Невыговоренное

Ах, Ольга, Оля, Оленька. Странно, что именно ее появление в жизни Горшка Андрей эпично проебал – он тогда гасился от Михи после взаимных обид, не оставался с ним дольше положенного, отказывался лишний раз ехать на афтепати – в итоге в знаменательный вечер знакомства Миша оказался в баре сам. Это Князь узнал уже позже, задним числом. А вообще, Миха был в то время на пределе, опять погрязший в зависимости, стабильно под кайфом, стабильно по уши в хуевых приключениях – когда Андрею позвонили бандиты, тот даже... ну не то что не удивился, но смиренно (по-апостольски) вздохнул и поехал разгребать. Только на своеобразные формулировочки братка «твой дружочек», «яйца отрежем» – покривился. Мужик даже не догадывался, насколько прав... После облавы ОМОНа Мишу забрал Юрий Михайлович, Андрей выдохнул и постарался не думать об этом: в сущности, он Михе никто, чтоб навязываться, когда его увезли родственники. Миху не отправят заново переламываться в психушку – одно это радовало. Горшок переломался, оклемался, и вдруг, как оказалось – уехал отдыхать и поправлять здоровье с какой-то новой девушкой. Андрей решил, что ослышался, когда Леха вывалил на него новости: да как Миха вообще умудрился найти девушку в постоянном кумаре, курсируя между барами и притонами? Что, очередная Анфиса, любительница острых ощущений? Стриптизерша? Фанатка? Как оказалось – нет, нет и нет. Что бы там ни думал Князь о том, что у Горшка кто-то появился – окончательно и безвозвратно он охуел, Олю увидев. Миха притащил девушку на репточку, познакомить с пацанами – когда она уже гордо носила статус невесты. Все даже шутили, что, мол, Горшок свою Олю прячет, потому что она слишком милая, и будет чувствовать себя в их беспардонном коллективе, как лебедь в курятнике. Но, в общем, когда Оля пришла – прелестная, улыбчивая и стеснительная – охренели по большей части... Андрей так точно, но, он надеялся, для остальных происходящее не настолько очевидно. Оля, на взгляд Андрея, выглядела даже не как его сестра – как двойняшка. Как вообще... где... да нарочно будешь искать – не найдешь. Объявление он, что ли, вывесил: ищу девушку, похожую на моего второго солиста. Пиздец. Что Князь чувствовал по этому поводу? Горечь, безбрежную горечь. В смысле, вот Горшок и решил проблему: выбрал женскую версию, подходящий типаж. Теперь у него все гетеросексуально, все правильно, все чин чином. Никаких моральных дилемм. Все стало, сука, еще более ироничным, когда Князь, разобщавшись с Ольгой, понял: она и характером похожа на него. Да ну блять, серьезно? Так бывает? То ли фантастика, то ли трагикомедия. Ах, да, и самое главное: Горшок завязал. Ради Оли. Этой девушке по щелчку пальцев удалось совершить то, над чем бились семья и близкие Михи годами. Ну, в общем, вот она, мечта Михаила Горшенева: версия Князя усовершенствованная. Правильного гендера. Милая, добрая, понимающая. В каких-то моментах – как Андрею показалось – готовая держать Миху в ежовых рукавицах. Совершенно не бодающаяся с мужем по поводу группы – потому что к группе не имела отношения. Ради такой, как оказалось, Горшок способен отказаться от героина (и от Андрея - но от Андрея уже давно). Удивительно, насколько же хуево Андрею было ощущать, что Оля во всем его лучше. При том, что... он не испытывал к ней негатива. Ну реально ведь девчонка великое дело сделала: вытащила Горшка из бездны и крепко держала в реальности. Совет им да любовь. Свадьбы он не вынесет – надо будет слиться под любым уместным предлогом. И никто, вроде бы, ничего не заметил – только Балу потом, закуривая на улице вместе с Князем, сказал: – Красивая девчонка... – и после долгой паузы, во время которой на лице Шурки роились мысли «подъебать – не подъебать», ехидство победило, и басист обронил: – На тебя чем-то похожа. Андрей настолько старался сделать безразличное лицо, что перестарался, и Балу заржал: – Да не кривись, Андрюх, че ты. Я не говорю, что ты похож на девчонку – это она – женская версия тебя, – мягкий смех пьяненького Балу сигнализировал, что тот доволен собственным каламбуром. Андрей невнятно промычал, пихнул Шурку в плечо и сделал вид: его позабавила ситуация. Но потом, зацепив Горшка в