весна никогда не наступит

      Арсений не может прекратить дрожать всем телом. Просто не может.       Это шоковая реакция, он понимает. Рационально он может объяснить свое состояние. И почему в ушах все еще стоит звон, и почему ноги ватные. И почему его все еще тошнит. Он не может объяснить лишь одного. За что?       За что?       Вопрос крутится в голове, сбивая каждую другую мысль на своем пути. Арсений даже не плачет. Хотя очень хочется. Но физически не выходит. Ему сложно даже осознать окружающий его мир сейчас. Он многого не требует от себя. Просит лишь дышать.       Вдох.       Выдох.       Вдох.       Выдох.       — Вы как? Парни? — спрашивает голос Сергея, когда они подходят к джипу.       Голос будто из-под воды звучит. Арсений неоднозначно качает головой, прикрывая глаза. Мир все еще кружится, словно он прямо сейчас катается на карусели.       — Антон? Арсений? — спрашивает Сергей вновь, его рука хватает больно за плечо.       — Нормально, — хрипит Антон, в его голосе мороза больше, чем на улице. — Это шок. Это пройдет.       — Мы сообщили Галине, она с полицией идет на место для первичного опознания. Лена в машине, — он кивает на стоящий позади джип. — Побудете с ней?       Арсений кивает так быстро и резко, что становится плохо.       — Ей сказали? — спрашивает Антон.       Его голос словно механический. Лишенный эмоций. Арсений думает, что лучше бы он плакал. Кричал. Что-нибудь.       — Думаю, она поняла, — выдыхает Сергей, отпуская плечо Арсения. — Поисковик, которая нашла Сашу, думает, что он погиб давно.       — Почему? — ровным голосом.       Арсений хочет научиться так же выключать эмоции, как это делает Антон.       — Она медик. Говорит, что похоже на недельную смерть. Мы не можем вот так опираться на ее слова, следствие скажет нам точно. Но, по ее мнению, он замерз к утру двадцать четвертого числа. За ночь в лесу.       Тогда даже поиски еще не начались. Тогда они еще даже о нем не знали. Арсения тошнит.       — Будем ждать официальных результатов, — говорит Сергей и, кинув напоследок взгляд, полный жалости, уходит в сторону.       Антон кивает ему и двумя руками вцепляется в многострадальные плечи Арсения. Поворачивает на себя. Знакомые глаза приносят долю комфорта. Арсений пытается выровнять дыхание. Оно частое и громкое, только его он и слышит сейчас.       — Дышишь? — спрашивает Антон, сжимая крепко.       — Стараюсь, — отвечает Арсений.       — Воды?       Он мотает головой. Тянется рукой к двери. Антон смотрит обеспокоенно, спрашивает одним лишь взглядом. Арсений кивает. Сейчас он нужен Лене. И Галине. Страдать можно потом. Ночью. Не сейчас.       В салоне тепло, но он его не чувствует. Они вдвоем садятся на заднее сиденье с разных сторон, Лена между ними.       Арсений тут же заключает ее в объятия. Не может сдержать всхлип — как ей сказать? Как посмотреть ей в глаза? Он дает себе минуту. У него есть минута, чтобы собраться, а потом нужно быть сильным. Для Лены.       Для ее мамы. Для Саши, в конце концов. Он размыкает руки. Лена смотрит на него пустым взглядом. Он сжимает ее руку в своих руках. Антон делает то же самое.       — Лен, — выдыхает он, держась всеми силами.       Она мотает головой, выдергивает правую руку.       «Слышала».       — Нам жаль, — говорит Антон шепотом.       Лена переводит взгляд на него. Они смотрят друг на друга молча. Антон словно просит прощения одними глазами. В них так много всего, что Арсений снова не может вздохнуть. Она обнимает его, обхватывая руками плечи. Скорее, пытаясь их обхватить. Арсений знает, как много это значит для Антона. Он видит это. Видит в его опущенных плечах, в его подрагивающей губе. В том, как все его лицо в ее руках расслабляется.       Он дает себе момент на то, чтобы погоревать. Всего момент, но все же.       Арсений чувствует, как горячие дорожки слез спускаются по его коже лица. Он ничего с этим не делает. Это длится всего минуту, не больше. Но этим жестом Лена дает Антону больше, чем может себе представить. Кивает ему, он кивает ей в ответ.       