сердце

а у меня крылья есть

      В оглушительном звоне дыхания нечетко угадываются скрежет ножа по разделочной доске и скрип половицы, когда мама дергает ногой в такт музыке, а за ними — шипение бекона на сковороде, когда в нос забивается пряный терпкий аромат поджарившихся томатов. Справа от него отвратительно громко бьется ложка о край кружки, разбивая уютное пестрое полотно звуков, а паузы и пробелы заполняются настойчивым сопением, с которым рыжая ведьма ковыряет щербинку в деревянной глади стола.       — Ты сейчас будто помрешь, — не выдерживает Майк, невольно повторяя за ней и ковыряя край стола.       — Отвали, Уилер, — бурчит Макс, зло дергая головой — его бьет по щеке наверняка по-прежнему рдяными волосами вперемешку с перечно-ментоловым острым ароматом.       Мэйфилд всегда удивительно зимняя, колко-морозная.       Мэйфилд всегда удивительно стальная, а сейчас — проржавелая, скрипучая, словно нахождение на кухне его дома для нее в тягость. — Нет, серьезно, что случилось? Плохо спалось?       — Кошмар приснился, — едва слышно буркает Макс, и этот полушепот тонет в кружке с приторно-горьким кофе, но Майк вовремя его вылавливает. — И теперь… теперь я не могу перестать думать о Лукасе.       — О Лукасе? Почему именно о нем?       — Потому что мне приснилось, что этот лысый хрен пытал его, а не меня или тебя, и что сейчас… что сейчас это он… — ее дыхание очевидно заканчивается, срывается на краешке губ, и Майк скользит пальцами по шероховатой поверхности стола, находит ее нервно сжатую ладонь и прибивает к краю стола.       Ему чертовски знакомы эта нервная дрожь, эта терпкая горечь, заливающая внутренности, этот цепляющийся скрюченными пальцами за глотку липкий страх, они жили с ним долгие месяцы после пробуждения, жили до, живут до сих пор, периодически напоминая о себе еще и свербящей болью в висках.       И в такие моменты его посещает дурацкая, по-своему отвратительная мысль — все же хорошо, что это он.       Не они.       Не стальная леди Нэнси Уилер, не отважный шпион Уилл Байерс, не крутая супергероиня Джейн Хоппер, не рыжая ведьма — та бы, наверное, от такого сломалась.       Дастин говорил когда-то, что ржавый металл можно легко переломить напополам, каким бы плотным и прочным ни был пласт изначально.       Эта ржавчина, эта чертова гниль, которую в тебя вселяют потери, кошмары, острые мысли, разъедает точно кислота, отлично разрушает, и от былой стали не остается ни следа, именно поэтому — именно поэтому Майк с силой цепляет дрожащие пальцы, а рыжая ведьма позволяет ему это.       — Ты знаешь, Мэйфилд, что это просто сон. Все позади, помнишь? Мы… Эл победила. Теперь они все будут жить, я обещаю. Мы… мы будем жить, Макс.       — Мы будем жить, — вторит та горячечно, на автомате, едва слышно, но все же высекая выдохом искры в этой плотной чернильной мгле — Майк чувствует.       Осевшую тишину разбивает звон тарелки о край стола, а затем его ладонь поверх накрывает третья, мягкая от крема, но все же чуть огрубевшая, с нечаянной ссадиной от ножа, покрывшейся спекшейся колкой корочкой, и из груди невольно вырывается вздох облегчения, стыдливый, нечаянный.       Майк — тоже семья.       — Вы оба очень сильные, — голос мамы нестерпимо цветочный, нежный, и его резко разбивает осознанием, что уже пару недель нет звона винных бутылок по воскресеньям.       Майк начинает справляться — и мама начинает справляться тоже.       — Ребята, мне очень жаль, что вам пришлось это пережить. Ни один ребенок… вообще ни один человек не заслуживает такого, но вы огромные молодцы, потому что… потому что… — в голосе мамы звенят кристалликами соли слезы — концентрат из боли и вины. — Мне жаль, что никому из нас не удалось уберечь вас от такого.       — Не надо, миссис Уилер, — твердо произносит Макс, и вдруг Майк словно по привычке широко распахивает глаза от удивления, слыша резкий шорох одежды и чувствуя сорвавшуюся под его рукой ладонь.       