следующий раз, перед репетицией, когда Ренек еще не пришел, а Балу и Пор курили на улице, Андрей, не глядя на Миху, сидя на стуле и листая свою поэтическую тетрадку, все же спросил, раздраженно и обращаясь в никуда: – Мих, какого хрена? Вопрос его, конечно, был непонятен, стоило разъяснить, а Князь даже сформулировать не мог, и не хотел начинать этот разговор, но обида жгла, и Андрей выпалил: – Оля чудо, прелесть, я тебя поздравляю, но Шурка вот уже шутит, что она – женская версия меня. Охуительно незначительный факт. И на Горшка Андрей все-таки воровато посмотрел. Тот дернул плечами, скуксился, отвел взгляд и, прикуривая, невнятно проговорил – будто сам себе: – Ну а че, лучшая из возможных девочек. Кого мне еще выбрать? Может, хоть дети будут похожи на... – Ты совсем блять ебанулся?! – фраза настолько огорошила Андрея – слышать ее окончания он, определенно, не планировал. Он понял уже, что Оля – мечта Горшка, будут у них и дети, и семья, и жизнь без героина. Но можно было бы... его, Андрея, сюда не приплетать? Миха иногда мощно ехал крышей и выдавал совершенно дикие мысли, которые ему самому-то казались – ну, в порядке вещей. Мышление Горшка, хуле. И вот, когда Андрей в принципе усвоил концепцию, что Оля – билет к Михиному счастью и благополучию, и Андрей, конечно, был готов это принять – Миха вымачивает какие-то такие полуосознанные фразы. Князь нашарил в кармане пачку сигарет, вскочил и понесся на улицу курить с ребятами, будто за ним черти гнались. Больше к разговору о схожести Андрея и Оли они с Горшком никогда не возвращались.

***

Если задуматься, Анфиса в жизни Горшка обладала функцией разрушительной, а Оля – созидательной. Но почему-то именно Оля ознаменовала для Андрея начало конца. Не то чтобы начало конца – но здравого и трезвого рассуждения, что они с Михой – отдельно. Надо заняться, черт возьми, своей жизнью. Строить какие-то свои планы. Быть личностью с собственными стремлениями. Просто, блин, отказаться от детской установки, что они с Мишей – единое целое. Все взрослые люди, достигшие успеха. У всех свои семьи, своя жизнь. Это в юности можно гореть идеей и питаться воздухом, а вот сейчас уже все потихоньку успокаивается: и дружба не так крепка, и каждому свой карман ближе, и в группе они раньше были братьями по духу – а теперь все больше коллеги. Да, КиШ неизбежно становится средством заработка денег, и чем дальше, тем больше это будет усугубляться. Это семнадцатилетние пацаны из реставрационки могли жить в ТамТаме, бродить по Питеру до утра, тратить больше, чем у них было, сбегать от проблем в вымышленные миры, гореть, любить – а теперь все выросли. Правда жизни. И, в общем, Андрей попытался понять и принять, что группа – это просто работа. Они с Горшком в группе вместе, а по жизни – отдельно. И у взрослых людей, каковыми они теперь являются, есть, конечно, друзья – но семьи всегда важнее. У Горшка оформилось главное в жизни – и Андрею стоило бы свое найти. Так что появление Ольги, возможно, стало неким началом: когда Андрей Князев задумался о себе, как о творческой единице, существующей отдельно от КиШа. Это было ведь логичнее и легче, чем трепать нервы в вечных ссорах с Михой: делать что-то свое, свой материал, который в группу не пойдет. Они с Михой никогда не будут вместе в том смысле, в каком Андрею хотелось бы. И выбранный ими путь – правильный. Никто ведь из них двоих всерьез не рассчитывал на иной исход событий – никто не рискнул бы открыть суть их отношений общественности. Это, в сущности, к группе не имело не малейшего отношения – но перевернуло что-то в голове Андрея, настроив его на нужный лад – жить свою жизнь, не лезть в жизнь Горшка вне творчества. Горшок больше не сидел на героине, но стабильно бухал в турах и на концертах. Андрей бухал, конечно, тоже. Концерты ему давались тяжелее всего. Нет, он по-прежнему дико отрывался и не променял бы ни на что чувство драйва и энергетики заведенной толпы. Но быть на сцене с Горшком и держать себя в руках после – вот что оказалось сложным. Они так резонировали друг с другом, так горели, вваливались после концерта в гримерку взмыленные, выжатые, но еще полыхающие – они находились на одной волне. Как часто они