сердце

кем ты хочешь стать, когда выживешь?

      Майк мечтает вновь ощутить обжигающие солнечными поцелуями губы на виске, но Уилл держит его за руку, пальцы жжет от прикосновения — и этого уже достаточно.       Нет, этого уже слишком.       Потому что Майка плавит, точно пчелиный воск, кожа горит словно от солнечных ожогов, а темноту ведет в сторону до невозможности. Дыхание дрожит и срывается, а ведь он всего лишь разговаривает. Искренне. Нестерпимо честно.       — …и Робин оказалась не такой уж и сукой.       — Эй! Робин классная! — восклицает Уилл, и его голос насквозь пропитан наигранным возмущением. Майк прислушивается к его мерному сердцебиению, и оно убаюкивает. В висок упирается чужая подушка, пропахшая знакомым цитрусом, и сознание периодически уплывает, потому что это был чертовски длинный день.       — Да, но тебе-то откуда знать? Я не замечал, чтобы вы хорошо общались, — тянет сонно Майк, прерываясь на нечаянные зевки. Вдруг вновь скрипит кровать — Уилл придвигается ближе, и вдруг его затылок прошивает током насквозь, разрядом во все двести двадцать. Потому что пальцы, наверняка испещренные краской, неожиданно вплетаются в его вновь короткие волосы, к самой коже — и мурашками вдоль позвоночника.       — Мы… общались. Мы как-то часто попадали на совместные дежурства, и она здорово меня отвлекала от мыслей Генри. Ну и… помогла разобраться в себе, — голос Уилла неожиданно тихий, осторожный, непривычно ломкий.       — В смысле?..       — В смысле мы много обсуждали с ней отношения и… мою ориентацию. Робин очень легко догадалась и вывела меня на разговор, и я ей благодарен за это. Иначе…       — Иначе сейчас слепым был бы ты, да? — горько хмыкает Майк. — Тогда жаль, что тогда она мне казалась вредной сукой.       — Майк, мне жаль, что ты не смог кому-либо из нас довериться.       — Уилл, не в этом дело, — Майк резко поворачивается, и пальцы Уилла, до того спутавшиеся в волосах, мажут по щеке — огненный росчерк.       Майк Уилла любит — и Уилл будет жить.       Уилл не будет винить себя. Майк этого не допустит.       — Я бы не смог вам довериться, потому что я боялся допустить даже случайную мысль о том, что мне нравятся не только девушки. Потому что я ведь когда-то любил Эл, мне нравилось с ней целоваться, а потом…       — А потом?       — А потом показалось, что мне п-понравилось бы целоваться и с тобой, — Майк не удерживается от теплой улыбки в голосе, но тут же настороженно замирает. Поведение Уилла кажется перемирием, но говорить о чувствах все еще горько-страшно, на губах еще горит отпечаток ладони с отчаянным «Замолчи». — Но было страшно об этом думать. Из-за того, что это ты, мой лучший друг… но еще больше из-за того, что это… я. Я себя боялся и даже не представлял, что такое возможно — когда нравятся и те, и те. От этого мне казалось, что я еще более неправильный.       Майк на мгновение задерживает дыхание, когда Уилл проходится пальцами от щеки дальше, вниз, к подбородку, случайно задевает край нижней губы, крадя необходимый кислород. Темноту опаляет багряным пламенем.       И в это мгновение больше всего он жалеет о своей чертовой слепоте, потому что видеть выражение лица Уилла в этот момент — буквально необходимость.       — И я бы просто не стал никого слушать. Да и говорить бы не стал. Мне и сейчас… — воздух вновь заканчивается, стоит Уиллу попасть подушечкой большого пальца по уголку губ. Кожа ощущается одновременно жесткой, шероховатой и — нестерпимо нежной. — Уилл, что ты, по-твоему, сейчас делаешь?       — Я помню, что это было моим желанием сначала обо всем поговорить, но, н-наверное, игру можно было бы уже сменить на «Правду или действие»?.. — от сладкой усмешки в голосе Уилла темноту ведет еще сильнее, а щеки опаляет алым.       Повсюду — солнечные вспышки. Пестрые, до безумия яркие, разноцветные.       Это сияет Уилл. Майк не может перестать смотреть.       — Подожди, — но все же наощупь тянется к чужой ладони, чтобы остановить, цепляет своей в замок, опуская на кровать. Пружинит под пальцами матрас, его ведет дрожью — дрожью ведет и самого Майка. Кожа, которой касался Уилл, зудит словно солнечный ожог, и нестерпимо хочется продолжить, но: — Я не хочу снова понять или сделать что-то не так. Потому что мне страшно, Уилл, — и в эти слова Майк закладывает все то, что таится на дне озера Ловерс Лейк, боль, горечь, темноту и одиночество.       