Макс обнимает его маму.       — Не надо себя винить в том, в чем вашей вины нет уж точно.       — Винить нужно только этих ублюдков из правительства, что допустили такое у себя под носом, мам, — добавляет твердо Майк, неловко балансируя в пространстве, не желая вмешиваться в эти объятия, для него не предназначенные.       У Макс своя война внутри.       — Да, — выдыхает она с легким оттенком полусладкой улыбки. — И Робин права, мы должны стрясти с них все до последней копейки. Они обеспечат нам поводырей и самую лучшую программу обучения, оборудованные классы, все для того, чтобы мы могли закончить чертову школу и при этом жить нормальную жизнь.       — Собак-поводырей? О, мы с Тэдом обсуждали возможность приобретения такой, мистер Оуэнс говорил, что они готовы предоставить специально обученного пса, — мама решает его дилемму самостоятельно и осторожно тянет за плечо в не очень-то удобные, насквозь прошитые приторным цветочным ароматом объятия.       — И, конечно же, без меня? — не удержавшись, едко усмехается Майк, и кислота вновь едва слышно шипит на губах.       — Майк, а что тут обсуждать? Мы думали, ты согласишься, насколько я знаю, это лучше, чем… чем…       — Врезаться лбом в стены, Уилер, — хмыкает весело Макс, подсказывая.       — Да, спасибо, Максин, — тепло благодарит мама, совершенно игнорируя тот факт, что Макс позволяет себе выражаться как угодно в ее присутствии, у нее какая-то удивительная привязанность к рыжей ведьме.       Но в памяти невольно всплывает каменная насыпь, завал, образованный в результате землетрясения, стекающий по сломанной лодыжке, придавленной огромным куском асфальта и какой-то арматурой, багряно-кровавый дождь, наверняка в тот момент сжатые в тонкую нить губы мамы, сдерживающей крик, насквозь пропитанный адской болью, и — тонкая худая белесая рука, вся в нечаянных синяках, протянутая наугад сквозь плотную чернильную мглу.       Макс однажды вытаскивает его маму из-под завала.       Макс однажды вытаскивает его из дома своими едкими комментариями, заставляя преодолеть страх прогулок по слепым улицам Хоукинса.       Макс однажды вытаскивает его в Хоукинс-хай, напоминая о том, что он тоже важен и нужен, что он обязан помочь в обустройстве школы.       Ему тоже есть за что ее любить.       — Пожалуйста, миссис Уилер. Мы с мамой даже не думали об этом, это слишком дорого. Вы уверены, что все расходы полностью покроют эти ребята из правительства?       — Да, по крайней мере, об этом говорил мистер Оуэнс. Если хочешь, я подниму этот вопрос еще раз. Странно, что он не обсуждал это с твоей мамой, Сьюзан, — продолжает тепло мама, и Майк, не выдержав, вырывается из осторожных объятий, пылая кипучим возмущением.       Он едва учится справляться самостоятельно — ходить, не врезаясь в стены и не спотыкаясь на порожках, ориентироваться по звукам и запахам, расцвечивающим темноту солнечными яркими вспышками, пестрыми пятнами, читать и писать на Брайле, но эти слова про чертового поводыря резко толкают его лицом в собственную беспомощность.       Снова учиться заново — полагаться на какого-то пса, и хотя Майк любил играть с Честером, собакой Уилла…       Уилл.       Уилл — его глаза, его ориентир, его сердце, его солнце в этой бескрайней тьме, когда он сам не справляется, и какое-то дурацкое животное не сможет заменить другого человека рядом.       Внутри зреет опасная мысль — вдруг, окончательно научившись справляться самостоятельно, он сам не очень-то будет нужен Уиллу? Вдруг это все же всего лишь чертово чувство вины, случайно смешавшееся с дружеской привязанностью?..       — Какого черта? Зачем мне вообще эта чертова собака? У меня есть Уилл! — голос звенит напряжением, и все эти растрепанные панические мысли спутывают его по рукам и ногам, оплетают, утягивая обратно на дно — дно озера Ловерс Лейк, где нет ни единой искры солнечного света, лишь колкая, плотная, непроглядная мгла.       — Все, Уилер, ты попал. Я же ему расскажу, — ядовито хмыкает Мэйфилд.       — Я не это имел в виду! — отмахивается от нее Майк зло, пытаясь собрать это пестрое полотно воедино, но приторно-горькое настырное отчаяние захлестывает, точно волны на озере, когда тонешь.       Ни единой искры солнечного света…       — Майк, это необходимость. Мистер Оуэнс сказал…       — Мало ли что сказал Оуэнс! Мистер Аллен сказал, что я могу справиться сам! — Майк боится вновь не справиться, он только научился существовать сам, справляться самостоятельно, впервые слыша это теплое, взращивающее невидимые крылья «Молодец».       Сейчас это громкое слово прахом рассыпается в ладонях, потому что собственных умений все равно недостаточно.       А с чертовым псом — с ним станет достаточно, и тогда… тогда…       Ни единой искры солнечного света, лишь только холод и непроглядная мгла.       — Мистер Оуэнс сказал, что собака-поводырь может заменить тебе глаза, Майкл, — голос мамы звенит сталью. — Я понимаю, почему ты упрямишься. Но… мы можем просто попробовать?       Не понимает — никто из них не понимает.       — Эй, Уилер, — вдруг за ломкое плечо цепляет ладонь — другая, и перечной мятой обжигает слизистые. — Это ведь не обязательно, хорошо? Никто еще даже не договаривался с этими придурками. У тебя есть время подумать.       — Майк, — осторожно добавляет мама, замирая рядом, словно боясь его коснуться — лишь дыхание ее осторожно отталкивается от его кожи и сладкий цветочный аромат щекочет ноздри. — Все хорошо. Мы… мы не будем на тебя давить с этим. Просто подумай, ладно?       — Ладно, — хрипло бормочет он, с силой стискивая ладони, но в этот раз не до кровавых полумесяцев — просто чтобы заземлиться, прийти в себя, прогнать это чертово пестрое полотно разрозненных панических мыслей.       — Отлично, — вторит ему рыжая ведьма, мажет на мгновение ледяным дыханием по щеке и отпускает до того с силой сжатое его плечо — оно в ответ отдает тонкой тянущей болью. — Я… я сейчас вернусь.       И дергается, вероятно, в сторону туалета на первом этаже, запинается на пороге гостиной — Майк остро слышит ее тихую ругань, — пару раз с силой врезается плечом в стенку, потому что ее железка на втором этаже, в комнате Нэнси, где она и остается ночевать, — слышится гулкий стук.       Не удержавшись, усмешка соскальзывает с краешка губ.       — Майк, — мама наконец решается вновь вцепиться в его плечо, и он шипит от боли — Мэйфилд мастерски умеет делать подарки. — Чего ты боишься, дорогой?       — Я… я не боюсь, — твердо роняет Майк, дергая головой.       — Майк, ты можешь мне не говорить, если не хочешь, но я всегда рядом. Просто… просто подумай об этом. Почти что домашний питомец, ты ведь хотел в детстве собаку, разве нет?       — Потому что у Уилла был Честер, и я хотел также, — панические мысли окончательно успокаиваются, оседая на дне темноты, и он может позволить себе отвечать спокойнее, без необходимости скрывать нервную дрожь в голосе.       — Ну разумеется, — в голосе мамы проскальзывает мягкая цветочная улыбка. — Но супергероев ты в детстве тоже любил. И этот пес будет почти как супергерой с каким-нибудь супер-зрением, как тебе? Я тоже почти могу сочинять истории, — чуть горчащая усмешка. — Ты слышал, как спотыкается Максин. Ты же не хочешь так же, малыш?       — Нет, — ворчит. — И я не малыш.       — Как скажешь, Майк, — и вдруг мама опускает голову ему на плечо, как любил делать в детстве он сам.       — Мам.       — Да, дорогой?       — И… больше не сочиняй истории про супер-собак.       — Оставлю это тебе, — хмыкает мама, и в ее голосе проскальзывает терпкая усмешка, почти как у него самого.       Внутренности согревает теплом.       К черту собаку, но — в голове всплывает горячечный шепот рыжей ведьмы —       — «Мы будем жить».