Маленькие ладони возвращаются в чужие руки. Арсений вновь держит правую, а Антон — левую. Так они словно соединены втроем. Словно так можно распределить боль на троих и чувствовать меньше. Он все еще дрожит. И от холода, и от шока. Но не может это прекратить. Тело отказывается его слушаться.       — Ему было больно? — спрашивает тихо Лена, и от ее голоса все скручивается внутри.       Ей больше незачем протестовать с молчанием.       — Он просто уснул и не проснулся, — отвечает ей Антон, поглаживая пальцем маленькую ладонь.       — А страшно?       Они ей не отвечают. Не могут. Потому что ответ наверняка «да». Было. Он был потерян. Он был пьян. Он был в лесу. Один. Без теплых вещей. Униженный.       Арсения вновь тошнит. Лена словно понимает, что значит молчание. Она сжимает их руки крепче. Она слишком взросло себя ведет. Арсений хочет кричать. Он не может.       — Саша играл со мной в игру на компьютере, — тихо начинает она вновь. — Там, когда тебя убивают, ты начинаешь сначала. Когда умер папа, Саша сказал, что он тоже начал сначала. Это правда?       — Правда, Лен, — кивает ей Антон.       — Саша сказал, что он снова чей-то папа, просто не наш. Может быть, даже в другом городе. Или стране. Это тоже правда?       Антон кивает. Так уверенно, что даже Арсений верит в это.       — Получается, Саша теперь тоже чей-то брат? Тоже у какой-то девочки, как я?       Арсений прикусывает губу, чтобы не расплакаться. Моргает часто-часто.       Вдох.       Выдох.       — Да.       — Ей повезло, — кивает Лена, прикрывая глаза, ее косички сегодня как никогда растрепанные. — У нее теперь самый лучший брат.       

***

      Стас молчит в трубку пять с лишним минут, когда Арсений сообщает ему о том, что Сашу нашли, но мертвым.       Просто молчит, в трубке слышно лишь тяжкое дыхание. Арсений молчит тоже, уперев руки локтями в колени и держа себя за голову. В квартире Чанышевых сидеть невыносимо, но они все равно здесь. Все зеркала завешаны черной тканью, а в воздухе такая концентрация горя, что хочется удавиться.       — Передавай матери мои соболезнования, — говорит тихо в трубку Стас. — Я… Арс, я не знаю, что сказать.       — Я тоже, — выдыхает Арсений в ответ, делая глубокий вдох.       Чувство тошноты не проходит от слова совсем. За окном полная темнота, на часах уже ближе к полуночи. Продавленный диван кажется тюрьмой. Мир кажется не просто серым, а черным. Арсений чувствует, как его тело дрожит изнутри.       — Что говорят? Какая причина?       — Пока не знаем. Ждем результатов. Надо просто… Антон хочет остаться на похороны.       Стас отвечает не сразу, молчит недолго.       — А ты не хочешь? Ты же знаешь, ты не обя…       — Я хочу, — отрезает Арсений. — Я останусь. Мы останемся.       — «Мы»… — эхом вторит Стас.       Арсений не собирается спрашивать, что это значит. У него нет сил. Да и сейчас на это немного похуй.       — После них мы вернемся. Дня через два или три.              Антона с Галиной дома нет, они в следственном. Арсений остался в квартире с Леной и пришедшей кудрявой Женей, что все еще косится на него странно.       — Хорошо, отправьте рейс, и редакция оплатит, — соглашается он. — И… Арс? Лиза с Димой очень хотят поговорить с Антоном. Передай ему это, хорошо?       — Я передам. Но он не хочет.       — Они на стенку лезут. Грозятся прилететь к вам. Антон, он… он себя не жалеет. У него нет никаких предохранителей. Мы все просто знаем, как может быть, и за него боимся.       Арсений кивает в пустоту. Да, этим Антон отличается. Саморазрушением. Самосожжением ради других. Почти как Данко. Только тот выдуманный персонаж. А Антон настоящий. Кажется, все понимают это, кроме него самого.       — Не уверен, что он меня услышит, но я постараюсь следить за ним.       — Спасибо, — выдыхает Стас с облегчением. — Мне очень жаль насчет случившегося. Не представляю, через что вы сейчас проходите. Да и если очень честно — то и не хочу представлять. Я не такой, как вы. Я бы не смог.       — Иногда нет выбора.       Стас сухо усмехается в трубку.       — Говоришь словами Антона.       Арсений приподнимает брови в удивлении — и правда. Он на самом деле говорит чужими словами.       — Я попрошу его позвонить. Не уверен, что сегодня только.       — Просто берегите себя, хорошо?       Он мычит согласно в трубку и сбрасывает звонок. Кажется, последние силы только что ушли именно на него.       Вдох.       Выдох.       Арсений прикрывает лицо руками. Жмет ладонями на глаза до цветастых пятен под веками. Все происходящее кажется нереальным. Словно он в видеоигре какой. Или в фильме. Но никак не в реальной жизни. Это ведь не может все происходить взаправду? Не может же?..       Саша смотрит на него с фотографии возле телевизора, когда Арсений открывает глаза. На фотографии он улыбается, хоть и немного устало. Одна его рука приобнимает Лену, которой года три на снимке. Арсений смотрит в карие глаза Саши, и его тошнит. Противное ощущение не проходит, сколько бы он воды ни выпил и сколько бы не просидел над унитазом. Просто нечем. Да и не получается.       — Будете чай? — спрашивает его внезапно голос, и он оборачивается к рыжей кудрявой женщине.       Лена стоит рядом с ней, заглядывает Арсению в лицо. У нее припухшие от слез глаза. Впрочем, как и у них всех.       — Да… да, давайте, — кивает он, стараясь взять себя в руки.       — Арсений?       Голос Лены все еще немного непривычно слышать. И он был уверен, что будет так, когда она вновь заговорит. Однако горькое ощущение на корне языка говорит об обратном. Не смерть Саши должна была это сделать. А его нахождение живым и здоровым. Или даже просто хотя бы живым.       — Да, Лен?       Она садится на диван рядом, не обращая на удивленный взгляд женщины никакого внимания. Поворачивается к Арсению, смотрит прямо в глаза.       — Как будет жест «брат»? Не буквами, а просто. Такой же есть?       Арсений кивает. Он жеста не помнит, конечно же, но ничего не стоит просто посмотреть в интернете. Он включает телефон, и Лена подсаживается еще ближе.       Смотрит в экран внимательно. На коротком видео в пару секунд мужчина в костюме показывает жест.       — Указательным пальцем сначала касаешься виска, а потом опускаешь его и кладешь на указательный палец второй руки. Вот, как он, видишь?       Лена смотрит на зацикленное видео еще несколько секунд и повторяет жест. Арсений почти слышит, как его сердце трескается пополам.       — Правильно? — спрашивает Лена, и в голосе так много всего, что Арсений утопает в этом.       Он кивает. Они повторяют жест вместе.       — А как сказать «Саша мой брат»?       — Имя нужно буквами, потом вот такой жест «мой», — Арсений прикладывает руку к груди. — А потом «брат». Вот так.       Он медленно показывает предложение Лене, игнорируя то, как мир расплывается перед глазами из-за слез. Лена не комментирует это тоже, лишь повторяет за Арсением жесты. Ее детские ручки копируют движения точь-в-точь. Она вдруг поднимается на коленях, прислоняясь к уху Арсения, словно собирается рассказать секрет.       — Если я буду говорить с ним руками, он меня услышит? — спрашивает она шепотом, ее голос на последних словах чуть дрожит.       Арсений поджимает губы, чтобы не заплакать в который раз за этот проклятый вечер. Она смотрит на него с такой надеждой, что хочется отвести глаза. Он кивает, проводя ладонью по лицу, стирая слезы. Пытается сделать это незаметно. Он уверен, что Лена все равно заметила.              — А как будет жест «друг»?       Этот жест Арсений помнит. Он показывает его ей. Лена устало улыбается и говорит жестами.       «Ты мой друг».       — И ты мой, Лена, — кивает Арсений, в этот раз не в силах стереть дорожки слез, потому что детские ручки обвивают его шею.       От этого физически больно. Все внутри скручивается в один болезненный комок. Арсений хочет, чтобы это закончилось. Чтобы вышло со слезами. Оно не заканчивается. И точно не закончится скоро. Потому что Антон был прав.       