Поэтому, когда Робин, потрепав его по волосам, роняет осторожное:       — Может, отведем тебя подстричься? — Майк, не задумываясь, соглашается, желая, наконец, сменить что-то в своей жизни.       Едва не забывает перед выходом натянуть очки Эдди трясущимися руками, а потом нервно ковыряет царапину на них, когда шею на секунду обжигает ледяным металлом ножниц.       А потом голове становится легче, к земле начинает тянуть чуть меньше, а волосы едва касаются кожи, завиваясь легкими кольцами, где самые длинные — у скул, как когда-то давно, что кажется — в прошлой жизни.       Те теперь пахнут какой-то дурацкой цветочной дрянью для легкого расчесывания, а Робин довольно лохматит их, царапая ногтями кожу головы — теперь до нее можно добраться.       — Не такой крутой причесон, как у Харрингтона, конечно, но тебе идет, Уилер, — из ее уст — почти комплимент.       Уголки губ невольно тянутся в улыбке который раз за эти несколько дней.       На выходе из парикмахерской его сбивает влажной прохладой, время близится к вечеру, он почти чувствует его на вкус, горчащий, медный, как первые капли дождя. Пальцы вплетаются в летящий навстречу ветер, пружинят об асфальт подошвы изношенных кед, а темноту приятно пьяно кружит.       — Бакли.       — М-м?       — Не хочешь купить пива и посмотреть какой-нибудь дерьмовый ужастик дома?       — Если я соглашусь, так себе из меня выйдет нянька.       И, конечно же, она соглашается.       Но:       — Ты как смотреть собрался, Уилер?       — Буду слушать, как ты визжишь во время скримеров, — усмехается Майк, набирая полные легкие нестерпимой нежности — легкого весеннего ветра.       — Жаль тебя разочаровывать, но ждать придется долго.       Да, потому что в результате кричит сам Майк, напуганный неожиданными громкими звуками, разбивающими темноту, сильнее, чем если бы мог реально видеть фильм, события которого шепотом бегло рисует Робин.       Он скрючивается в ужасе, забывая о запотевшей банке пива под боком, захлебывающийся неожиданно паникой под загнанно бьющее по вискам аритмичными ударами сердце. Почти проваливается привычно сквозь Ловерс Лейк — когда удается подобрать понятное сравнение своим ощущениям, он не может от него отцепиться, почти навязчиво желая проверить — так ли оно там, на самом дне?       Однако в этот раз его остро царапают, выдергивая из темноты, когти Робин, тревожно зовущей его по имени.       В этот раз до дна он не добирается.       Быть может, это и есть его неизрасходованное рождественское чудо — удачная попытка выбраться со дна Ловерс Лейк, сделать полный вдох кривой грудиной, на которую точно приземлилась могильная плита.       И выдох, свистящий, обжигающий холодом потрескавшиеся искусанные губы.       Возвращения Нэнси и Стива он не дожидается, торопливо проглотив пиво, засыпает на таком же костлявом, как у него, плече Робин, согретый ее сандаловым дыханием.       В эту ночь кошмары ему не снятся, как и редкие цветные — солнечные — сны.       В эту ночь… ему спокойно.       Тихо.