обменивались многозначительными взглядами? Как часто вспоминали о былом? Со свадьбы Горшка прошел год. Андрей успокоился и ничего больше не ждал от жизни. За год обиды поблекли и поистерлись – Князю было радостно видеть Горшка чистым, он вынужден был признать, что, может, и к лучшему все сложилось – нормальность Миху заземляла, не позволяла сорваться в героиновые миражи. Нормальная любовь к терпеливой и внутренне сильной Ольге, не имеющая отношения к творчеству, родству душ, чтению мыслей и прочим материям высших сфер, таких близких к расширению сознания за счет наркоты. КиШ колесили по стране, дебоширили, выдавали охуительные истории, варились в панковском угаре – все было хорошо, и алкогольного топлива вполне хватало, чтоб Горшок жег в своих лучших традициях. Андрей любил его так, так сильно, как и раньше, и никуда эта любовь не уходила – хотя Миха становился с возрастом и сварливее, и авторитарней, и совсем уж зацикленным на каких-то идеях. В общем, никто не остается навсегда тем же человеком, каким был в семнадцать лет. Только Миха смотрел на него часто взглядом «я все помню», а Андрей на этот взгляд пожимал плечами: «ты сам так решил». Немой диалог, в котором они прекрасно друг друга понимали. Перелом произошел в туре, после концерта, когда они, уставшие и пьяные, возвращались в свой номер – они даже вполне способны были жить в одном номере, не напоминая друг другу ни словом, ни жестом о прошлом. И они шли по коридору в номер, Андрей тащил гитару Балу, которую пообещал занести к ним – кажется, у пацанов не нашлось места. Пьяный Андрей каким-то образом выронил скользкую ручку из пальцев, футляр грохнулся на пол, Князь поморщился, гадая, не пострадал ли инструмент, Горшок присел и принялся открывать футляр, чтоб проверить, сам Князь пошатывался, думая, что в коридоре темно, в номере уже рассмотрят бас на предмет повреждений – и нашаривал в кармане ключи. Миха вдруг поднял взгляд, посмотрел снизу вверх – в полутьме коридора только более пронзительно сверкали его глаза. У Андрея от этого взгляда в сердце сделалось гулко и пусто, он глянул в ответ устало, со своим привычным: «ты же сам к этому все привел?» Горшок оставил футляр в покое и внезапно, так и не встав с корточек, подался к Андрею, обхватил его за пояс и обнял, прижимаясь щекой к животу. – Миха, блять, – через минуту, когда смог совладать с дыханием, Андрей начал слабо брыкаться. – Что ты делаешь? Пойдем в номер, пойдем. Коридор, вдруг нас кто увидит. Это не было однозначным «нет», конечно. Андрей вообще не понимал, что творит. Время все способно сгладить, и от обиды почти ничего не осталось – только глухая тоска. Он ведь очень по Михе скучал. По Михе в своих объятиях. Андрей почти затолкал Мишу в номер и примостил футляр с гитарой на комод. – Мих, ну че за дела? – начал он, шарясь в косухе дрожащими руками. – У тебя ведь все хорошо. Нехер прошлое ворошить, да? – А ты так можешь? – спросил Миха сипло и несчастно. Горшок стоял посреди номера и смотрел на Андрея с видом побитой собаки – как будто не сам когда-то разрушил все, что было. – Я не могу больше, – добавил Миша. – Кончился. Концерт за концертом, блять. Тур за туром. В одном номере. Я не железный, знаешь, я схожу с ума. Он подошел к Андрею, перехватил руки, подался вперед, заглядывая в глаза. – Давай так: жизнь, все такое, нормальная... нормально. Но в турах ты мой. И после концертов. Потому что это наше. Это всегда было наше. Андрей понимал, что Миша имеет в виду. Чертово чувство единения, когда они ощущают друг друга на сцене, даже не глядя. Когда все, что хочется, уходя со сцены – смести друг друга в объятия, дать выход накопившемуся возбуждению – потому что это с ними делает их совместное творчество, песни, рожденные в неразрывном симбиозе. В обычной жизни еще можно отпустить и забыть, на концертах – невозможно почти. Андрей с пугающим чувством обреченности принял, что такое – быть наркоманом. Когда годами держишься – а потом срыв. Когда невозможно завязать навсегда, и за себя не отвечаешь. У него сейчас случится срыв – осознал Андрей. И никакой силы воли не хватит, никакого здравого смысла. Потому что это так сладко, так нужно: то, что Миха предлагает. Андрей