Холод, пробирающий до костей, нет, сквозь сами кости. Не иголочками — кинжалами по венам.       — Мне тоже, Майк, — на грани слышимости.       Хочется, чтобы было так просто, как с Эл теперь, когда они подхватывают мысли друг друга с полуслова, но Уилл — не Эл.       С ним они разучились друг друга понимать когда-то.       С Эл — научились.       Майк уже решился пойти в школу с сентября, на занятия по чтению мыслей лучшего друга — хоть сегодня.       — Я хочу с тобой встречаться, — твердо роняет он — словно камень со скалы, что катится с невыразимым грозовым рокотом и растворяется вдалеке. Понятия не имеет, откуда берет на это силы и смелость, быть может, просто не успевает задуматься и выпаливает со скоростью света, потому что иначе — иначе уже не скажет.       Иначе снова сбежит, оставив в этой комнате на втором этаже осколки человека.       В этот раз — себя самого.       — Если ты тоже этого хочешь, мы могли бы… могли бы попробовать?.. — Уилл молчит, хотя пальцами все еще сплетается с его собственными, и Майк нервно сжимает их чуть сильнее, отсчитывая секунды неровным биением сердца в клетке из ребер в груди напротив. — Уилл? — в голосе проскальзывает нервное электричество, которое он всеми силами пытался скрыть. Разрядом во все двести двадцать по венам — Уилл вдруг опускается ниже под скрип чертовых пружин и обжигает дыханием его нос, а после и губы.       — Д-да, да, конечно, Майк! Я… я… мне просто все еще не верится.       — Уилл, — с нажимом повторяет Майк, и в голосе невольно прорезается сталь.       Он знает эти интонации — как и всего Уилла — наизусть, его страх быть непонятым, непринятым, осмеянным, неправильным. Всю жизнь тот старается быть правильным, удобным… комфортным?.. Отодвигает себя на второй план.       Для Майка он всегда был на первом месте.       Уилл — его любимое стихотворение.       Его лучшая молитва.       — Тебе придется мне поверить. Неужели ты думаешь, что я настолько хреново разбираюсь в себе и своих чувствах? Или, может быть, я настолько хреновый друг?       — Ма-а-айк, — не трудно догадаться, что Уилл сейчас закатывает глаза. Конечно же. — Ты всегда сначала делаешь, потом думаешь, я знаю тебя почти всю жизнь!       — Я написал тебе это чертово письмо и перед этим думал буквально всю неделю! Ты говоришь, что знаешь меня всю жизнь, но я изменился… ты изменился тоже, Уилл! И я тебя почти всю жизнь люблю!.. — дыхание заканчивается не от возмущения — от Уилловой усмешки прямо в губы.       Обжигающего выдоха, который Майк ловко ловит своими.       Мокрый горячий язык, скользящий по нижней губе — на грани.       — Мне, п-правда, все еще трудно поверить в это, прости, Майк. Я представлял этот момент с тринадцати лет.       — Тебе не за что извиняться, Уилл. Я… я понимаю, — и дух вновь захватывает — с чертовых тринадцати лет Уилл думал об этом самом мгновении.       И пусть Майк вел себя как придурок тогда, а потом начал и сам Уилл… подумать только!       С чертовых тринадцати лет Майк был любим.       Нужен и важен, хотя тогда ему казалось совершенно обратное.       — Но все же странно, что тебе не верится после того, как на позапрошлой вечеринке ты позволил мне целовать свою шею.       — Я… — Майк специально тянется рукой вверх, думая «хоть бы не в глаз, блять, хоть бы не в глаз», чтобы коснуться щек Уилла и убедиться, что те залило багряным румянцем.       — Или об этом мы снова не будем говорить? Я думал, что мне это приснилось! — от мысли, что этот его возмущенный выдох Уилл подхватывает своими губами, закладывает уши, а сердце бьется в глотке.       Майк отчаянно сглатывает, но ниже оно не спускается.       — Я думал, что ты меня с кем-то спутал. С Джейн или… еще кем-то…       — Трудно спутать с кем-то своего лучшего друга, разве нет?       — Но ты же-       — Слепой? Уилл, я знаю тебя, — наизусть.       — Как? Макс говорит, что определяет по запаху, но я иногда использую шампунь Хоппера или Джейн, когда заканчивается мой…       — Я-выучил-твое-сердцебиение, — выпаливает Майк.       — Что?..       — Я… выучил твое сердцебиение. Ну, не только твое… но твое тоже. И запах… у вас с Эл одинаковый шампунь, либо она тоже пользуется твоим.       — Вау… Майк… это невероятно! Жутко, но невероятно!.. Как твоя собственная суперсила?       — Это не так уж и необычно, — сипло бормочет Майк, чувствуя, как печет кожу лица от румянца, хочется нервно ее расчесать, чтобы избавиться от этого ощущения. — Мистер Аллен говорил, что со временем другие чувства обостряются, потому что-       — Организм компенсирует отсутствие зрения, — Уилл кивает, отчего колеблется воздух, а его дыхание смещается и мажет по подбородку. — Дастин рассказывал.       Майк, не удержавшись, шумно выдыхает в ответ — воздух выходит из глотки густыми клочками.       — Выходит, он, и правда, что-то читал, а не только ездил в лабораторию к Эл, — хмыкает он. Рука начинает затекать, и ему приходится оторвать ее от чужой чуть колкой обжигающей кожи, чтобы вновь сцепить ладони в замок — мужская и мужская.       — Моя сестра и Дастин? Ты серьезно?       — Только не говори, что этого не замечал! Даже я это заметил, Уилл, при первой же встрече. Ты же не слепой, — усмешка обжигает губы, но неожиданностью оказывается то, что в этот раз на его сарказмом пропитанные едкие интонации Уилл ответит не растерянным молчанием.       Уилл ответит — и теперь губы обжигает укусом, коротким, острым, что темноту слепит ржаво-оранжевой вспышкой, точно заходящее закатное солнце.       — Вау, — нещадно хрипит Майк. — Вау, — облизывает припухшее место укуса. Жжет. — Уилл, а можно я… Помнишь, я как-то просил изучить твое лицо, ну…       — Да? — тут же отзывается Уилл со сложносочиненной нечитаемой интонацией. От неловкости и одновременно собственной нестерпимой смелости в горле клокочет шипучка — «Поп Рокс» с привкусом приторной колы, что тает на языке, превращаясь в сладкий липкий сок.       Как раньше с Эл. Только лучше.       — Можно? Можно снова?       — Да, — голос Уилла тоже срывается в хриплый шепот, который Майк ловит уже губами. Дыхание разбивается о неожиданный — ожидаемый — поцелуй, сладко-солнечный, терпко-медовый,       качели       взмывают       вверх.       Путь от пыльной площадки в небо, к самому солнцу — к Уиллу, чью улыбку Майк считывает губами и невольно растягивает свои в ответ, не разрывая поцелуя. Только прикосновение губ к губам — нестерпимо робко, нежно, осторожно.       Не убийство — воскрешение.       Но все же приходится прекратить, чтобы осторожно продолжить путь уже пальцами, от разомкнутых влажных губ к колкой легкой щетине на подбородке, к до боли знакомой родинке над верхней губой, острому сколу скул, обжигающе-ало-горячих, а потом резко вниз — к шее, той самой, идеальной-Уилловой, к дергающемуся кадыку.       И ниже — к резкому разлету ключиц.       — Можно?..       — Можно, — свистящим хриплым шепотом ему на ухо.       И Майк изучает их уже губами.       И как во сне —       качели       взмывают       вверх.       Поцелуями от ключицы к ключице, спускаясь ниже, по горизонту плоскости, ниже и ниже, созвездиями поцелуев — звезд, отражающихся в глазах Уилла, которыми можно было бы любоваться, окажись Майк когда-то смелее.       Но ему достаточно и этого — сорванного звенящего дыхания, которому невольно вторит сам, захлебываясь стоном, стоит пальцам свободной руки, наверняка испещренным акрилом, вцепиться в волосы у него на затылке.       Майк наощупь пробирается за растянутый ворот футболки, насколько того хватает, отчаянно тянет сильнее, но снять ту не решается, только с силой сжимает чужую ладонь в своей.       — Мне так часто это снилось, — выдыхает он резко, пока лимит честности не исчерпал себя вновь. — Я… я даже подумать не мог, что смогу п-повторить это вживую.       — Я тоже, — в голосе Уилла — сладкая солнечная улыбка. — Майк, — вдруг сменяющаяся стальной серьезностью. — Прости, что не выслушал тебя сразу, я…       — Уилл, хватит извиняться, серьезно. Я должен был поговорить с тобой сразу, еще после той вечеринки, но мне тоже было страшно. Я… я понимаю. Я так боялся все испортить.       — Я избегал тебя после выписки из больницы, — чертовой лаборатории, не больницы, Майк там — подопытная крыса, как и Мэйфилд.       Как и Эл.       Как и Уилл когда-то.       