* * *

      Сестра расчесывает его мокрые, налипшие на виски волосы, мурлыча под нос какую-то мелодию, украденную со включенного с самого утра хрипящего радио. Гостиная насквозь пропитывается пряным гранатом, и Майк смакует его точно изысканный десерт.       Нэнс отпрашивается с работы на всю пятницу, чтобы провести с ним целый день, а на утро упаковаться в дорожную одежду с сумкой наперевес, чтобы через пару часов привычно зазвенеть ключами в дверном замке.       Только в этот раз Майк будет по ту сторону — в м е с т е с ней.       — Пообедаем в моей любимой закусочной? — в ее голосе звучит совсем непривычная улыбка, легкая, ненавязчиво сладкая.       Кажется, что за эти двое суток Нэнси расцветает точно природа весной, чаще смеется, встряхивая пушистыми пышными волосами, щекотно бьющими его по лицу, и Майк бы ошибочно предположил, что дело в его приезде, но не совсем же дурак — дело явно не только в этом.       Но и в этом тоже — шепчет подсознание. И эта мысль приятно греет где-то в солнечном сплетении.       И его предположение подтверждается, стоит им только присесть за столик и сделать заказ.       В Хоукинсе официантка непременно бы любопытно пялилась на него пару секунд, замерев у края столика и скользя по нему неприятным липким взглядом, но здесь, в Индианаполисе, до него никому нет никакого дела. Та быстро принимает заказ и почти бесшумно скользит дальше меж столиков.       В нос забивается приятный аромат ванили, разбавленный корицей и нагретым маслом, наверняка пропитавшим собой булочки, принесенные на соседний столик. Майк принюхивается, чувствуя горчащую кислинку — вишневый джем.       Невольно облизывает губы.       Бьет осознанием промеж крыльев — Робин права. Он справляется, словно и в темноте можно легко предположить, что происходит вокруг, где вишневые булочки, а где куриный суп, за каким столиком селится американо вперемешку с приторной горечью, а за каким звенит сахарный смех и бьются, все же сливаясь воедино, детские живые голоса.       В памяти всплывают воспоминания о бесконечных летних вечерах, жаркие споры о том, каким будет следующий ход, продуманные до самых мелочей им самим кампании — личная гордость, звонкий настойчивый бубнеж Лукаса, навязчивые советы Дастина и молчаливые улыбки Уилла, сияющие золотом ореховые глаза напротив.       Слегка пробивает тоской, едва заметной, тянущейся легким шлейфом горечью — глаза Уилла он больше никогда не увидит.       Как и самого Уилла.       Эта нечаянная грусть не отпускает даже тогда, когда Майк растворяется в кружке с горячим шоколадом и ненавязчивом разговоре с Нэнси. Хочется перебить и спросить: «А ты будешь вот так же со мной сидеть, зная, что сейчас я слепой из-за собственной глупости? Из-за того, что я неправильный? Что мне нравится… нет, я люблю Уилла?»       Но Майку ответ не нужен, он знает — да, Нэнс будет.       В конце концов, безнадежно больных раком родственников тоже не бросают. Чего бы бросать просто больных?       На периферии проскальзывает мысль о том, что Уилл ведь гей, ему нравятся парни, но Уилл — Уилл нормальный.       И тут же исчезает, разрываемая потоком бесконечного самокопания, не отпускающего его до самого отъезда. Хотя на — почти ровно — одиннадцать минут его отпускает, когда тишину, до того прерываемую лишь звоном ложки о край кружки, разбивает непривычно неуверенный голос старшей сестры:       — Майк, ты… тебе ведь уже лучше, так? Мама говорила, что ты планируешь вернуться в школу к началу учебного года, — Нэнси с силой сжимает столешницу, об этом не трудно догадаться — она всегда так делает, когда нервничает. А еще Майк буквально слышит, как скрежещут ее ногти по лакированной древесине. Пробирает дрожью.       — Ну, да… если ты хочешь спросить про университет и как я буду учиться дальше, хотя слепой, — я, блять, совершенно без понятия. Но я хочу… хочу попробовать, — закушенная губа отзывается отрезвляющей болью.       — Да, конечно, Майк, это отличная идея… — бормочет тихо Нэнси, но чуткий слух позволяет уловить ему и смысл, и нервно-тревожные нотки в ее голосе.       — Но?       — Никаких «но»! Просто с тобой я хотела поделиться первой, но сперва… сперва… Как думаешь, мама справится в одиночку? — разбивает серьезной сталью. — Если…       — Если они разведутся? — также тихо продолжает за нее Майк, прекрасно предугадывая ход мыслей. — Не знаю, Нэнс. Но, по крайней мере, Холли уже взрослая, да и я… я стараюсь. Я знаю, что у меня есть шансы на нормальную жизнь, я не хочу быть… обузой.       — Майкл Уилер! Ты не обуза. Ни для кого из нас. Просто для мамы вся эта изнаночная чертовщина сама по себе была шокирующей, но после того, что случилось с тобой…       — Ты ее недооцениваешь, — старается добавить голосу твердости, убедить не Нэнс — себя. — Она уже отлично справляется. И даже если… даже если что-то произойдет. Мы просто будем рядом, да?       — Да, но…       — Ты хочешь поступить в университет, да? В Нью-Йорк, как Джонатан, или еще куда дальше?       — Откуда ты?..       — Я знаю тебя, Нэнс, всю свою чертову жизнь. Ты думаешь, я не догадался? Сначала, я, правда, подумал, что у тебя так улучшилось настроение, потому что вы со Стивом все-таки снова сошлись…       — Майкл Уилер!       — Но я знаю тебя. Так тебя вдохновить может только очередная авантюра. Ты же карьеристка, Нэнс. И если тебя это так беспокоит, — он осторожно ощупывает гладь столешницы, пока не сталкивается пальцами со стиснутой на краю ладонью сестры. — Я… я… я поддержу тебя, окей?       В памяти всплывает надрывный истеричный крик «Я знаю, Майк!» на его необдуманные, отвратительные обвинения в хоть малейшей причастности Нэнси к его слепоте.       — Ты никому ничего не должна. Я за тебя, что бы ты ни задумала.       И это правда так, какими бы иногда — часто — дерьмовыми ни были их взаимоотношения, он — за нее, а она — всегда за него. А теперь в эту цепочку семейных ценностей добавляется и Холли, порой слишком взрослая для своего возраста.       Нэнси греет его ладонь своей в ответ, в этом чувствуется благодарность, которую ей тяжело выразить словами. На языке растворяется сахар от горячего шоколада, которому явно не хватает перца, — усмешка Эдди.       Майк натягивает рукава толстовки пониже и сильнее прячется в капюшон, потому что шею, теперь не скрытую колечками волос, постоянно жжет холодом.       Перед сном он скребется к Нэнси в комнату и, вспоминая дневной разговор, еще раз повторяет уверенное «я за тебя», сжимая ее в объятиях.       А утром, всего через несколько часов, Стив помогает грузить вещи, в его голосе — сладкая карамель, от которой немного пробирает дрожью, предательскими мурашками. Ресницы опаляет жарким — уже майским — солнцем, Нэнси тянет его в салон и толкает в ладонь очки, о которых в Индианаполисе Майк успевает позабыть.       В другом городе дышится свободнее. К груди не жмется могильная плита и голову кружит от воздуха, насквозь пропитанного сиренью, нежной, сладковатой, с небольшой горчинкой.       Майк даже не думал до этого о том, как ждал этот аромат, в мае преследующий всюду.       — В Рочестере, наверное, сейчас фестиваль сирени уже? Помнишь, мы были в детстве с дедушкой? — вскользь тянет он, безрезультатно пытаясь скрыть дрожь в голосе.       Майк не хочет уезжать — Хоукинс тоже пропитан сиренью, но помимо всего прочего еще тоской и болью. Дома его встретит только скрипучий пол да потрескивание телевизора из гостиной, отец не выйдет их поприветствовать, слишком уж врос в свое чертово кресло.       