* * *

      Когда Мэйфилд наконец сваливает домой — ее подвозит его отец, Майк наконец может спрятаться в своем привычном мирке пять на пять метров, выученном наизусть получше Брайля, и стереть с лица вымученную улыбку. Внутренности нестерпимо жжет желанием увидеть Уилла, но только сейчас его прибивает осознанием, насколько насыщенной была вся прошлая неделя.       Словно все дни до этого, прячась под одеялом в душном коконе, он копил энергию, чтобы растратить ее целиком за эти несколько дней, проведенные с абсолютно разными, а порой и не очень привычными людьми.       Но теплее всего от вчерашнего, когда утро его встречает солнечными осторожными поцелуями Уилла, а вечер догорает дома, что теперь по-настоящему ощущается домом.       Утром Майк словно тратит последнюю накопленную энергию и теперь с силой врезается коленями в матрас, валится на кровать, не расшнуровывая разношенных кед, сваливая их так — дергая мыском одного за пятку другого, а оставшийся настойчиво стряхивая в воздухе.       Под щекой сминается и ползет складками мягкий скользкий плед, и он зарывается в него носом, прикрывая воспаленные глаза.       Кожу невесомо призрачно печет огнем, и его робких веснушек сейчас наверняка не видно за этим нервным румянцем.       Темнота цветет и кружится в сознании, вспыхивает яркими разноцветными всполохами — от карминно-алого до лазурно-синего, точно вспышки перед глазами, если долго смотреть на солнце.       Воображение невольно рисует очертания знакомого силуэта, а кожу почти реально щекочет теплое дыхание, пока легкие затапливает нежно-знакомым цитрусовым ароматом. В воспоминании Уилл кружит осторожно по его коже подушечками пальцев, повторяя свой путь мягкими влажными губами, от которых по телу ползут предательские мурашки.       Дыхание осекается и застревает, прошивает дрожью до самых нервных окончаний — и, сгорая, Майк наконец проваливается устало в спасительную прохладную темноту.       А будят его все те же невесомые прикосновения, Майк бы предположил, что это Холли вернулась из школы, но она бы стала его тормошить для игр, а здесь и сейчас — лишь легко пляшущие по коже подушечки пальцев со знакомым очередным сколом акриловой краски.       Уилл.       — Уилл? Что ты?..       — Меня впустила миссис Уилер. Сказала, что ты сильно устал и спишь, поэтому я могу подождать, когда ты проснешься. Я решил подождать тут, — в низком чуть хрипловатом голосе звучит улыбка, когда Уилл вновь нестерпимо нежно проходится пальцами по его шее, все еще непривычно открытой, уязвимой без копны отросших волос.       — М-м, — тянет Майк, не в силах реагировать как-то членораздельно, и заходится неожиданным стоном, — почти что скулежом, — когда Уилл вплетает пальцы в его спутанные кудри, скользит по коже головы самыми подушечками пальцев.       По затылку ползут мурашки испуганной стайкой, а на обратной стороне век словно вспыхивают огненные всполохи.       — Нравится?       — Угу, — бормочет Майк, растворяясь в бескрайней почти невозможной нежности, в каждом осторожном прикосновении, во взвеси спутанного дыхания.       — Хорошо.       — Уилл, я… я оч-чень рад, что ты пришел, но я не уверен, что буду сейчас хорошим собеседником. Я, правда, устал, — и нестерпимо хочется добавить — «от людей».       — Майк, — голос Уилла неожиданно наполнен серьезностью. — Не нужно меня развлекать, хорошо? Я… я понимаю.       И Уилл действительно понимает — скользит пальцами дальше, осторожно застревает на краю смятой футболки, и Майк цепляет его пальцы своими, тянет под растянутую ткань.       Жжет солнечными ожогами.       Пальцы Уилла осторожно рисуют на его коже незримые узоры, а сердце заходится в истерическом припадке, несмотря на общую неспешность.       Кончики пальцев покалывает от статического электричества, рот затапливает слюной, внутренности горят огнем, ярким алым пламенем, — это его рассекает от эмоций.       Дыхание осекается и застревает, когда пальцы Уилла бесстыже скользят по его животу, а Майк наконец находит ярко-алые, обжигающие в этой чертовой темноте губы своими, оттягивает нижнюю зубами, прикусывает, мажет языком.       Плавится точно детские восковые мелки на солнце.       Такими Уилл непременно научит Холли рисовать котят миссис Хендерсон.       Такими Уилл, — Майк бы умолял, — мог бы пройтись по его голой коже, оголенным до неприличия эмоциям, но тот лишь играючи скользит ими по острому сколу торчащих ребер и вдруг неожиданно выбивает на них буквы на Брайле.       — «Вау», серьезно?       — Мне все еще не верится, — с улыбкой шепчет Уилл, и его дыхание, колко-мятное от зубной пасты, разбивается о край рдеющей скулы.       Золотисто-медное, чуть ржавое, с легким смущенным налетом багряного — Уилл — закатное солнце, под догорающими лучами которого плавится Майк.       — Не верится, что у тебя под руками такой тощий скелет? — хмыкает чуть полынно-горьковато, прекрасно представляя, как выглядит со стороны, как выпирают, почти пробивая тонкую кожу, усеянную вкраплениями рыжеватых веснушек и вязью лазурных вен, его кости.       