Наощупь пробирается наверх, чтобы вновь уткнуться дыханием Уиллу в губы, чтобы вновь создать видимость разговора глаза-в-глаза, и плевать, что перед его собственными — тьма на дне озера Ловерс Лейк.       Уилл, как художник, раскрашивает ее пестрыми солнечными вспышками.       — Эй, мы же это уже обсуждали? — он словно казнит себя, признавая ошибки.       В таком случае, Майку давно уж висеть в петле. Или покоиться на гильотине.       А письмо Уиллу — его эпитафия.       — Да, но…       — Уилл, я… — в голосе Уилла столько накопленного невысказанного сожаления, столько яркой, ничем не замутненной боли, что у Майка заканчиваются слова. Заканчивается дыхание. — Все хорошо. Будет хорошо.       Майк может сколько угодно повторять, что ни в чем Уилла не винит, но тот не поверит. Майк вспоминает осколок от рамы, когда-то обжигающий бедро сквозь ткань домашних шорт, и понимает, что и себя больше не винит.       В этом нет никакого смысла.       Здесь и сейчас, когда воздух густой, отяжелевший от их спутавшегося дыхания, а в груди непривычно легко, словно с этими искренними признаниями Майк выплюнул, выхаркал из себя стотонный груз, а его сны растворяются, переставая быть лишь жалкими обжигающими видениями, все эти сожаления не имеют никакого смысла.       Майк может сколько угодно повторять, что Уилла ни в чем не винит, но тот не поверит.       Тогда он попробует ему это показать.       Майк врезается в его губы новым поцелуем — сладкая пытка электричеством по венам. Разрядом во все двести двадцать — от пальцев к пальцам, прошивая насквозь.       Здесь и сейчас Майк понимает — хватит с него живых мертвецов.       Во что бы то ни стало, Уилл будет жить.

* * *

      Он понятия не имеет, сколько времени, когда Эл осторожно скребется в дверь — Майк узнает ее по дыханию, а потом она весело тянет:       — Все-таки мирились так, как мы, когда не могли поделить фильм?       — Эл! — возмущенно восклицает он, отрывая лицо от подушки. Тело после сна ватное и неповоротливое, кривое и скрипучее — Майк оглушительно хрустит суставами при малейшем движении.       Морщится.       Ладонь Уилла все еще в его собственной, и судя по дыханию и шороху перелистываемых страниц, тот не спал, а все это время читал какую-то книгу.       — Привет, Джейн. О чем это ты? Снова о том, как вы меня совсем не обсуждали? — наверняка выгибает бровь и усмехается. У Майка от одной мысли об этом по позвоночнику скользят мурашки.       — Брось, мы с тобой тоже обсуждали Майка, — хмыкает Эл, после чего валится на кровать рядом с ним, случайно отдавливая ногу. Майк, не удержавшись, шипит — Майк, не удержавшись, заваливается на бок и бьется затылком о Уиллово плечо.       Спасибо, что не о чертову книгу.       Жаль, что не по Уилловым коленям.       — Эй, предательница! — восклицает в ответ Уилл наигранно возмущенно, но в голосе сквозит искристый смех. Майк решает замереть в том же положении, виском теперь чувствуя вибрацию, когда Уилл говорит.       Его ведет от этого ощущения.       Электричеством по венам.       Застрявшим в легких тяжелым дыханием.       — А мне ты об этом не рассказывала! — продолжает Майк и, упираясь пальцами в пружинящий скрипучий матрас, находит ногу Эл, запакованную в скользкие колготы, и дергает на себя, кривя рот в хитрой усмешке.       — Ауч! Вообще-то Уилл — мой брат, это было бы нечестно.       — А я — твой лучший друг!       — Если ты — ее лучший друг, то я тогда тебе кто? — усмехается Уилл, согревая своим дыханием его макушку. Темноту золотистой каймой плавит по краям.       — Т-ты… — застревает, запинается Майк, не зная, стоит ли продолжать, если нога Эл все еще упирается в его ладонь, а ее дыхание — набатом в ушах. — Не друг, — робко продолжает, едва не срываясь на позорный нервный фальцет.       — О, так я не зря попросила маму позвонить твоим родителям и предупредить, что ты останешься у нас на ночь? — с интересом тянет Эл, а Майк, как обычно, не сразу понимает, что она имеет в виду миссис Байерс.       — Какого черта, Джейн? — успевает Уилл возмутиться раньше него самого. — А если бы мы не помирились?       — Я бы вас заставила, — кровожадно роняет она в ответ, и Майк ежится. Мурашки скребутся вдоль позвоночника.       Да, Эл могла бы.       Она по-прежнему его спасает — такая у них дурацкая традиция.