Плохие вещи просто случаются с тобой. И жизнь правда состоит из событий, которые с тобой, к сожалению, случились. И Арсению хочется кричать о несправедливости, о беспечности людей вокруг, об эгоистичности. Но он молчит. Потому что слова исчезли. Потому что нет таких слов, которые выразят то, что он чувствует по этому поводу.       По поводу того, что невинный человек погибает в руках злых и мстительных людей. В которые он пришел сам, потому что не думал, что кто-то может быть таким. Потому что он был хорошим. И он этого не заслуживал. Арсению так горько, так невозможно больно от этого знания.       Ему проще верить, что Бога нет. Просто проще. Потому что если он есть, и он так жесток к ним, то... Лучше, если его нет. Арсений набирает воздуха в грудь до боли.       Просто обнимает маленькую Лену, которая, кажется, сильнее его самого в разы.       Они перемещаются на кухню, где чайник свистом оповещает их о том, что нагрел воду. Кудрявая Евгения наливает в чашки сама, помощи не просит, а Арсений и не вызывается. Он просто смотрит в поверхность стола, думая о том, как же сильно он хочет уснуть сегодня. Просто отключиться от мира на несколько часов.       Входная дверь открывается, заставляя всех замереть. Словно они все еще ждут, что Саша вернется. Однако на пороге Антон с Галиной. Евгения достает еще две кружки.       Когда они заходят на кухню, ароматный чай уже стоит на столе. Тишина квартиры кажется просто всепоглощающей.       Антон садится рядом. Близко-близко, прижимаясь ногами. От этого становится сильно легче, словно помогает найти немного баланса. Арсений благодарно сжимает чужое колено, но взглядом не встречается. Он не готов посмотреть в эти зеленые глаза сейчас. Он точно просто распадется на атомы, когда увидит в них то, что у него в своих.       Галина выглядит… ну как мать, которая потеряла своего сына. На ней совершенно нет лица, а рука дрожит так сильно, что она держит кружку двумя. Ложка все равно звонко ударяется о края.       Вряд ли есть правильные слова для таких ситуаций. Даже если они есть, Арсений вряд ли найдет их сейчас. Он надеется, что присутствия достаточно. Он надеется, что она их простит. Он надеется, что Антон простит себя. Он надеется, что он простит себя тоже.       — Мы договорились о прощании на завтрашний день, а похороны на вечер, — говорит Антон, его голос твердый и безэмоциональный.       Евгения еле заметно дергается от его слов. Арсений кивает, давая понять, что он услышал.       — Антон, я знаю, что прошу многого, — начинает Галина, ее голос такой же пустой. — Но не мог бы ты завтра сходить со мной к ритуальщикам? Я… не уверена, что смогу все понять. Мы возьмем деньги и что-то выберем.       — Конечно, — отвечает он, отпивая горячий чай и, очевидно, обжигаясь.       Словно специально.       — Я совсем не хочу держать вас тут, вы и так многим помогли…       — Галина, — прерывает ее Антон, сжимая своей рукой чужую через весь стол. — Мы будем здесь, чтобы помочь. Все в порядке.       — И вечером? — спрашивает она, переводя взгляд на Арсения. — Вы будете на похоронах?       Тошнота подкатывает к горлу, но Арсений упорно запивает ее слишком сладким чаем и кивает. Будут.       — И редакция оплатит все, — подтверждает Антон.       — Что вы, нет, и речи быть не может…       — Оплатит, — прерывает ее вновь Антон. — Это меньшее, чем мы вам можем помочь.       В ее глазах стоят слезы, но она упорно держится, кивая головой и поджимая губы. Настоящая стальная леди.       — Спасибо, — кивает она. — Мне не хватит слов благодарности для вас двоих.       Она протягивает руку через стол, и Арсений обхватывает ее, не задумываясь. Они держатся втроем, словно передавая друг другу энергию сквозь кожу. Когда Арсений встречается взглядом с зелеными глазами, то внутри все застывает. Он был прав. В них столько всего, но в первую очередь бесконечное горе. И ненависть. Злость.       Оставшийся в кружке чай больше не кажется сладким. Невыносимо сладким. Арсений больше не делает ни глотка.

