сердце

пластилиновое сердце хочет быть сталью, хочет быть больше и стучать громче или быть дороже возможно, казаться крепче, чем на самом деле

      Он помнит бесконечные беседы с доктором Оуэнсом, пропитанные сладким сахарным сиропом пирожных из открывшейся на втором этаже столовой, теплые сухие ладони, настойчивый шорох страниц блокнота с заметками о его состоянии и скрип стула.       Бесконечный, такой же бесконечный скрип этого чертового стула.       На каждое поскрипывание — вдох, на тишину — выдох.       Иногда не работает. Иногда Майк забывает дышать.       Случайно сбивается, падает в детские воспоминания, часто полынно-горькие, пропитанные кофеином от бессонных маминых ночей в обнимку с вечно плачущей крикливой младшей сестрой, насквозь прошитые ворчанием не выспавшегося отца по утрам, моментами — угрюмыми взглядами Нэнси, полвечера делавшей домашку под этот непрекращающийся поток шума из всех щелей.       Звуки точно крысы расползаются по дому, скребутся все ближе к нему, к Майку, не давая спать по ночам.       Теперь звуки становятся его ориентиром в пространстве.       Скрипит чертов стул — Майк случайно осекается и делает выдох вместо вдоха.       Дыхание сбивается, густой стерильный воздух палаты застревает в горле.       — Майкл, остановись, — теплая сухая ладонь поверх его. Тяжелая и отдающая ароматом чернил — приторно-горькая медь. Она немного уравновешивает разъезжающееся по швам сознание — заземляет. — Прекрати, не думай об этом. Считай со мной: один, два, три…       Потом будет одиннадцать.       Элевен. Эл.       Она в его воспоминаниях маленькая девчонка в розовом платье с испуганными шоколадными глазами, отчетливо в памяти оседает момент осознания, когда же Майк в нее умудрился вмазаться, влюбиться так, что под кожей фейерверками распускаются звезды.       В полумраке спортзала ему удивительно ярко — Эл слепит.       Даже сейчас ее сияние трудно не заметить. Майк не может прекратить смотреть.       Как тогда, на вечеринке. Сквозь темноту, прошитую искрящимися звездами.       А потом… потом Уилл.       Из воспоминаний выбивает резко — достаточно одного имени. Достаточно одного робкого нежного шепота апрельской ночи, одного горького отчаянного «Замолчи!» на утро.       Они разберутся, Майк вновь попробует осторожно открыть свой чертов рот, чтобы не высказаться — задать четкие, ровные, выверенные вопросы, но сейчас — сейчас Эл.       В виски настойчиво долбится звенящий голос Робин, комментирующей скользящих вдоль пыльных улиц людей, но заткнуть ее было бы, пожалуй, невежливо. Время тянется медленно, точно густая остывающая акварель, и Майк глушит посторонние шумы треском тлеющей сигареты.       Почему-то Робин абсолютно не против того, что он курит в машине. Стив на ее месте, наверное, уже бы возмущался, да так, что голос взлетал бы до фальцета.       Внутри что-то нестерпимо свербит, быть может, отголоски той искристой шипучки, что точно фейерверки прямо по венам.       Горький дым отдает пылью дорог, соединяющихся в единую кровеносную систему Хоукинса. Горящие огнем щеки остужает весенний ветер, но когда они оказываются на подъездной дорожке у лаборатории, спасти его больше нечему.       Майк нащупывает трясущейся рукой сложенную трость на соседнем сидении, скользит пальцами по холодному прорезиненному металлу, раскладывает — без мерзкого скрипа — за состоянием своей дурацкой палки он следит.       Стучит на пробу, оббивая салон, опирается на жалобно взвывшую дверцу, с силой сжимает ее, выныривая из автомобиля.       Робин уже неуверенно замирает рядом. Сандал забивается в легкие, и сейчас, сейчас это его как никогда успокаивает. Он не один.       Почему-то слова о том, что Эл его искала, тревожат, заставляя внутри этот невнятный клубок — змей — эмоций и пестрых чувств ворочаться, а мурашки вышагивать ровным строем вдоль позвоночника.       Она ведь обещала ему все объяснить, свои нечаянные пропажи, случайные возвращения, заточения в лаборатории, из которой его самого выпихивают, стоит местным крысам понять, что брать с него нечего.       