* * *

      Ужин у Байерсов-Хопперов прошит неловкостью и недосказанностью, хотя Эл разбавляет их ненавязчивой болтовней, а Майк сжимает губы, сжимает в пальцах вилку, сжимает после дрожащей рукой тарелку, неловко протягивая ее Джойс, стоящей у раковины. Как ни странно, та готовит еще хуже, чем Хоппер, поэтому они равноценно делят обязанности — Уилл готовит, остальные по очереди моют посуду.       И это открытие почему-то теплится внутри угольками от костра, трескучего, уютно-лесного.       Слушать, как тот возится с продуктами, звенит посудой, шуршит пергаментом по противню, невозможно приятно, солнечно-тепло.       Осторожно наощупь помогать в уборке — просто невозможно. Таким не бесполезным Майк чувствует впервые за долгое время.       Дрожь пробирает до самого сердца, когда миссис Байерс благодарит его за помощь, пока он потерянно вертит головой на звук, а затем Хоппер треплет его по макушке. Руки чешутся дернуть его за распоясавшуюся бесстыжую культю, но тут же щеки опаляет стыдом.       Майк — тоже семья.       — Пацан, только не твори глупостей, — тихо и неожиданно ласково говорит Хоп, вновь неловко похлопывая его по плечу. А Майку от этого так тепло, что уголки глаз жгут непрошенные слезы. Он их отчаянно гонит прочь. — Чтобы я не пожалел, что пустил тебя домой сегодня днем.       — Будешь говорить про три дюйма? — бесстыже смеется Майк в ответ, чтобы в конец не расчувствоваться.       Он и без того слишком часто чувствует себя глупо, неуверенно, странно и неловко — часто не к месту, кружащий на краю лезвия, на краю темноты.       — Ты сам это сказал, Уилер, — хмыкает Хоп, в последний раз колко ерошит его волосы и отпускает.       А в комнате Уилл отчаянно хватает его за ладонь, скользит ниже, обжигает дыханием ткань джинсов и опускается перед ним на колени, цепляя пальцами наверняка замызганные шнурки поношенных кед, хватает за пятку, прожигая прикосновением сквозь ткань, и стягивает их прочь, а следом и носки.       Майк плавится, а кровь смешивается с приторной янтарной карамелью, шипучкой «Поп Рокс», что на языке растворяется, превращаясь в приторный липкий сок.       Приторные липкие поцелуи с Уиллом — то, о чем он и мечтать не смел.       Пальцами — отчаянно за лопатки-крылья, сердцем-к-сердцу, чтобы дыхание смешивалось, сгущая и без того терпкий плотный воздух.       А на утро Майк просыпается от робких касаний по спине сквозь мятую задравшуюся футболку — не случайных узоров, это — преднамеренное убийство, четко выверенный набор точек, которые он отлично считывает.       «Я тебя люблю» на Брайле, скрежетом по сердцу.       Хочется признаться в ответ, но в горле вновь вспухает горький склизкий ком, цепляется за ребра, считая их искусно, мерзкий страх, неожиданная паника. Майк делает глубокий вдох и поворачивается, чтобы ответить тоже не словами — мягким поцелуем в щеку, пусть сквозь темноту тот случайно удается куда-то ближе к уху.       Уилл фыркает от смеха, шипучей вибрацией отдающего в грудную клеть, отчего Майкову ладонь, прижатую к солнечному сплетению, потряхивает.       В отместку Майк зло клюет его в губы, и воздух плавится в легких.       Вновь плавится сам Майк.