***

      Арсений никогда бы не подумал, что так будет хотеть спать когда-то не из-за того, что устал. А из-за того, что реальность вокруг тошнотворна до невозможности. Уснуть получилось быстро, и момент пробуждения был ужасен. Он снова проснулся в мире, где вчера они нашли Сашу. Но опоздали.       Телефон светит серединой дня, вторым часом. Он должен был встать раньше, к двенадцати, чтобы пойти к ритуальщикам. Антон обещал разбудить его. Арсений тут же осознает свою ошибку — ну конечно же. Куда бы Антон его разбудил? Он специально не стал даже пытаться, стараясь отгородить Арсения от всего.       И от себя тоже.       Его холодное поведение можно объяснить просто — шоковая реакция на произошедшее. Полное оцепенение от происходящего. Но было еще что-то. То, как он насильно отводил взгляд, стоило им пересечься глазами вчера вечером. Он смотрел лишь тогда, когда не смотрел Арсений. То, как он ни разу не прикоснулся к Арсению за вечер. То, как он одернул руку, которую хотел положить на плечо.       Арсений и не собирается обижаться. Брать на свой счет или что-то. Но что-то было в этом еще, помимо горя. Что-то, чего он еще не понял. Поймет ли?       «ты специально меня не разбудил, да?», — пишет Арсений в диалог, вставая с кровати.       Ноги болят, мышцы ноют. Глаза горят от того, сколько раз он вчера плакал. Плюс, еще полчаса перед сном.       «Мы уже скоро закончим», — приходит в ответ спустя пару минут.       Никакого ответа на вопрос. Лишь увиливание.       «ты обещал разбудить!».       «Забыл».       Арсений фыркает, умывая лицо. Ага, как же.       «пиздеж».       Антон читает, но не отвечает. Выходит из сети. Арсений злобно выключает телефон, как-то слишком сильно проходясь полотенцем по лицу, аж до боли. Приходится глубоко вдохнуть, чтобы успокоиться. Сегодняшний день должен стать адом на земле, и надо просто это как-то пережить. Всего лишь еще часов десять, и это все закончится. Все когда-то заканчивается. Арсений не знает, успокаивает ли его эта мысль, или все же пугает.       И придется жить дальше как-то. С этим грузом на сердце. С этим знанием. С этой отвратительной пустотой где-то в животе.       Он нервно выдыхает. Сжимает и разжимает руки. Сейчас совсем не время злиться на Антона, вот никак. Но раздражение закипает внутри. Тот наверняка хотел, как лучше. Но Арсению не пять, и принимать за него решения не надо. Он не маленький. Он знает, на что подписывается.       Вместо того, чтобы думать об этом еще, он достает одноразовую бритву. Нужно привести лицо в порядок перед вечером, хотя больше всего перед вечером хочется вернуться назад во времени и все поменять. Однако у него есть только одноразовая синяя бритва с гелем. И больше ничего.       Рутинные действия помогают отвлечься. Помогают не думать о том, что происходит. Словно это обычное воскресенье. Ничего такого. Простой день с ничего не значащими событиями. С событиями, которые не разобьют тебе сердце вдребезги. Арсений выдыхает вновь. Мозг кишит мыслями, в черепной коробке словно гул голосов. Хоть об стенку бейся.       Он наносит пену на лицо, смывая остатки с рук и проводя бритвой осторожно у скулы. Раковина слишком низкая в номере для его роста, и приходится сильно наклоняться, смывая короткие темные волоски с лезвий. Однако рутинное действие отвлекает. Арсений бреется настолько осторожно и медленно, насколько можно. Чтобы занять время. Чтобы занять голову.       Лезвие скользит по коже, вода из крана ударяется о керамическую раковину, за окном шумит ветер.       Вдох.       Выдох.       Он не уверен, что эти вдохи-выдохи вообще помогают. И концентрация на окружающих вещах тоже. Но в данной ситуации он готов даже вслух считать до десяти, если это поможет.       