потянулся вперед и врезался губами в губы Михи, сдаваясь. Они сплелись языками, склеились, дышали в губы друг другу влажным тягучим поцелуем – не веря, что могут себе позволить делать это снова. Миха толкнул Андрея к стене, принялся возиться с ремнем его штанов нервными руками. Андрей как будто растекся по этой стене, поддавшись шквалу ощущений. Да, и сейчас он тоже сполна чувствовал себя наркоманом – как же приятно было сдаться, послать силу воли к черту, не бороться больше. Он потом... попробует завязать снова. В другой раз. Да и зачем, если так приятно? Миха грохнулся перед ним на колени, стягивая с Андрея штаны с бельем – и выглядел он так, как будто и вправду истосковался. Горшок вставил зубы – ха-ха, Горшок вставил зубы – запоздало вспомнил Андрей, испытав легкое непривычное ощущение, когда Миха пропустил его член в рот, слегка задев передними зубами. Хотя, надо сказать, ранее обломанные резцы Горшка тоже весьма царапались, когда Миха вздумывал кусать его в шею. Это был, в общем, новый Миха – не упарывающийся, остепенившийся, с зубами – но это был все равно его Миха, без которого Андрей не мог. Так, учился жить без него потихоньку, с попеременным успехом. И сейчас он снова ухнул в Михин рот, позабыв обо всем на свете, опираясь затылком о чертову стену – спасибо, что она за спиной была, а то улетел бы в неведомые дали. И все его перепихоны с девчонками за год казались такими... механическими, блеклыми по сравнению с... тем, как ему сейчас отсасывал Миха. – Ми-и-иш, – простонал Андрей, впиваясь пальцами в стену. Взгляд он не опускал, так и пялился в потолок, потому что не мог поверить в реальность происходящего. Как же хорошо сорваться. Снова войти в этот замкнутый круг, где Миша, отрицания, попытки жить нормально – и снова Миша. Странно, что у него еще мысли ворочались в голове. Миха издавал хлюпающие влажные звуки, и от них одних возбуждение Андрея зашкаливало. Дело в том, что Миха сосал не лучше искусных шлюх – но делал это с такой самоотдачей, как будто этот год переебал его сильнее, чем Андрея, как будто у него тоже срыв из завязки, как будто сосать Андрею – это нужда. – Ми-и-иш, – повторил Андрей, как заевшая пластинка. Вдруг Миха выпустил член изо рта с пошлым чмоком и просипел: – Посмотри на меня. И Князь опустил взгляд, зная, что это точка невозврата. Хорошо, пусть в турах, пусть после концертов – он согласится на любой расклад, чтоб переживать такое снова. Горшок наклонился, вобрал его член в рот, и все время, пока сосал – вскидывал взгляд вверх, чтоб убедиться, что Андрей смотрит – и до боли стискивал руку у него на бедре. Андрей, вообще, впивался пальцами в стену, чтоб не сделать то, что уже когда-то отмочил Миха – чтоб не схватить его за волосы, насаживая сильней. Это было даже не желание более интенсивного скольжения губ – это было просто невыговоренное «хочу еще, еще, больше, всегда – всегда с тобой». Это было банальное «соскучился». Андрей все же оторвал от стены руку и положил Михе на голову, только поглаживая ласково по затылку - наверное, правильнее было выразить свою тоску так, чем откровенной грубостью. Но Миша двигал головой жадно, часто, вбирал глубоко – будто восполнял непоборимую потребность. Когда Андрей понял, что подходит к краю – он-таки схватил Горшка за волосы, отстранил – но недостаточно быстро сейчас – сперма выплеснулась ему на щеку. И Андрей испытал сытое удовлетворение, глядя, как по коже Михи стекают вязкие белесые капли – Андрей как будто заклеймил его знаком «мой». Хотя, конечно, это было неправдой. Горшок не его – в том и вся проблема. А Миха... медленно стер сперму со щеки тыльной стороной ладони и облизал. Распробовал, подумал и обронил: – Вкусно. Потому что ты. С тобой – все, что угодно. Андрей от этого зрелища чуть реально не полетел рассудком. Нет, серьезно, Горшок слизывает с кожи языком, задумывается, пробуя, и говорит – вкусно? – Миш... (да что его блять, заело?) – Андрей сполз по стене, упал рядом с Мишей на колени и принялся целовать, нервно шаря руками по плечам. – Пошли в кровать? – предложил Горшок через какое-то время, и Андрей со смехом и облегчением кивнул – дуреющий от того, что не надо больше держать себя в "завязке".