* * *

      Он заглядывает к Эл за чуть увядшими ветками сирени, чихая от нежного чуть миндального аромата вперемешку с терпко-ягодным, старательно избегая ее расспросов, и упрашивает Хоппера подвезти его не домой, а к Мэйфилд. Тормозит, цепляясь за автомобильную дверцу, цепляясь за пальцы Уилла, сжавшие на мгновение в ответ, цепляясь за самого Уилла в объятиях. В нос врезается привычный кисловатый цитрус, и губы тянутся в улыбке — тонкая нить, что, того и гляди, порвется.       В этот раз ему открывает сама Макс. Бьет по легким остро-обжигающим ледяным ментолом, бьет осознанием, как же, оказывается, он умудрился по ней соскучиться всего за неделю — невероятно долгую, патокой тянущуюся пряную неделю.       Майк молча протягивает ей букет из кривых палок — сиреневых веток, ожидая, что теперь они с силой врежутся ему в макушку, если же слепая Мэйфилд не промажет.       Но она в ответ протягивает ему сигарету, шелестя цветами, когда проходится по ним пальцами.       Майк поджигает ее сам, чиркая скрипучим колесиком зажигалки, опаляя пламенем случайно пальцы.       И только после Мэйфилд выдыхает густой горчащий дым вперемешку с вопросом:       — И за что мне это? — шипит ярко тлеющая во тьме сигарета, и Майк глотает никотин с довольной улыбкой. — Хотя нет, подожди, Уилер, я догадаюсь. От тебя пахнет Байерсом, в этом дело?       — Вау, а это, и правда, жутко звучит, когда слышишь со стороны, — весело хмыкает он, предательски покрываясь обжигающим багряным румянцем. Хорошо, что тот не тлеет маяком в этой плотной темноте, как сигаретные окурки. — Но нет, не за это. За то, что была с ним рядом, когда мы поссорились.       — Эй, Уилер, помнишь? Он и мой друг тоже. Конечно, я была рядом, тупица, — едко хмыкает она, и голос ее по-прежнему такой же веснушчато-рыжий, куцый, противный, как и она сама. Но Майка это не раздражает — вызывает лишь сахаром скрипящее на зубах умиление. — Но он тоже тупица.       — Я не имею права подтверждать или опровергать эту информацию, — весело хмыкает он в ответ. — У тебя, кстати, коленки в веснушках, ты знала?       Вся Мэйфилд прошита ими насквозь, такая ржаво-весенняя, ее дыхание пропитано медью октябрьских дождей, а голос — кислым привкусом подгнивающей листвы. Майку такое по душе.       Как ни странно, сама Мэйфилд ему по душе.       Тлеющий огонек двух скрещенных во тьме сигарет — его любимый ритуал.       Наконец та отмирает и вскрикивает восхищенно-довольно:       — Так у нее получилось! — Майк намеренно зло жжет ее окурком по пальцам, потому что:       — Так ты знала? Знала и молчала?       — Зато увидел ты, а не я! — зло шипит она в ответ, пропитывая ядом сладкий весенний утренний воздух.       — Кстати, а почему не ты первая?       — Я и не вторая, Уилер, — хмыкает Макс и вдруг стискивает его ладонь в своей, обжигая горько-терпким ментоловым дыханием. — Джейн знает меня слишком хорошо, я бы не смогла от этого отказаться, — ее голос — скорбная горечь и одновременно острая боль, взболтать, но не смешивать.       — А я… я, что, по-твоему, смог бы? Это же… это же возможность видеть, пусть и ненадолго!       — Ты ведь уже отказался, разве нет? — терпкая улыбка с привкусом слез.       Майк сжимает в дрожащих пальцах потухший окурок.       Отказался — отказался в тот самый момент, когда почувствовал, какой полумертвой в его объятиях была Эл после этого, как отчаянно билось ее сердце, точно в предсмертной агонии.       Майк был ей бесконечно благодарен.       И отказался — отказался именно поэтому.       Такая у них с Эл дурацкая традиция — спасать друг друга.       Да, Майк все же пытается в ответ.       — И откуда ты, Мэйфилд, меня так хорошо знаешь?       — Да у тебя все на лице написано, Уилер, — едко хмыкает она, а Майк задыхается от возмущения.       — И с каких же пор ты научилась это самое лицо видеть?       — Мне достаточно его представить, — звенит воздух терпкой усмешкой Макс, а Майк, не удержавшись, ей вторит, продолжая нелепо сжимать ее пальцы.       В этом нет ничего романтичного, ничего милого, ничего дружелюбного, просто Макс способна понять его, как никто, просто их сцепленные ладони — продолжение двух скрещенных во тьме сигарет.       — Эй, Мэйфилд, наперегонки до лаборатории?