Здесь же квартирка насквозь — теплом, уютом, тупыми шутками Харрингтона, замечаниями Нэнси, горечью сожженных случайно тостов, но никогда, никогда — горечью разочарования.       Нэнси, чутко улавливая его настрой, находит его руку, по-прежнему стискивающую очки, и кладет свою поверх, не навязываясь, но напоминая, что в этой темноте он не один.       Никогда не один.       — Помню, конечно. Было много людей, но еще больше — кустов сирени. Дедушка таскал нас по концертам, хотя ты вечно застревал у лотков со сладостями. А я хотела, чтобы мы бежали семейный забег в последний день, но дедушка сказал, что тебя задавят, — голос Нэнси журчит справа, Робин понятливо не влезает, молча настраивая музыкальную волну.       Майк помнит — разноцветье фиолетового, сиреневого, лавандового и кипенно-белого, по ощущением солнечно-янтарную музыку, преследующую их все десять дней фестиваля, густые нахмуренные дедушкины брови — точь-в-точь как у папы, но, в отличие от него, неожиданно ласковую карамельную улыбку, что слаще всех конфет, продающихся в торговых палатках и лотках с едой, попадавшимся им всюду на полях, окруживших дендрарий.       Ему все хочется сбежать от шумной толпы и затеряться среди кустов, раствориться в их нежном аромате, чтобы потом точно-точно, как обещал, передать Уиллу все, что видел.       Майк совершенно не помнит программу фестиваля, но совершенно отчетливо — надо рассказать другу, как тут красиво, чтобы порадовать. Уилл в последнее время совсем грустный, его родители постоянно ругаются.       Майк знает это, потому что слышал сам, и теперь внутри бьется навязчивое желание помочь, поддержать.       …тогда он еще не знает, что, чуть меньше, чем через год, дедушки не станет, а ссоры родителей Уилла сменятся спорами его собственных.       — Мне тогда понравилось, — твердо самостоятельно прерывает Майк поток пропитанных болью и горечью мыслей.       Тогда ему было хорошо — в разноцветье сиреневого и лавандового, с воздухом, пропитанным сахарным сиропом, с ласковой дедушкиной улыбкой — и неважно, что случилось после.       Тогда ему было хорошо.       Хорошо и сейчас — Робин не подпевает очередной песне, потому что не знает текста, лишь отстукивает пальцами по рулю в такт, Нэнси давит тяжестью ладони на его собственную, забивая воздух салона пряным гранатом вперемешку с ненавязчивым сандалом.       — Это же «The Cure»? — неожиданно пробивает осознанием. — Не слышал этой песни, — это одна из любимых групп Уилла, он помнит.       Тот часто ставил их музыку на фон, когда красил Макс или рисовал Майка, да и раньше их — неожиданно мрачные — песни пропитывали комнату Уилла еще в старом доме, где не было второго этажа, Хоппера, Эл — и, пожалуй, настоящей семьи.       — Конечно, ты ее не слышал, Уилер, — в голосе Робин — привычная едкая усмешка. — Я тоже ее впервые слышу. Это новая. Буквально вчера вышел альбом.       Оглушительный контраст между веселой, вдохновляющей мелодией, как ничто другое подходящей атмосфере дорожного путешествия, когда асфальт плавится от жаркого майского солнца, воздух нагрет и пропитан ароматом цветущих растений, почти превращаясь в морс, и полынной горечью текста.       Майк хотел бы так уметь, чтобы передать Уиллу все свои чувства, все свои мысли, чтобы тот наконец понял, что это все его, Майка, вина и, если нужно, он исправится.       Он все исправит.       Они разберутся. Вместе.       Майк выпутывает руку из-под ладони Нэнс, привычно натягивает на переносицу солнечные очки, прикрывает и без того бесполезные глаза, полностью растворяясь в ощущении шершавой обивки кресла под щекой и музыки, настойчиво затапливающей мысли.       Вспоминает вчерашний разговор с Нэнси в закусочной. Он — за нее, а она — всегда за него.       