Зрение — не восстановить, разрыв сетчатки, такое, черт возьми, не лечится, а больше в нем ничего интересного не сыщешь.       Даже с чертовым Векной больше не побеседуешь.       — Уилер, — на плечо удушливо-заботливо опускается рука Робин. — Ты так и не объяснил, какого черта мы тут забыли, но… с тобой сходить?       Он отчаянно мотает головой, но кто бы его слушал.       Рука Робин застревает на его плече всю дорогу до кабинета Оуэнса, отстукиваемую им тростью по памяти. Каждый поворот выучен наизусть, каждая больничная стерильная стенка по-прежнему едко и горько пахнет чистящими средствами.       Он стучит настойчиво, почти издевательски, долго и упорно, пока наконец за дверью не звенит что-то встревоженно.       — Майк, — даже голос Робин пропитан осуждением. Да, он настойчивый, шумный, упертый, когда-то Нэнси даже называет его за это липучкой.       Дверь открывается почти неслышно, без единого скрипа, лишь прохладный воздух слишком резко мажет по нервно рдеющим щекам — Майк делает первый глубокий вдох.       Точно перед прыжком с обрыва.       Как тогда, со скалы, уже заранее смирившись со смертью. Ведь без Уилла не было смысла жить.       Пусть жил бы Дастин.       Пусть жила бы Эл.       Док по-прежнему таит сахарную усмешку в голосе, насквозь пропитан сливочными пирожными из открывшейся в лаборатории столовой, упакован в идеально-выглаженную рубашку, что поскрипывает крахмалом от каждого движения.       Майк чувствует, как сгущается недовольство. Оуэнс распахивает дверь собственного кабинета резко, почти с претензией, но, видимо, осмотрев посетителей, он тушит злость.       — Майкл Уилер! — его голос расцветает улыбкой, заботливой, сахарной, сливочной, как те мерзкие пирожные из столовой. Майк их ненавидит, они скользко проваливаются в желудок, оставляя после себя странный сладкий налет на зубах. — А мы ждали тебя к воскресенью, как обычно… что-то случилось?       Майк морщится, не удержавшись, конечно, ему здесь не рады — он еще одно пятно на репутации этого места, теперь расхлебывающего все свои грехи.       Пальцы опасливо подрагивают и свербят от настойчивого желания стиснуть привычный кривой осколок, почти спасительно впивающийся в кожу.       Но осколок этот уже, верно, на помойке.       На секунду прошибает осознанием того, как долго ему не приходилось вспоминать об этом способе заземления. Придает уверенности — за спиной точно вырастают невидимые крылья.       Те самые, что ему обломали в пятнадцать, их срезает вместе с рассекающей город кривой паутиной разломов.       А сейчас — сейчас новые.       — Добрый день, мистер Оуэнс. Мне нужно увидеть Элевен. Точнее, Джейн Хоппер.       — Мистер Уилер, к сожалению, это невозможно. У мисс Хоппер сейчас особые процедуры, — голос Оуэнса удушливо заботлив, оседает сахарной крошкой на губах. Майк ее слизывает и — морщится. До отвращения приторно.       — Какие, к черту, процедуры, док? Эл здорова!       — О, эти процедуры не для нее. Но вы меня не дослушали, — на плечо вновь опускается сухая тяжелая ладонь, чуть пришпиливая к полу, заземляя. — Когда она освободится, вы сможете увидеться. Но до того момента вам придется подождать в приемной, там как раз сейчас ваш друг, мистер Хендерсон, если не ошибаюсь.       — Дастин? — удивляется за него Робин, обжигая сандаловым дыханием ухо.       — Да, ужасно надоедливый мальчишка! Кстати, все вам, мистер Уилер, пытался помочь, вылечить. Цените своих друзей, — в этот момент сквозь сахарный песок вдруг прорезаются стальные шипы, напоминая Майку, что он не на приеме у доброго дедушки-доктора, он в лаборатории, чьи опыты спонсируются правительством.       Из-за одного из таких опытов он сейчас ни черта не видит.       Едкая усмешка змеится по лицу.       — Спасибо за совет, док, — он нащупывает рукой сначала гладкую холодную ткань халата, затем — накрахмаленный угол рубашки и, наконец, мягкое, точно пирожное, плечо. Почти издевательски похлопывает по нему. — Дорогу найдем сами.       