Вода уносит с собой пену и волосы. Вода не уносит тяжесть на сердце. Осталось побрить лишь правую часть, что ближе к уху. Он почти заканчивает, когда в дверь стучатся. С пеной на лице он открывает ее, не сильно парясь, кто там за ней и что он подумает.       Антон (с такими синяками под глазами, какие были у него в первую их встречу) смотрит на него, приподняв бровь. На шапке немного снега. Его нос чуть красный от мороза. Арсений старается думать о простых вещах. Замечать детали. Отвлекать сознание.       — Пенная вечеринка? — спрашивает он, и голос ровный, словно и не шутка.       Раздражение, которое, как он думал, ушло, поднимается вновь.       — И тебя на нее не звали, — говорит он, складывая руки на груди.       Ничего выяснять сейчас не хочется, но оно вырывается само. На эту фразу Антон не реагирует тоже.       — Ты обиделся?       Мистер прямолинейность.       — А ты как думаешь?       — Думаю, что меня бесит, когда на мой вопрос отвечают вопросом.       Арсений поджимает губы. Вот как с ним разговаривать, когда вот так? Он ведь не прав, а почему опять в дураках Арсений?       — А меня бесит, когда нарушают обещания.       — Ага, подай в суд на меня, — фыркает Антон, стягивая шапку.       Ссориться так глупо. Арсений хочет обнять его еще со вчерашнего дня, а выходит только язвить друг другу. Он тяжко вздыхает, открывая дверь шире.       — Заходи, — кивает он, пена с его лица уже на футболке.       Антон это не комментирует (слава богу), а лишь молча проходит. Стягивает куртку, свитер, теплые джинсы. Арсений смотрит на красную кожу пальцев у ногтей и чувствует, как сердце пропускает удар. Руки Антона выглядят просто ужасно. Кажется, словно он поранился где-то. Однако эти кровавые кончики пальцев лишь результат сильного стресса.       Интересно, от такого могут остаться шрамы?       Арсений не думает об этом. Он возвращается в ванную, чтобы добрить лицо. Ему нельзя думать о чем-то сейчас, иначе он сойдет с ума. Он сосредотачивается на ощущении лезвия на коже, на запахе пены для бритья, на шуме воды. Просит себя думать только об этом.       Получается думать лишь об Антоне. Об усталости на его лице. О зеленых глазах, в которых сейчас невозможно найти ту искру, которая была. Которая даже немного пугала. Сейчас бы Арсений многое отдал, чтобы ее увидеть.       — Можно я одолжу потом? — спрашивает вдруг Антон почти шепотом, его голос сквозит бесконечной усталостью.       Арсений кивает, сбривая последние волоски. Теперь лицо гладко выбритое. Теперь он похож чуть больше на человека. Он быстро ополаскивает лицо, промывает бритву и отходит. Антон занимает его место. Раковина где-то на уровне его пояса. Это выглядит комично, но смеяться не выходит.       — Я могу принести табуретку, — предлагает он, пересекаясь взглядом с зелеными глазами в отражении.       Антон просто кивает. Арсений уверен, что видит, как под стойким выражением лица прорывается огромная боль. Но он держится. И это просто ужасная картина. Он отрывает взгляд. Не может. Берет табуретку трясущимися руками в углу комнаты, несет обратно в узкую ванную комнату.       Антон садится на нее, прикрывая глаза, словно собирая себя вместе. Включает воду. Плещет ею в лицо. Футболка тут же становится мокрой, наверняка неприятно липнет к коже.       — Сними лучше, — предлагает Арсений тихо, упираясь спиной в дверной косяк и наблюдая.       Антон никак на это не реагирует, но футболку снимает через голову, протягивая назад, Арсению. Он берет ткань. Она теплая, нагретая чужой кожей. Арсений сжимает ее в руках, смотрит неотрывно на чужое отражение в зеркале.       