Ему вторят новые прикосновения от которых замирает уже не дыхание — сердце.       — «Ты красивый»? Серьезно?       — Да, Майк. Ты… ты бы себя видел. Я столько раз тебя рисовал, — почти стыдливо шепчет Уилл, продолжая плавить его одними лишь словами и колкими эмоциями. — И еще нарисую. Чтобы ты смог увидеть.       — Спасибо, спасибо, Уилл, я… «Пожалуйста»? А мне начинает нравиться эта игра, — усмехается Майк, как вдруг…       Кожу пробивают две точки — росчерком наискосок, — «Я».       Три вверх, к солнечному сплетению, еще три зигзагом к ключицам, четыре, — Макс бы сказала, что похожи на сидящего человечка, — обратно к ребрам, щекоча прикосновениями, и две наискосок росчерком — теперь в противоположном направлении, — «Люблю».       Нервный выдох подхватывает Уилл своими губами и — добивает.       Одна в ямке промеж разлета ключиц и еще две под ней. Уилл ставит точку.       — «Я люблю тебя», — на автомате произносит Майк и тут же, сделав глубокий вдох, осторожно обжигает чужие губы веселой усмешкой. — Ой, а это я не угадывал. Хотел добавить от себя.       — Майк, — Уилл, его голос, его прикосновения полнятся шелковой нежностью, и Майк неизбежно подхватывает — его выдох своим, его губы своими, его нежность — своей.       Так, как раньше снилось.       Выучено проходится поцелуями от подбородка к ключицам, губами угадывая каждую робкую родинку, языком соединяя в созвездия, а пальцами чувствуя искреннюю дрожь.       Его любимое стихотворение.       Его лучшая молитва.       Майк Брайлем вытанцовывает ее языком, осторожно слепо трется о бедро Уилла сквозь ткань домашних шорт, через которые теперь выпирает явно не колкий край неровного осколка рамы, возвращается обратно к губам, втягивая в обжигающий влажный поцелуй, слишком трезвый, слишком искренний.       Невольно дышит на счет — один, два, три…       На одиннадцать была Эл.       На двенадцать, тринадцать и до самой бесконечности будет Уилл. И раньше, до, всегда был он.       Он не может вспомнить того момента, когда понимает, что ему нравится Уилл.       Это всегда было слишком естественно, слишком очевидно — быть рядом, согревать дыханием пальцы, любоваться вдохновенным в сеансы рисования лицом, робко прятать взгляд, когда его случайно ловил другой, ореховый, и глаза — тоже огромные-огромные, и в них так легко затеряться.       Бесконечный острый цитрус и жалящие мертвенно-бледную кожу солнечные вспышки.       Это всегда было — был Уилл — были качели, что непременно взмывают вверх — путь от пыльной детской площадки к солнцу, сладким, пьянящим, словно вино, поцелуям, теплым объятиям, огнем жгущим прикосновениям, от которых внутренности скручивает в напряженный тугой узел.       Потряхивает живот, потряхивает его всего целиком, когда Уилл скользит-движется-трется в ответ, выгоняя из легких весь воздух, забивая их приторным пряным цитрусом.       Дерганое движение вверх — невольно разрывается поцелуй, губы Уилла мажут по подбородку.       Движение вниз, сминая растянутую ткань, — Майк вновь находит их своими, сплетается языками.       Движение вверх — из глотки вырывается предательский стон, неожиданно оглушающе громкий, высокий, взлетающий до фальцета.       Движение вниз — Уилл улыбается в поцелуй.       Майк не просто плавится — горит в этот самый момент, когда чужие пальцы поскальзываются на пути к краю шорт, с силой цепляют бедро, сжимают сквозь ткань уже у внутренней стороны.       — Уилл? Уилл, ты уверен?       Майк ему вторит, задыхаясь и дергаясь под край рубашки-поло, осекается на пушистых, но чуть колких волосах, спускающихся вниз, но все следует по указателям, ныряя за плотную джинсовую ткань.       — Майк, блять, с тринадцати лет я не был так уверен.       Кожу обжигает трением, тазовые кости обжигает уверенными прикосновениями Уилла, пальцы обжигает нежной кожей с тонкими венками.       Майк обхватывает член Уилла, чертыхаясь, дергается рукой ко рту, чтобы смочить слюной, возвращает обратно, осторожно скользит на пробу.       На пробу едва не сгорает заживо, когда Уилл повторяет его действия с точностью мастера, вероятно, так он рисует его портреты — идеально точно по памяти.       — Теперь тебе верится? — не удержавшись, усмехается Майк.       Меж тел, все еще частично скрытых одеждой, растекается яркое алое закатное солнце, с нежными оттенками золота и лазурной синевы.       — Пока еще нет, — уверенно отвечает Уилл, а когда по венам обжигающим кипятком бьёт пряное удовольствие, добавляет: — А вот теперь да.       А потом осторожно, невесомо продолжает изрешечивать нежными поцелуями его лицо, когда у Майка уже не остается сил даже на то, чтобы сдвинуться с места.       — Уилл, я… У меня, правда, все еще нет сил, и я так хочу спать…       — Ну так спи, нам ведь необязательно куда-то идти или… делать… что-то, — Майк все же греет его губы усмешкой на это «что-то» и вновь задыхается, когда тот едва слышно добавляет, крадя его уже мысленно привычное прозвище: — Солнце.