Но, конечно, их сопровождает двое санитаров — или просто работников лаборатории, по шагам не разберешь. Но за звоном трости Майк отчетливо слышит ровное, размеренное биение их сердец, спокойное дыхание, неторопливые ленивые шаги.       Какие-то детишки для них — не угроза, мелкая пыль.       Эти детишки однажды разберут эту чертову лабораторию по кирпичикам.       Разумеется, в благодарность «за спасение».       — Странный тип, — бормочет Робин ему на ухо, продолжая обвивать рукой плечо. — Неприятный. Вот вроде бы пытается казаться добрым, но… есть в нем что-то странное.       — Да, — Майку хочется выплюнуть много ядовитых словосочетаний, чаще не совсем цензурных, Оуэнс ему тоже не сильно приятен, но… — Но пока эти «крысы» оплачивают мое лечение, курсы Брайля нам с Макс и обеспечивают родителей ежемесячным пособием как пострадавших в трагедии Хоукинса, его можно потерпеть. Их всех можно потерпеть.       Робин отвечает ему сандаловым молчанием, но к плечу жмется сильнее.       Дастин же, встречающий их в приемной, ощущается — удивительно — незнакомцем. Быть может, дело в непривычной локации.       Но Дастин, Дастин тоже словно врастает в эти стерильные стены, ощущается их постоянным жителем, хотя Майк ни разу не встречал его тут, лишь слышал о том, что тот таскался к Оуэнсу со своими исследованиями и книжками про слепоту.       — О, Майк, Робин? Вы уже приехали? — но в его голосе прежний шелест речевых помех, не приторная, но сладкая радость, искрящаяся точно шипучка. На периферии сознания свербит какая-то настойчивая мысль, какое-то осознание.       — Да, мы приехали. А вот почему ты приехал сюда, Хендерсон? — в голосе Робин возмущение и почти что обида — значит, Дастин ей не рассказывал.       — Ну, я помогаю мистеру Оуэнсу в исследованиях… — Дастина прошибает растерянностью, он даже застревает на секунду.       Майк выпутывается из настойчивых объятий Робин, отстукивает нервной железкой три с половиной шага к металлической скамейке и тяжело падает на нее, врезаясь ладонями в обжигающе-холодные прутья.       Рядом опускается Дастин, тяжело вздохнув, за ним следует и Робин.       — Подожди, — наконец подает голос Майк — в голове по-прежнему свербит нечаянная догадка. Он отмахивается от нее всеми силами, отчаянно. Сейчас совершенно не до этого. — Док же сказал, что ни мне, ни Макс вернуть зрение нельзя.       — Да, это так, — Дастин кивает так активно, что Майк чувствует колеблющийся звенящий воздух. — Но они ведут еще столько интересных разработок! Меня даже пообещали взять на стажировку…       — А как же восстановление города? — горько усмехается Майк.       Разочарование бьет резко, наотмашь, высекая на коже кровавые борозды.       Неужели все эти встречи были зря?       — Конечно, мы сначала закончим с Хоукинсом. Но потом, потом!.. — судя по голосу, Дастин еще чуть-чуть — и взлетит. И Майку это кое-что напоминает.       Дастин… хаотичный. Слишком резкий, слишком свистяще-шумный, слишком живой.       Но — не слишком.       Майк легко может представить его гордую раньше беззубую улыбку, сияющие глаза, спутанные кудрявые волосы под кепкой. Резкий запах лака для волос, смешанный с почти что острым дезодоранта ему и представлять не нужно.       Как и теплую сухую ладонь, тяжелым грузом вдруг опустившуюся поверх его собственной.       — Друг, все окей?       — Да, — наконец отмирает Майк. Холод металлических прутьев, врезающихся в кожу, отрезвляет. — Да, конечно. Это очень круто. Ты теперь часто здесь тусуешься?       — Кажется, он здесь поселился, но забыл об этом сообщить, — хмыкает Робин. Сандал разбавляет эту ядреную смесь.       — Да, я просто не был уверен, что это к чему-то приведет…       — Подружился с Эл, кажется? — не удержавшись, перебивает Майк с хитрой усмешкой. От догадки увернуться не получается — он уверен, Дастин сейчас смешно краснеет пятнами и силится придумать ответ.       Но от него слишком удачно спасается — терпкий аромат ягод разбивает больничную стерильность, темноту же разбивают искристые звезды.       