***

Миша спал чутко, тревожно – может быть, из-за похмелья. Андрей сам замечал, что когда пьет неделями – становится вздрюченным и напряженным на отходняках. Среди ночи Горшок несколько раз просыпался и доебывался до Андрея с поцелуями – они спали «ложечкой», и Миха, прижимающийся сзади, вначале принимался выцеловывать шею Андрея, а потом разворачивал его, сонного, за подбородок к себе, и переключался на губы. – Миш, да че те не спится? – пробормотал Андрей раза после пятого. Он с ума сходил от поцелуев и отвечал на них охотно. В этом было что-то бесконечно интимное – быть разбуженным, когда они спали в одной кровати, и сонно долго целоваться. Однако усталость после концерта давала о себе знать, и у Андрея слипались глаза. – Поверить просто не могу. Так хорошо. Надо было тронуть тебя всего лишь. Столько времени проебали, – довольно бубнел Горшок. После этой фразы Андрей слегка проснулся и сердито ткнул его в плечо: – Ты охуел?! Ты сам послал меня нахер! – он примостился лицом в подушку, не желая развивать тему, но все же глухо вопросил оттуда в предрассветной тишине: – Скажи, почему? Почему ты выбрал Олю? Ее ты не боялся угробить своей наркозависимостью? (Потому что она женщина, дебил – вот главный ответ на твой вопрос, – оглашал здравый смыcл в голове.) Миха поцеловал его в шею, обжег дыханием, задумываясь. – Понимаешь, Оля, она... что-то правильное. С ней ровно и спокойно. Для наркомана ровно и спокойно – это важно, якорь типа, понимаешь, да. Я это в ней увидел, и ее выбрал. А до того, тебя... я не мог подвергать риску, но сейчас уже не важно – гори синим пламенем, держаться не могу. С ней у меня все под контролем – с тобой башка течет. Я с ума схожу из-за тебя, Андрюша. Неправильно это все, странно и больно – но это же как раз для нас, отрыв от реальности, другие миры, свобода, да? А все равно пугает. – Миш, а... Андрей хотел спросить: а получилось бы у них что-нибудь? Ну, а толку-то. Они же не группа Тату – не тот жанр, не тот гендер. Все рады подрочить на двух целующихся за сеткой школьниц. Опозорили бы звание панков. – Надеюсь, твои дети не будут похожи на меня, – пробормотал Андрей. И угадал. Но это правило: «В туре ты мой, на концертах ты мой» – работало. И Андрей даже смирился. Для КиШа наступил относительный штиль: повсеместная популярность, не обдолбанный Горшок, возможность заняться своей жизнью, нести деньги в семью – что еще мужикам надо? Но Андрей все равно помнил единственно важное: они не вместе. Они по отдельности, лишь иногда пересекаясь своими орбитами. Он должен жить жизнь, отстаивать свое, иначе... признать, что Миха и есть смысл его жизни, его вечное вдохновение, стимул для творчества – полный провал, верно?