Его греют эти мысли сильней майского солнца, преломляющегося сквозь оконное стекло и обжигающего нос, а оттого хочется вот так и провалиться в дымку сна — быть может, в этот раз ему вновь ничего не приснится.       Быть может, в этот раз ему не будет страшно просыпаться. И это отлично удается, пока справа не дергается Нэнс, тянется в его рюкзак за газировкой, мешая растворяться в сонной дымке.       Музыкальные новинки сменяются нестареющей классикой, играючи распевается гитара, а ей вторит Боуи — отец неодобрительно пробормотал бы какие-то оскорбления и попросил переключить на что-то другое, как переключал всегда, когда музыкальные программы с его участием крутили по телевизору, выплевывающему строчки про Зигги Стардаста с недовольным шипением.       Самого Майка всегда влекла эта яркая картинка, пока чертов Трой не начал выплевывать им с Уиллом в след «феечки» и «пидоры».       — А Боуи ведь гей? — на пробу.       — Ну, вообще-то, он бисексуал. Это когда нравятся и парни, и девушки, — мягко поправляет Робин с переднего сидения и тут же едко ершится: — А что, какие-то проблемы, Уилер? А ты мне только начал нравиться…       — Нет, я сам как Дэвид Боуи. И, вообще-то, спасибо за пояснение. Теперь я хотя бы знаю, как это называется, — уверенно усмехается он, вслушиваясь в тишину справа — Нэнси — и спереди — Робин, чтобы предугадать реакцию. В этот раз признание дается куда легче, чем на той чертовой вечеринке, оно вырывается из него почти добровольно.       И Майк не в силах его сдержать. Потому что да, свой лимит честности, как ему кажется, он исчерпывает еще годы назад при расставании с Эл, но если теперь он, и правда, хочет разобраться в этом спутанном клубке — змей — собственных чувств и эмоций, необходимо быть до боли, до отвращения честным.       Хотя бы перед собой. И Нэнси, которая после его срывов заслужила этого как никто.       Больше только Уилл — Уилл, припечатывающий его рот ладонью с истеричным «Замолчи».       — Поздравляю тебя с этим откровением, — саркастично тянет Робин, и ей вторят недовольно завизжавшие по асфальту шины.       Нэнси молчит минуту, две — Майк отсчитывает их рваными выдохами, а потом, по-прежнему не роняя ни единого нечаянного звука, неожиданно сжимает его в объятьях, врезаясь лбом ему в плечо.       Ее пушистые волосы вновь привычно-гранатово щекочут нос, отчего хочется чихнуть, но еще больше хочется стиснуть в ответ, сцепить в замок руки на тонкой спине, где даже сквозь кожанку можно пересчитать стройный ряд позвонков.       Его сестра такая хрупкая. И — такая стальная.       И эту поездку нельзя завершить менее правильно, нежели:       — Мы можем заехать на кладбище? Нам же по пути, да?

* * *

      Под подушечками пальцев холодный шероховатый камень, уже успевший чуть порасти мхом. Буквы еще четкие, легко прослеживаемые касаниями, и в этот раз он не «длинноволосый урод», не «Эдди «Урод» Мансон», не лидер клуба «Адского пламени».       Эдвард. Эдвард Мансон — сухие, ровные, совсем не свойственные Эдди, идеальные буквы. Высеченные также идеально, что аж тошно.       Перед глазами чернильные кудряшки, мягкая усмешка и совершенно, совершенно теплые и добрые глаза. Эдди — не иначе как горячий шоколад с перцем, приторно-сладкий и одновременно до слез в глазах острый.       Острый контраст — и такими он приучал быть и все «Адское пламя».       Собой быть. Майк прилежно учится — Майк старается.       Но Эдди больше нет. Вместо него — пустой гроб, присыпанный сверху этой проклятой землей, холодный шероховатый камень с идеальными выгравированными буквами. И датой — ложной.       И никто, никто понятия не имеет о том, что Эдди Мансон, вообще-то, герой. Погиб, спасая этот ублюдский город, никогда не готовый ответить ему взаимностью.       