* * *

      Но наперегонки они искалывают бумагу текстом, диктуемым Алленом, это отрывок из «Великого Гэтсби», которого Майк читал по ночам втайне, когда еще мог позволить себе такую роскошь — читать обычные книги. Она была единственной найденной в последнем подвале, где они прятались от землетрясений.       В память въедается шорох перелистываемых пыльных страниц, а вместе с ним и кислое раздражение на чертового Гэтсби, который так глупо подставился из-за любви.       Тогда Майку это казалось абсурдом.       Сейчас Майк этого чертового Гэтсби слишком хорошо понимает. Он бы отдал за любовь не только деньги — всего себя.       В воздухе расцветает сладкий сиреневый аромат, потому что кривые палки Мэйфилд нелепо тащит с собой, и теперь те лежат на парте справа от него, глуша горький едкий запах сигаретного дыма.       Подушечки пальцев кружат по испещренной проколами бумаге, Майк пробует слова на вкус, шепчет их беззвучно, одновременно скользя по ровным строчкам.       И-де-аль-но.       — Молодец, Майк, — прилетает ему в спину, от неожиданности бьет промеж крыльев, заставляя вздрогнуть. Аллен проскальзывает мимо него к парте справа: — Тоже хорошо, Макс, но нужно поработать над точностью. Ты торопишься и допускаешь ошибки.       Если бы мог, Майк бы сейчас по-детски показал той язык, а Мэйфилд наверняка в ответ проткнула бы его самомнение средним пальцем.       Усмешка шипит на губах.       — К следующему воскресенью необходимо написать эссе по этому отрывку, тему, я надеюсь, вы записали. Если бы я мог, достал бы вам книгу целиком, но пока работаем с тем, что имеем, — в голосе Аллена сквозит явное разочарование. Кожу Майка вновь жжет перечной мятой.       Он довольно слизывает ее с губ — вкус победы. Ему нравится.       — Хорошо, мистер Аллен, спасибо, — бормочет Майк, заталкивая сложенный листок в карман и надеясь потом разобрать это смятое решето, по которому еще выталкивать свои мысли на бумагу.       От того, что Гэтсби перестал его раздражать, писать клишированные эссе приятнее не становится.       Майк ненавидит шаблоны, даже в жизни он — чистая кипучая импровизация. Только ради Уилла пробует выхаркать из себя остатки искренности на бумагу во что-то целостное, собранное, даже зачитывает вслух сестре, перебарывая кипучее смущение.       И это определенно стоит того, потому что губы зудят от воспоминаний о поцелуях, нежных, влажных, солнечных, от которых темноту плавит вспышками.       Мимо него проскальзывает острый перечно-ментоловый сгусток под цокот металлической трости, отдающий звоном в ушах, и в последний момент Майк цепляет рыжую ведьму за плечо:       — Мэйфилд, не хочешь заглянуть ко мне в гости? Я у тебя уже был.       — Так соскучился, Уилер? — как обычно, едко-приторно, кислотой сразу в мозг.       — Соскучился, Мэйфилд, — и она впервые не находится с ответом.

* * *

      Их подбирает Сьюзен, легко разрешающая Макс остаться у него хоть с ночевкой, а Майк надеется, что мама будет не слишком сильно возмущаться его отчаянной самодеятельностью. В конце концов, рыжая ведьма ей чем-то нравится.       — Передавай привет миссис Уилер, Майк, — тепло кидает Сьюзен напоследок, окутывая его сладким, почти терпко-приторным привкусом горячего шоколада с тонкой острой ноткой миндаля, что сахарной улыбкой оседает на губах.       — Да-да, конечно, миссис Харгроув, — и эта фамилия по-прежнему вызывает невыносимую зубную боль, горечь где-то внутри, от которой не избавиться, не выхаркать, не выкорчевать — она с ним навсегда.       С каждым из них, из тех, кто был в ту чертову ночь в Старкорте.       Дом встречает его объятиями — не мамиными, это неожиданно Холли цепляет его своими тонкими ручонками, закольцовывая.       — Майк, тебя так долго не было! — жалуется она, и их почти мгновенно впечатывает в сладкое цветочное облако.       Мама приветствует Макс, утягивает ее внутрь дома, пока Майк стоит замерший, не в силах расцепить эти объятия. Бьет осознанием по надкостнице — здесь есть кому по нему скучать.       — Прости, Холлс, я должен был сделать кое-что важное.       — Помириться с Уиллом? Надеюсь, вы помирились, потому что он обещал научить меня рисовать котят миссис Хендерсон! Я хочу успеть научиться рисовать их и-де-аль-но к выставке!       — Ты-то откуда знаешь? — почти заботливо хмыкает он, опуская ладонь на ее макушку, скользя пальцами по гладким, наверняка золотисто-пшеничным волосам.       — А мне Нэнси рассказала. Я спрашивала, почему ты не вернулся вечером играть со мной, как мы, вообще-то, договаривались, а она сказала, что ты случайно обидел самого близкого своего человека и теперь должен все исправить, но мама ведь была дома, значит, она говорила про Уилла!       — Какая ты догадливая, Холлс, — в этот раз точно нестерпимо заботливо выдыхает он, а внутренности затапливает раскаленной приторной карамелью.       Майк задыхается в ней, когда чуть позже вечером кутается в плед на диване в гостиной, а отец вежливо расспрашивает Мэйфилд об успехах в адаптации и планах на будущее, пока мама щелкает пультом, выбирая, на какой бы канал переключить.       Лениво бормочет телевизор, тут же пускаясь в пляс или перескакивая на торопливые восклицания, Нэнси, уже собрав вещи, нервно отсчитывает минуты до отъезда, не забывая при этом заплетать Холли косички.       Хотя та, верно, уже жалеет о своей просьбе, потому что периодически ойкает, когда старшая сестра в очередной раз бросает тревожный взгляд на часы, боясь опоздать на последний автобус и одновременно не желая уезжать раньше времени.       — …если эта супергероиня такая крутая, то ей не нужен парень, как Джейн! — добавляет Холли. Маме все же не удается подобрать удачный канал для такой пестрой аудитории, и пока та еще не совсем отчаивается в поисках — стоило бы взять какой-нибудь фильм в видеопрокате — они забавляются тем, что дополняют тот самый детский рассказ Майка, о котором он зачем-то вспоминает.       Не зачем-то — ради той самой пустой неправильно-правильной могилы на кладбище Хоукинса. Ради солнечных очков с длинной царапиной на чернильном пластике оправы, оставшихся лежать на мертвенно-холодном камне.       Ради человека, чья усмешка точно горячий шоколад с перцем.       — Сама бы Джейн с тобой поспорила, — отвлекается от разговора с его отцом рыжая ведьма, едко встревая в обсуждение. — Ей нравится любить.       — Это правда, — тепло дополняет Майк. — Но «Стальная леди» ведь не Джейн. Ей необязательно быть в отношениях. Она спасает мир ради любви, но не ради кого-то конкретного!       — Не понимаю, — растерянно бормочет Холли справа и тут же вновь ойкает — вероятно, Нэнси отвлекается на часы.       — Она просто любит всех людей, понимаешь? И поэтому хочет всем помочь, пусть у нее это и не всегда получается.       — Но она же супергероиня!       — Супергерои тоже допускают ошибки, — с чуть горчащей улыбкой произносит Нэнси, словно обращаясь к Майку напрямую. Пробирает дрожью до самых нервных окончаний. — А мне пора. Пап, ты готов?       — Стой, Нэнси! — вскрикивает Майк и едва не валится с дивана, путаясь в пледе. Укутывает невольно в него сестру, обнимая, застревая в пряном гранатовом мареве кудрявых волос. — Супергерои тоже допускают ошибки, да, но это не делает их плохими, знаешь?       — Да… да, ты прав, Майк, — щекочет она улыбкой его ухо.       Майк знает — наверняка зазвенит ключами в дверном замке утром субботы. С приходом осени он будет скучать по этому, но знает — не допустит, чтобы та сомневалась в выборе и застряла в этой дыре еще дольше.       Нэнси просто нельзя застревать — она будет биться крылышками, как муха, увязшая в паутине, путаясь в ней все сильнее.       — Пока, Майк, — все же приходится расцепить объятия. — Если приедешь вместе с Робин снова, я буду рада, хорошо?       — Хорошо, — растворяется в воздухе.       — Эй, Уилер, я жду продолжения рассказа! — бьет ему в спину рыжая ведьма, и Майк резко дергает головой, врезаясь локтями и коленями обратно в диван.       — Да, Майк, продолжай, — вдруг сладко-цветочно просит мама, усаживаясь рядом и укутывая его в теплые заботливые объятия. — У тебя хорошо получается рассказывать.       От этих слов щемит сердце.       Здесь Майк — тоже семья.       И Майк непременно напишет о ней, о них обо всех.       О самой крутой рок-звезде и настоящем герое Эдди Мансоне.       О стальной леди Нэнси Уилер.       О мальчике, отважно шпионящем за врагом несмотря на риск умереть, Уилле Байерсе.       О храброй рыжей ведьме Макс Мэйфилд.       О супергероине — его личной, в том числе — спасшей их всех. Джейн Хоппер.       О своей семье, настоящей и не очень, теплых цветочных маминых объятиях и ее все-таки не переломившемся напополам хребте, об усмешке и нелепых угрозах Хоппера, о букете сирени, позабытом на парте в лаборатории, о ливне, прибивающем насквозь промокшие кеды к асфальту, о чертовом пыльном скрипучем кресле.       Он обязательно напишет, быть может, и от руки на Брайле, заставляя сестру перепечатывать все в нормальный текст, и у этого рассказа не будет конца.       Потому что хорошие истории не заканчиваются.       А качели непременно взмывают вверх — к самому солнцу.