Майк едва успевает встать — Эл влетает в его объятия, крепко прижимается, цепляясь пальцами за ворот кофты, словно он готовится сбежать.       — У нас получилось, получилось, Майк! — теплый восхищенный шепот обжигает его ухо. Да, вот где он уже с этим сталкивался.       Эл еще чуть-чуть и взлетит, точно пташка, преодолеет земное притяжение и несомненно постарается утянуть их всех за собой.       Майк обнимает ее в ответ также сильно. Словно прощается.       В какой-то степени — возможно.       Он позволяет утонуть в этих ягодных сладких объятиях, чуть отдающих нежной кислинкой, еще пару мгновений, пару биений ее сердца. Обычно Эл приятно щекочет его кожу своими пушистыми волосами, но сейчас Майк ощущает лишь непривычную пустоту.       Сердце тревожно взметается к глотке, пальцы — вверх, к ее голове.       Волосы собраны в пучок, крепкий, почти стягивающий кожу на висках. У него бы наверняка нестерпимо разболелась голова.       Эл переливчато смеется.       — Волосы на месте, не переживай. Но… ты ведь уже догадался, да? Конечно, ты догадался! — он так давно не слышал в ее голосе столько искристой радости, почти как тогда, когда расцвечивал ее тонкую кожу своими поцелуями, а по нервным окончаниям тянулись настоящие звезды.       Почти как тогда, но… но не совсем.       Майк резко мотает головой, и в этот раз собственные волосы не дергаются тяжелой копной следом. Шею обжигает прохладой.       Он вспоминает о холоде ножниц у затылка и непривычной легкости.       — А вот мои не совсем, — усмехается. Хочется сквозь темноту нащупать Дастина, Робин, понять выражения их лиц, понять их самих, но эта мразь всегда отрезает от него внешний мир.       Сейчас сквозь нее, точно густые темные чернила, пробивается только Эл.       И она обещала все объяснить.       — Ты, кажется, обещала мне новую экскурсию по палате, — Майк вымученно стягивает рот в улыбке, игнорируя зудящую под кожей тревогу.       — Точно! Нам пора, — Эл расплетает эти почти цветочные объятия, скользит мимо, и Майку удается ухватить лишь шорох рубашки, наверняка Хопперовской. — Дастин, спасибо, что подождал, мы поговорим позже, ладно?       Майк, следуя ее примеру, сквозь стиснутые зубы благодарит Робин за помощь и, вновь не удержавшись, все же бросает напоследок с той же чуть едкой усмешкой:       — Да, Дастин, и тебе спасибо. Спасибо, что подождал Эл.

* * *

      — Одобряешь? — в голосе Эл сквозит неприкрытый интерес. И это первое, о чем она спрашивает, стоит двери с шумом захлопнуться за их спиной, ударив грохотом по его барабанным перепонкам.       Ее тонкие пальцы вновь оплетают его ладонь, а запах детских ягодных духов и стирального порошка забивается в ноздри.       — Брось, тебе не нужно мое одобрение. Ничье, если что, — хмыкает Майк, по памяти высчитывая два шага до ее больничной кровати. Под его весом жесткими прутьями скрипит матрас, ладони почти царапают плотные несгибаемые простыни. Эл пружинит рядом.       — Тебе, кстати, тоже, — опять этот нежный голос, на дне которого таится хитрая усмешка. Конечно же, им даже не нужно говорить вслух — наизусть выучены эмоции и повадки друг друга, ей не нужны его нелепые оправдания, а ему — ее объяснения.       Они знают друг друга слишком хорошо.       Быть может, в том и проблема.       — Вы встречаетесь? Как давно?       — Мы не… мы не встречаемся, — осторожно отвечает Эл точно шагает по натянутой леске. Майк знает эти сложносочиненные эмоции — такими она когда-то встречает его в аэропорте Леноры.       Наверняка между ее нахмуренных бровей сейчас пролегает морщинка, хотя в сладком шоколадном взгляде — стальная уверенность.       — Но будем, — и ее ответ стопроцентно ей соответствует.       Значит, будут. Он и не сомневается.       — Я рад за тебя, — он осторожно скользит пальцами по грубой ткани, нащупывает ее ладонь и ненадолго крепко сжимает. — Если ты счастлива.       Эл — его первый ориентир в этой непроглядной мгле. Дома под подушкой прячутся две резинки, в которых у него больше нет надобности — розовая и желтая, половина его свитеров пропитана ее солеными слезами.       