И Если Майк когда-нибудь снова сможет писать, как раньше писал их кампании для «Подземелий», то он непременно напишет о них.       О самой крутой рок-звезде и настоящем герое Эдди Мансоне.       О стальной леди Нэнси Уилер.       О мальчике, отважно шпионящем за врагом несмотря на риск умереть, Уилле Байерсе.       О храброй рыжей ведьме Макс Мэйфилд.       О супергероине — его личной, в том числе — спасшей их всех. Эл… нет, Джейн Хоппер.       Не цифра — его лучшая подруга.       Майк бы написал о них всех, не будь его чертовы глаза такими бесполезными.       В ладони — гладкий теплый пластик, когда-то заменивший ему едкую боль хлипкой надеждой.       Странно думать, что с этого момента прошли месяцы, в которые Майк успел что-то починить и что-то разрушить.       За которые наконец решил, что можно попробовать.       Можно попробовать жить — и Эдди бы им гордился.       Наизусть выучены ребристый логотип на дужке, царапина на, как он помнит, чернильном пластике оправы, и в памяти автоматически всплывают короткие аккуратные пальцы, сжимающие эти солнечные очки, на каждом — по массивному кольцу.       В памяти — теплая усмешка, что точно горячий шоколад с перцем.       Пора Майку вернуть должок.       Он опускает согретые его пальцами очки на холодную шероховатую плиту, дрожащими руками выуживает из кармана джинсов мятую пачку — не Пэлл Мэлл, всего лишь Лаки Страйк, достает две сигареты.       Одна вполне закономерно следует за солнечными очками, другую он поджигает в молчании, которое не смеет нарушить Робин, стоящая неподалеку. Нэнси остается в машине, позволяя ему навестить друга — пусть могила и до обидного пуста — без лишних глаз.       Оглушительно чиркает колесико зажигалки, разбивая тишину, шипит тлеющая бумага вперемешку с табаком, а легкие затапливает горчащим дымом.       Не удержавшись, Майк усмехается, едва не закашлявшись.       Вот бы его обнять, чтобы слизистую обожгло едким запахом пота, а лицо защекотало спутанными сальными кудряшками. Майк бы стерпел, потому что перед глазами бы стояла усмешка точно горячий шоколад с перцем.       Но все, что ему остается, — разделить сигарету с призраком, выжженным на обратной стороне сетчатки, теперь совершенно бесполезной.       Тем не менее, Эдди бы им гордился.

* * *

      Робин подвозит их к самому дому в скорбном молчании, и Майк разбивает его, не удержавшись:       — Спасибо за поездку, — бурчит недовольно и ни капли не благодарно. — Давайте вытаскивать вещи, я уже есть хочу.       — Засранец ты, все-таки, Уилер, — почти восхищенно протягивает Робин, цепляя его в объятия. — Если будут еще какие-то… вопросы… или термины, которые хотелось бы уточнить… ты знаешь, где меня искать, — в ее голосе вновь сквозит ласковая улыбка.       Он умудрился сломать Бакли за эту поездку? Куда теперь столь часто пропадает привычный едкий сарказм?       Майку хватает сил лишь кивнуть и благодарно сжать ее в объятиях в ответ.       Нэнси подает ему рюкзак и свою дорожную сумку, темноту чуть кренит вправо, а потом на пороге его разбивает о реальность приветствием Холли:       — Майк? А тебя Джейн искала. Мы с ней, конечно, классно поиграли и без тебя, но ей не нравится, когда я наряжаю Барби в платья. Но у меня нет брюк! И мы решили, что можно было бы сшить…       — Холли! Подожди, Холли. Меня искала Э… Джейн? — сумки с гулким стуком опускаются на скрипучий пол. Нервно подрагивают пальцы.       — Да, я же говорю! Она сказала, что снова будет лечиться у вашего дурацкого доктора, к которому ты ездишь на выходных.       И, не раздумывая ни секунды, он бросается обратно за дверь, едва не врезаясь в нее лбом и роняя на ходу уже бесполезное для увлеченной мультиками Холлс «Спасибо».       — Робин! Подожди!       Майк наконец разберется. Во всем, черт возьми, разберется.