* * *

      Всюду полосы света, золотом растекающиеся по комнате, солнечными зайчиками играющие на стенах хижины, в волосах Эл и Уилла, одинаково темных, отдающих по цвету горячим шоколадом.       Майк любит горячий шоколад.       Тогда он впервые берет с собой в гости к Эл кого-то — и, конечно же, это Уилл.       Иначе быть просто не может.       Он, сложив руки на коленках, не скрытых шортами, белых-белых, но в алую крапинку от долгого сидения, с интересом расспрашивает Эл о ее способностях, о буднях в хижине Хоппера, о ней самой так, как никогда не интересовался он сам.       К тому моменту, как Уилл предлагает Эл стать его моделью для следующего портрета, Майк проклинает свои гениальные идеи, потому что взгляд все чаще останавливается не на кудряшках его девушки, а на предательской родинке над верхней губой лучшего друга.       А когда Эл целует его на прощание, в памяти всплывают легкие, мажущие полосы солнечного света и ореховые глаза лучшего друга с вкраплениями золотистого меда на дне.       И с того момента Майк больше Уилла в гости к Эл не зовет и вообще всячески его избегает.       Потому что нужно теряться в объятиях и поцелуях своей девушки, а не в мыслях о лучшем друге.       Но, просыпаясь, Майк может позволить себе это — потому что по губам невесомо скользит еще чуть-чуть колко-мятное дыхание, а подушечки пальцев вырисовывают кружево причудливых узоров.       — Знаешь, — ото сна Майк нещадно хрипит. — Мама предложила завести собаку-поводыря, а я распсиховался, испугавшись, что, став полностью самостоятельным, стану тебе уже не настолько нужным, ведь сейчас ты заботишься обо мне, потому что я часто беспомощный…       — Майк, — в голосе Уилла ожидаемо прорезается сталь. — Я забочусь о тебе всю жизнь, а ты, как обычно, ничего не замечаешь. И не потому, что ты беспомощный, — а ты не беспомощный, — а потому… погоди секунду, — и вдруг ему вторит скрип пружин матраса, и Уилл соскальзывает куда-то вниз, копошится, вероятно, в своем рюкзаке.       А потом пальцы цепляют акриловый скол, еще один, и еще — облака, кучевые, пушистые, кипенно-белые, наверняка расцветающие в нежных пастельно-голубых небесах, острыми полосами пробивающийся за самый край картины солнечный свет, вязь столбиков и перекладин.       До боли знакомые качели, путь от пыльной детской площадки в небо, к самому солнцу, к Уиллу, что сидит крохотной фигуркой на одной из качелей, Майк узнает его по осторожным робким мазкам, сам же он — набор сколов и углов, мягко-акриловых, на соседней.       Почти слышит заливистый мальчишеский смех, почти видит фигурку с раскинутыми в разные стороны руками, точно крыльями, теми самыми, с болью и кровью прорезающимися вдоль лопаток, из-за которых теперь пружинит подошва кед.       — Майк, моим лучшим решением было ответить тебе «да» тогда, и с того самого момента я тебя… т-тебя… тебя люблю, понимаешь? Я хотел заботиться о тебе всегда.       Майка разбивает этим признанием, а Уилл жмется робким поцелуем к кромке волос — как два пальца пистолетом и к виску.       Он подрывается — качели взмывают вверх — мажет губами по чужой алеющей щеке, ровному краю челюсти, возвращается к губам, с силой сжимая раму холста, колко впивающуюся в кожу.       Майк не способен видеть рисунки Уилла, но тот специально для него учится новой технике, как художник, разукрашивает его темноту солнечными вспышками.       И с ним он все еще не способен видеть, но способен чувствовать.       И сердце щемит от наплыва нежных чувств.       За спиной распускаются незримые крылья — Майк по-прежнему не способен видеть, но он ч у в с т в у е т — каждый скол, каждую неровную волну, себя…       Майк чувствует себя хорошо.