Антон берет пену, наносит ее на лицо осторожно и медленно. Так, словно нет сил, а не потому что аккуратный. Бритва в его руках мелко дрожит, да и он сам тоже. Арсений замечает, как опускаются чужие плечи. Как крепко держат пальцы пластмассовую бритву, как нога чуть заметно трясется.       Он проводит первый раз, второй. Светлые волоски утекают в слив вместе с водой. Почему-то вдруг становится так тяжело. Сбежать от происходящего не выходит в этой небольшой комнатке, в которой пахнет пеной для бритья и горем. Осознание нагоняет его сейчас, вот здесь, и трескает по голове тяжелой дубинкой. От него невозможно убежать.       Происходящее вдруг на минуты перестает казаться ненастоящим. Реальность обрушивается на голову, словно снежная лавина. Тело напрягается, мурашки бегут по коже, а на глазах появляются слезы. Это все правда. Все происходящее сейчас и до. И они правда собираются на похороны.       Похороны.       Слово в голове отдает болью. Отвратительное. Оно горчит на языке, застревает в глотке осколком стекла, бежит по крови в сосудах и отравляет. Похороны. Смерть. Трагедия. Боль.       Невыносимо. Просто невыносимо. Арсений чувствует, как тяжесть реальности ломает его кости. Ломает его волю. Веру. Антон проводит лезвием вновь. Ему словно все труднее и труднее поднимать руку к лицу, держать спину, сидеть даже. Арсений видит это по усилившемуся тремору в руках, по участившемуся дыханию. Он опускает руку. Кладет бритву в раковину, выключает воду. На лице все еще немного пены, недобритые участки.       Антон закрывает лицо руками, так громко вздыхая, что звук ударяет Арсения прямо в сердце. Он тут же оказывается рядом, чужое плечо упирается ему в живот. Свободной рукой прижимает голову к своему телу, гладит по волосам.       — Шаст? — спрашивает он, его собственный голос дрожит.       — Я не могу, Арс, — выдыхает он из-под ладоней, голос полон усталости и горя. — У меня закончились силы. Я больше не могу.       Слезы тут же набегают, сгорбившийся Антон становится словно бы нарисованным акварелью. Арсений утирает их быстрым движением руки, продолжая держать футболку. Антон льнет к руке, к прикосновению. Судорожно вздыхает.       Арсений гладит его голову, мягко проводит по кудрям. Они завитками обвивают его пальцы, и почему-то это как-то особенно застревает в его голове. Это кажется слишком интимным жестом, но ему позволяют.       — Я знаю, — говорит он все еще дрожащим голосом.       Успокоиться никак не получается.       — Я не смогу пойти сегодня, — признается он, по голосу ясно, что он почти плачет.       Но все же держится. Опять. Всегда.       — Мы справимся, обещаю. Это все скоро закончится.       — Я не могу, — потерянно повторяет он.       Арсений аккуратно отнимает чужие руки от лица. Зеленые красные глаза смотрят на него слишком открыто. Так смотреть просто нельзя.       — Все скоро закончится, — кивает он, поглаживая мягкое лицо. — Еще немного, хорошо?       Антон поджимает губы, прикрывает глаза. Позволяет себе на секунду прекратить быть ледяной глыбой. Льнет щекой к руке. Арсений гладит большим пальцем тонкую кожу под глазами. Синяки выглядят просто пугающе на фоне бледной кожи.       — Мы вернемся в Москву и напьемся. Чтобы не чувствовать. И эти пару часов не будем чувствовать ничего. Мы будем просто рядом, мы нормально поспим. На пару часов этого всего не будет.       Антон сглатывает, его кадык прыгает вверх-вниз. Арсений берет бритву из ванны, аккуратно ведет по оставшемуся участку волос.       — Обещаешь? — спрашивает Антон тихо-тихо, почти одними губами.       Арсений проводит по последним волоскам лезвием, смывает остатки пены. Футболка висит на плече. Он мягко прижимается губами к чужому лбу. Старается передать частичку своих сил вот так.       Впервые за все время с момента конца поисков Антон смотрит на него, ничего не пряча во взгляде.       — Обещаю.