Она остается с ним, когда он выбирает не дышать.       Когда ему промывают желудок, когда его сгибает пополам от желудочных спазмов и едкой нестерпимой боли, когда даже мама уезжает домой, а ей на смену приходит Нэнси, когда по ночам из него вырывается лишь жалкий скулеж от кошмаров — осколков воспоминаний из того времени, когда был одержим.       Она покидает его на рассвете, когда он делает первый вдох.       Майк помнит ее последнее прикосновение — пальцы, застрявшие в его влажных спутавшихся волосах.       Но до сих пор, до сих пор понятия не имеет, почему она все же вернулась.       — Эл? Или мне все же лучше называть тебя Джейн? Прости, я никогда не спрашивал, — нервно тараторит Майк, привычно цепляясь рукой за корни уже коротких волос, нервно сжимая.       — Майк, — голос Эл вновь пропитан нестерпимой нежностью. На него с силой обрушивается ягодная взвесь, когда та вдруг вновь стискивает его в объятиях. — Называй, как хочешь. Тебе… тебе можно, хорошо?       — Хорошо, — Майк немного успокаивается, замирает в пространстве, в густой, пропитавшей все насквозь темноте. — Ты… т-ты обещала объяснить.       — Да, да, конечно. Как ты понял, я много пропадала здесь. Мы… мы вели кое-какие исследования, как это говорится… относительно? Относительно моих способностей. И обнаружили кое-что новое, поэтому мне приходилось снова возвращаться сюда. Мы так с Дастином и подружились. Он… забавный.       Они подходят друг другу.       Майк и Эл — они не подходили. Даже когда от прикосновений под кожей зажигались звезды.       Элевен — не цифра. Сложносочиненный человек, которого не упакуешь в одно простое предложение.       Не просто супергероиня, девчонка, что любит блестки и яркие резинки для волос, вот только блестки у нее, Майк знает наверняка, из стали, а резинки почти все отданы ему.       В ее огромных шоколадных глазах — весь этот чертов мир, а в его — холодная пустота.       И пока она хотела узнать его весь, исследовать каждую мелочь, Майк хотел понять хотя бы себя.       И, кажется, — шелком скользит в голове нечаянная мысль, — кажется, им обоим теперь это удается.       — Просто забавный? — он вторит ее усмешке, грея холодный нос в изгибе ее шеи. Нестерпимая нежность, абсолютная горечь, — каждая их случайная встреча.       И Майк любит их все.       Майк любит Эл.       Она — его лучшая подруга.       Уилл — его лучшая молитва.       — Ну, нет! С ним так интересно, представляешь, Дастин знает столько всего! И ему нравятся мои поделки из ткани. Мы, кстати, с Холли хотели сшить штаны для ее кукол! Ей тоже так нравится, что я научилась шить!       — Оу, ну прости, — Майк кривится точно от зубной боли. — Не успел рассмотреть всей красоты твоих творений.       — Майк! — голос Эл пропитан осуждением. Она с силой тянет его на грубые простыни и бесстыже щекочет — темноту вновь расцвечивает яркими разноцветными пятнами.       Точно солнечные вспышки.       Смех звенит будто под кожей, рассыпается в темноте искрами. Майк вслепую начинает щекотать ее в ответ, успевая подумать о том, что это подло — нападать на незрячего.       А потом неожиданно понимает — пошло к черту это ебаное зрение. Он слышит заливистый звонкий смех Эл, ее загнанное от щекотки дыхание, чувствует опаляющий кожу сладкий ягодный аромат и невыносимое тепло, столь яркое, что заглушает даже темноту.       Ему не нужно видеть Элевен, чтобы не переставать на нее смотреть.       Она по-прежнему бесконечно сияет. Слепит.       — Эт-то нечестно! — выдыхает он между приступами бесконечного смеха, клочками вырывающегося из горла. Щекотка словно достигает сердца, а вместе с ней и тепло, бесконечно уютное, точно отсветы рождественских гирлянд на стенах.       — А я не обещала не жульничать! — гордо отвечает Эл, падая на кровать рядом в попытке отдышаться.       На мгновение Майк ощущает себя ребенком — и в этот раз это его не пугает.       Мир замирает, застывает точно муха, случайно угодившая в карамель или смолу, и тишина разбивается лишь от их случайного спутавшегося дыхания.