* * *

      — Уилер, ну наконец-то! Мы ждем вас буквально час! — рычит злая взмыленная рыжая ведьма, но это абсолютно стоит того, ведь еще каких-то полчаса назад Майк растворяется под теплыми струями воды, пока по коже нежно скребут пальцы в акриловых пятнах.       Своими же культями он осторожно поднимается вверх, ко встрепанным влажным волосам Уилла, мягким, гладким, они легко проскальзывают между пальцами, когда Майк, подло хихикая, — смех глушится пузырьками мыльной пены, — размазывает по ним сладкий ягодный шампунь Холли.       Им чертовски везет — мама отправляется к какой-то подруге, которую обрела, помогая в госпитале в период восстановления Хоукинса после катастрофы.       Им чертовски везет — Холли в школе, а отец на работе.       Им чертовски везет — Майку лично чертовски везет, потому что он может позволить себе нежно скользить подушечками пальцев по торчащим ребрам Уилла, оглаживать неожиданно чуть мягкий живот и удивляться вместе с тем сильным рукам, под кожей которых ощутимо перекатываются мышцы.       Воздух пропитан нежностью и сладкой истомой, в горле застревает очередной стон-скулеж, когда зубы цепляют в поцелуе чужую верхнюю губу, чуть оттягивая, а в ответ на его бедрах с силой сжимаются Уилловы ладони.       Скулы нестерпимо жжет алым закатным румянцем, а темноту кружит точно в лихорадке.       Майку кажется, что если он перестанет целовать Уилла, он буквально умрет.       Оглаживать наощупь махровым мягким полотенцем его кожу — отдельный вид удовольствия, который все же, к сожалению, длится недолго, потому что с улицы сигналит Лукас и это слышно даже сквозь плотно закрытую дверь ванной комнаты.       Но все же приятно хотя бы недолго находиться в ней, не боясь врезаться коленками в кафель, видеть, не видя, но ощущая, доверяя рукам Уилла, доверяя Уиллу, его терпкому мятному дыханию и сладким шипучим поцелуям.       — Извини, Мэйфилд, — тянет он ленно без капли сожаления, чувствуя согревающее затылок дыхание Уилла.       — Засранец, — почти восхищенно тянет та, дергая его за руку, из-за чего он бьется лбом о край автомобиля и зло шипит:       — С-сука.       Уилл лишь садится рядом, наверняка дергая уголки губ в извиняющейся улыбке перед Лукасом, а тот усмехается с переднего сидения, шурша джинсой шорт по креслу.       — Макс, Майк, засранцы — вы оба, — хмыкает он и прежде, чем ему успевает прилететь не очень-то ровный подзатыльник от слепой рыжей ведьмы, добавляет: — Но Макс моя девушка, поэтому ей прощается все по умолчанию, а ты, Майк, по старой дружбе… но ждали мы вас и правда охренеть как долго.       — Лукас Синклер! Я знаю тебя почти всю жизнь, а ты вдруг меняешь меня на девчонку?       — Уж кто бы говорил, — вдруг едко добавляет Уилл, наверняка картинно закатывая глаза, и Майка разрывает одновременно от неистового желания расспросить его о том, что же он имел в виду, и не менее жаркого — его поцеловать.       — Точно-точно, — смеется Лукас, словно тоже что-то вспомнив, а ему остается лишь супиться и хмуриться, печалясь из-за отсутствия привычных солнечных очков и отворачиваясь предполагаемо к окну.       Мир растворяется в ягодном запахе шампуня Холли, которым насквозь пропитан Уилл, в ментолово-мятном перекрестном дыхании, в рокоте автомобильного двигателя и тихого голоса Лукаса, подпевающего какой-то песне на радио. Воображение отвыкает рисовать их образами, и Майк растворяется в ощущениях, представляя, что у Синклера теплая мягкая кожа, а у рыжей ведьмы, как обычно, холодная и скользкая, как от друга неуловимо тянет взвесью чего-то горького вперемешку с терпким ароматом дыма от костра, как сахарно-белозубо тот усмехается и какой стальной, серьезный у него взгляд.       А потом шины скрипят о гравий подъездной дорожки, и мир замирает. Стоит хлопнуть автомобильной дверцей, барабанные перепонки почти что взрываются от гула голосов, от набата сердцебиений, оглушительно-громких перекличек.       Майк уже почти теряется, путается в этой вакханалии и мешанине, когда за запястье его подхватывает Уилл, заземляя.       От его кожи словно струится электрический ток, отчего по рукам ползут нелепые мурашки, и остается лишь осторожно тянуть уголок губ в улыбке.       — О, мои любимые слепыши! — догоняет их пестрая смесь из Робин и Дастина. Майк представляет, как кисло от этого прозвища морщится Макс, и дышать становится чуть легче.       Робин повисает на нем справа, с другой стороны от Уилла, легко вплетается в его личное пространство сладким сандалом с нотками миндаля, приветственно клюет в щеку поцелуем, пока Дастин атакует рыжую ведьму и Лукаса.       — А у нас пополнение, — гордо тянет Роб, хвастаясь — гордость разливается вокруг нее тягучей приторной патокой.       — О, правда? А я подумал, что это рой пчел, — скалится он в ответ, все еще морщась на этот белый шум, стеной окутывающий сознание и вызывающий лишь неприятную ноющую головную боль.       — Майк, — голосом, полным ничем не прикрытого осуждения, — отвечает ему Уилл, но Майк это гордо игнорирует, лишь на автомате закатывая слепые белесые глаза.       — Ничего, малыш Байерс, я привыкла к отвратительному характеру твоего парня, — хмыкает Робин так легко и просто, целясь и метко попадая без единой осечки, что у него прелый густой воздух застревает в глотке, и остается лишь нелепо размыкать губы.       Майк уже набирается сил, чтобы ей ответить, как вдруг спину пробивает точно пулей навылет:       — Уилер? Так ты не только слепой, но еще и слепой педик? — без труда узнает этот противный голос, отдающий в детских воспоминаниях запахом противных заживляющих мазей и железным привкусом крови на губах. Конечно же, это снова он. Джеймс, подпевала Троя.       Майк осторожно поворачивается на звук, чувствуя, как вскипает в венах кровь, а глотку затапливает едкой желчью, такой же кипучей и шипящей.       Кислотой разъедает сознание от злости.       — Джеймс, — тебя же так зовут, да? — разве ты не должен помогать рабочим в установке новых трибун? — мягко спрашивает Робин, но Майк осторожно цепляет острую косточку, прорезающую кожу, на ее запястье, скользит выше к предплечью, огибая тонкое кружево чуть выпуклых вен, наконец к плечу, чуть сжимая его в призыве подождать.       — Ну, да, педик. Вопросы? — ориентируясь по дыханию, он нагло усмехается в сторону Джеймса, но чувствует, как пальцы Уилла все же мягко цепляют подбородок и дергают чуть левее. — Если захочешь избить, напоминаю, что я еще и слепой педик. Получается, нападение на инвалида, не очень-то хорошо в выпускной год, правда?       — На двух инвалидов, потому что я стоять в стороне не буду, — Майк буквально чувствует рыжую едкую усмешку. — Я как-то разорвала демомышь напополам, хотя уже была слепой, помнишь их? Кожистые такие, клыкастые. Хочешь повторить ее судьбу?       — Н-нет, эй, ребята, я ничего такого не хотел, — его сердцебиение, с силой бьющее по вискам, ускоряется, — Джеймса окутывает страх.       Майка окутывает мрачное удовлетворение.       — Надеюсь, что ты хотел просто поздороваться, — вдруг свистяще усмехается Дастин. — И пожелать отличной работы. А то, боюсь, твой отчет за сегодняшний день и все последующие окажутся пустыми, и придется придумывать другие достижения для поступления.       — Я… я… да, поздороваться, — тонким-ломким голосом роняет Джеймс, а когда его шаги отдаются, Уилл вдруг тихо роняет:       — Ребята, не стоило. Он же…       — Стоило, Уилл, — перебивает Майк уверенно. — Он мудак. И если бы я был сейчас один, он бы напал на меня, не раздумывая. Точнее, ему было бы достаточно просто меня толкнуть и сказать, что я сам споткнулся, он же трус.       Майк впервые чувствует себя сильным, смелым, и пусть вкус у победы чуть кислый — все же, это действительно было немного подло, — его окрыляет от этого ощущения.       — Да, Уилл, это мог бы быть не Майк, а кто угодно другой из «слепышей», вот только за него, возможно, и постоять было бы некому. А теперь он побоится кого-либо тронуть, все-таки поступить в университет, я думаю, ему хочется гораздо больше, — мрачно тянет Робин, вновь обвивая Майка в нелепых объятиях.       По венам раскаленным золотом перекатывается смелость, и он вновь вспоминает слова Мэйфилд:       «Мы будем жить».       Да. Вместе.       Правую ладонь жжет прикосновением Уилла.