* * *

      — Про Макс… не знаю, я так хочу и дальше с ней дружить, хотя мы так долго нормально не общались. Но я люблю ее и — у меня больше нет подруг! — Эл лежит, прижавшись виском к его собственному, так что ее голос вибрацией отдается в его черепной коробке. Волосы сплетаются в единое месиво, и Майк довольно прикрывает глаза, осторожно желая, чтобы так было всегда.       Чтобы Эл всегда была рядом.       Он по ней нестерпимо скучал.       — А как же Холли? Вы так прекрасно играете в куклы! — усмехается Майк, намеренно щекоча своим дыханием ее кожу.       — Майк, заткнись! Если будешь таким неприятным, я швырну тебя в стенку!       — Что? — притворно удивляется он, на самом деле зная — Эл бы никогда так с ним не поступила. — Ты не посмеешь! Ты разобьешь мне сердце!       — Ты уже разбил мне его первым, — и — ауч. В ее голосе усмешка, но Майк знает, что где-то на дне таится застарелая пыльная обида.       — Эй, мы же во всем квиты, разве нет?       — Да, Майк, извини, это нечестно с моей стороны. Ты ведь не хотел, я знаю.       — Да, но я ведь мог поговорить с тобой раньше. И быть, блять, честным, — глотку затапливает горечь. Идеальное солнечно-теплое мгновение рушится.       Как же он перед ней виноват.       — Ты не виноват, Майк, — словно читает его мысли Эл. — Эй, мы ведь просто чувствуем чувства, так? И не выбираем, чувствовать их нам или нет.       Они все просто чувствуют чувства — как неумело, но как точно Эл описала этот спутанный клубок внутри него.       И, правда, не выбирают.       Но если бы у Майка этот выбор был, он всегда, в любой из возможных вселенных выбрал бы влюбиться в Уилла.       Просто потому что, на самом деле, ни в одной из них у него бы этого выбора не было.       Уилл никогда не оставлял ему ни малейшего шанса.

* * *

      Эл вдруг разбавляет уже бесконечную, застоявшуюся, загустевшую тишину:       — Я кое-что еще не рассказала. Про исследования. Но, кажется, это лучше показать. Пойдем?       И она тянет его за руку — его первый ориентир — а Майк, конечно, покорно следует.       Помещение пропитано горечью медикаментов и химикатов, вылизано дочиста, что кеды неприятно поскрипывают при каждом движении. Тонкие пальцы Эл надежно цепляются за его собственные, она вдруг неожиданно собранная, неожиданно стальная.       — Перешагивай, — командует она, и вдруг…       Нет ни искры солнечного света, лишь только темнота, заливающаяся в нос, рот и уши, прохладная, шелковисто-черная, как вода на самом дне озера Ловерс Лейк. Она ему знакома, почти как родная, привычно обнимает тело когтистыми лапами и дышит своим обжигающе-ледяным дыханием в затылок.       Кожу обжигает холодом и колет мелкой ледяной крошкой. Ладони Эл уверенно давят на его острые плечи, вдавливая в жесткую плотную воду, заставляющую сердце на мгновение замереть, чтобы потом забиться с утроенной силой.       — Майк, не бойся.       Майк не боится — ему привычна эта темнота. Ему привычна эта тревога, эти сотни и тысячи иголочек, прошивающих хлопчатобумажную бледную кожу, оседающая на ресницах влага вперемешку с солью.       Непривычно только то, что в этот раз он в ней не один.       Солнечные вспышки рассекают густое чернильное полотно оттенками закатно-оранжевого, рдяного и карминового, плавят его привычную темноту по краям, и в этот раз они — не его глупая выдумка.       Майк их видит.       — Я знаю, кого бы ты хотел увидеть в первую очередь, но… я не уверена, что у меня получится… — голос Эл бьется в сознании гулким эхом. Ему нестройно вторит сердце.       В воздухе вьется солнечный свет, искристый, такой, как в воспоминаниях, почти акварельный, растекшийся по всей гостиной. Майк может пропустить его сквозь пальцы.       Сознание сбоит непониманием.       Он... видит. Он видит?..       Наизусть выученные углы, почти родной уже деревянный пол, жужжащий телевизор, нежная пастельная сирень в вазе.       Светлые волосы с отросшими темными корнями, розовый слишком девчачий блеск на губах, солнечные лучики морщинок в уголках глаз и одна почти острая, напряженная, рассекшая лоб.       Мама нежно улыбается, заплетая Холли, вероятно, на прогулку, — Майк захлебывается восторгом.       Такая взрослая. Его младшая сестра — такая взрослая.       С серьезным лицом вертит в руках опостылевшую Барби, терпит, как мама стягивает ее светлые гладкие волосы в высокие хвостики, даже не морщится. В ее глазах отражается голубое весеннее небо, осторожно выглядывающее из окна.       Маминого взгляда ему не разглядеть — она склонилась над макушкой сестры, перебирает заботливо тонкими пальцами пшеничные прядки.       Майк теряется, не зная, куда смотреть.       — Ты можешь подойти ближе, они тебя не увидят.       И он внимательно исследует каждую неровную черточку на лице матери, сейчас почти расслабленные брови. Растерянно опускается на гладкий деревянный пол, о который столько раз бился лбом за эти месяцы.       Дерево холодное, лак на нем уже замылился, потускнел, но Майк не может перестать его исследовать пальцами, словно не делал этого уже сотни и тысячи раз.       Но до этого он не мог его видеть.       Слова застревают в глотке. Слезы, которые призрачно выжигают ровные дорожки вдоль щек, все же уверенно держатся на ресницах.       Это все — в его голове. Или голове Эл?..       Это все — так до одури чертовски реально.       Майк не может перестать вслушиваться в тихий заботливый мамин голос и рассматривать ее тонкую сгорбленную фигурку.       В воздухе вьется солнечный свет, в нем кружатся в вальсе нечаянные пылинки, ведь Нэнси, вероятно, еще не успела убраться…       Нэнси.       Он видит ее в дверном проеме, застрявшую, как он на этом чертовом полу. Тонкая и ломкая, с такими же, как у мамы, выбеленными кудряшками волос, топленым шоколадом длинных ресниц и таким же, как у Холлс, клочке неба, застрявшем на радужке глаз.       В ее взгляде — бесконечная колко-теплая, точно шерстяной свитер, забота.       Майку слишком сильно хочется ее обнять.       По щекам все же вычерчивают стройные дорожки не удержавшиеся предательские слезы, когда он замечает неожиданно впервые за долгое время пустующее кресло.       Разумеется, отца нет.       Но с куклой играется его неожиданно взрослая младшая сестра, а ей волосы заплетает мама, мама, которую он может видеть, а не только слышать, чувствовать угадывать.       И Нэнси.       Он обязательно напишет тот чертов рассказ про Стальную леди. Неважно, как, Дастин поможет ему придумать, изобретет чертову печатную машинку на Брайле, если что.       И Майк напишет. Про них про всех.       Он не может перестать исследовать глазами дом, пальцами изученный от корки до корки, выученный, как опостылевший стих.       От лица никак не отклеивается глупая счастливая улыбка.       — Майк? — вдруг разбивает его идиллию встревоженный голос Эл. — Мне… я не смогу продержаться долго. Кого еще ты хотел бы увидеть?       — Уилла, — и это звучит как признание. Это и есть чертово признание.       Майк не сомневается ни секунды.       Пальцы Эл крепче сжимают его собственные. Конечно же, она все поняла.       Не может иначе.       Комнату, на полу которой он оказывается, Майк не узнает. Постелен незнакомый ковер, на стенах странные мрачные рисунки и постеры, но тишину разбавляет слишком веселый для трагичного смысла песни голос солиста «The Cure». Теперь Майк узнает песню — из нового, только вышедшего альбома.       Сначала взгляд осторожно цепляется за острые коленки, неожиданно веснушчатые, все сбитые к чертям, в пластырях и синяках.       Макс цепляется за них тонкими паучьими пальцами, утопая в широком вязанном кардигане, а по ломанным плечам зигзагообразными змейками струятся огненные пряди — почти кроваво-алое пятно посреди этой слишком темной и мрачной комнаты.       Почти склепа.       Склепа, в котором заживо замуровывает себя Уилл.       Привычная клетчатая рубашка, каких у него огромное множество, короткие иссиня-джинсовые шорты, не скрывающие тонких длинных ног, на которых взгляд застревал бы до неприличия долго, если бы…       Если бы не эти глаза — шоколадно-ореховые, со сладкой карамелью на дне. Неожиданно короткие встрепанные волосы и бесконечные созвездия родинок — их бы прочертить губами.       Знакомый широкий скол челюсти, та самая шея, для него идеальная, с периодически дергающимся кадыком.       И пальцы — напрочь в красках.       Всех возможных цветов.       Эл бы нарисовала на них маленькие робкие желтые солнышки.       Майк бы — несомненно сердечки.       Руки чешутся воплотить эту глупость в жизнь, но он случайно врезается в раздраженный, такой же рыжий, как она сама, голос Мэйфилд:       — Байерс, не зли меня! Сколько можно?       — Сколько угодно, — Уилл так знакомо закатывает глаза, что у Майка бешенным маршем вновь заходится сердце, отдавая гулом в ушах. Он осторожно подвигается ближе, чтобы за током крови продолжать слышать разговор.       — Уилер уже приехал, Хендерсон встретил его в лаборатории. Сколько еще ты будешь от него бегать?       — Я же уже сказал, Макс! Сколько угодно! Я не хочу, чтобы это вновь повторилось, понимаешь?       — А ты думаешь, ему не страшно? Я напоминаю, что мы с ним в одинаковой ситуации, Байерс! И я тоже, тоже боюсь, прикинь? Но, думаешь, я с Лукасом из-за страха? — алые нахмуренные дуги — ее брови. И глаза — голубовато-жемчужное, с проседью сигаретного дыма полотно.       Мутная дрянь. И, вероятно, у него такая же.       Словно те покрылись сизой пленкой, которую нестерпимо хочется снять, но — не выйдет.       Это напоминает Майку о том, что несмотря на затапливающую внутренности искристую радость, он все еще слепой.       Это все — в его голове. Или голове Эл?..       — Нет, но ты — другое, Макс! Он себе все это выдумал, убедил себя, что это правда, а теперь пытается убедить еще и меня! Я же сказал, я не хочу, чтобы это вновь повторилось! — Уилл почти кричит, а ореховые глаза плавит злым едким огнем.       Даже не горечью.       Чистой, ничем не замутненной злостью.       — Так может, ты попробуешь все-таки его дослушать, нет? — голос Макс насквозь пропитан сарказмом и едкой усмешкой, Майк, не удержавшись, морщится, успев позабыть, какой колкой и жалящей та может быть. — Вы оба — полнейшие придурки! И тебе придется рано или поздно его выслушать, ты же знаешь Уилера…       Выслушать ответ Уилла Майк не успевает, только метнуться отчаянным взглядом к огромным шоколадно-ореховым глазам с потеками карамели на дне и родинке над верхней губой.       А потом его разбивает грудью о лед, вышибая из легких весь воздух.       От густой темноты, вновь окутывающей все вокруг, хочется то ли жалобно заскулить, то ли заорать. Эл сжимает его в ослепительно-холодных, насквозь мокрых объятиях, подползая по дну ванны.       Ее пальцы цепляют его лопатки — еще днем Майку казалось, что у него выросли крылья.       Он не позволит этой чертовой темноте вновь их отнять, вырвать с корнем.       Но почему тогда так нестерпимо больно?..       — Эй, Майк, все хорошо, все хорошо, — Эл стискивает пальцы крепче, вжимаясь щекой ему в плечо. — Все будет хорошо. Ты сможешь снова их увидеть, правда. Просто… просто мне нужно отдохнуть, — только сейчас Майк замечает, что несмотря на крепкую стальную хватку, голос ее на грани слышимости.       — Спасибо, — хрипит отчаянно он, мысленно считая, чтобы успокоиться.       Как учил Оуэнс.       — Спасибо, — один, два, три…       Потом будет одиннадцать.       Эл стискивает его в своих стальных объятиях, а в сознании Майка расцветают искрящиеся звезды.       Она хочет познать весь этот чертов мир.       И дарит его ему — и даже больше.

* * *

      Когда Майк выныривает из лаборатории, в спину бьет уже холодный вечерний воздух, подгоняя.       На лоб вдруг падает крупная капля, скользит ниже, по переносице к щеке и наконец к губам, он слизывает ее, на вкус точно терпкая медь.       Дождь разбивается нещадно о нагретый за день асфальт, заставляет намокнуть только просохшие кеды и одежду, прибивает волосы к затылку.       Майк делает первые несколько резких шагов, рассекая беспорядочный вечерний воздух, насквозь пропитанный горечью травы и влажной земли.       Он бы его пил бесконечно, но за спиной словно вырастают невидимые крылья — ему не нужны больше четкие, выверенные, просчитанные заранее вопросы.       Майк уже знает все необходимые ему ответы.       Остается только заставить Уилла выплюнуть их ему лично.       Вечер бьет в спину все сильнее, разгоняя, и Майк уже бежит, пружиня подошвами кед по мокрому асфальту, почти взлетая, как его учила Эл.       Она по-прежнему, по-прежнему его спасает.       Такая у них дурацкая традиция.