***

      Арсений не запоминает большую часть прощания. Они с Антоном не решаются зайти, стоят два часа возле зала прощания, куда идут люди огромным потоком. Знакомые лица мелькают часто — поисковики кивают им, кто-то подходит. Арсений жмет руки, обнимает плечи без особого осознания происходящего.       Они что-то говорят. Арсений кивает. Дышит.       Вдох.       Выдох.       Ни он, ни Антон не произносят ни слова. От статичного стояния на морозе мерзнет все. Пальцев на ногах Арсений не чувствует вообще. Но специально не уходит. Даже не двигается, чтобы разогнать кровь. Наказание. Вот что это. И он впервые понимает, почему Антон делает это с собой так часто. Потому что так становится легче. Чувство вины уходит вместе с болью совсем немного, но уходит.       Это ощущение затягивающее. Пугающе затягивающее. Арсений пугается внутри, но остается стоять. Он разберется с этим потом.              На похоронах людей меньше, но все еще немало. Они ждут, пока подойдут все необходимые службы. Лена стоит рядом, смотрит только вниз, в грязный снег.       — У вас же есть нашатырь? — спрашивает стоящая рядом с ними Галина. — Я не очень уверена, что хорошо себя чувствую.       Арсений не смог сегодня на нее посмотреть открыто. Просто не смог. Только на ее спину. Не в глаза.       — Есть, — кивает Антон, его лицо словно из камня. — Я буду рядом.       Галина благодарно улыбается ему. У нее красные-красные глаза. Опухшее лицо. Арсений опускает взгляд.       — Спасибо, — выдыхает она. — Вы как?       Лена перебирает пальцами, сцепленными в замок перед собой. Арсений не решается ничего ей говорить. Лишь стоит рядом.       — Не переживайте за нас, — качает Антон головой, у него словно совсем другое лицо без бороды.       — Вам необязательно здесь быть, — повторяет она.       Одна из самых упрямых женщин, которых только встречал Арсений.       — Мы хотим, — говорит он, набираясь сил.       Голос от долгого молчания хриплый. Женские глаза смотрят на него с каким-то совершенно необъятным чувством. Почти невозможно в них смотреть.       — Я никогда не смогу объяснить вам, как много вы сделали для меня. Для моей семьи.       В ее глазах нет слез, но Арсений уверен, что это лишь потому, что их не осталось.       — Вам и не нужно это объяснять, — качает головой Антон.       Женская рука, красная от холода, сжимает его плечо. Крепко так, наверняка даже сквозь куртку ощущается.       — Когда я увидела его, я на секунду подумала, что ослепла, — говорит она.       Лена возле Арсения прижимается телом к его ногам. Арсений бессознательно приобнимает ее, мягко поглаживая плечо. Вчетвером немного легче. Он надеется, что забирает хотя бы микро часть их боли.       — Просто вот на секунду все стало черным. И я подумала в эту секунду, что если правда ослепла от горя, то я рада, что последнее, что я увидела на этом свете, было лицо моего сына.              Вдох.       Выдох.       Арсений просит себя держаться. Умоляет.       — Он бы не хотел этого, — говорит Антон тихо.       — Он был бы очарован вами двумя, — говорит она со слезами, на губах горькая улыбка. — Точно захотел бы стать журналистом.       — Он бы рассказал вам свой секрет, — кивает Лена, ее ладони цепляются за джинсы Арсения.       Воздух застревает в горле. Антон кажется немного испуганным. Ладонь на его плече сжимается слабо.       — Я все знаю, — говорит Галина. — Мой сын доверял мне. Не переживайте. Думаю, вы догадались, когда смотрели видео.       Арсений кивает. Его руки все еще дрожат с самого утра. Со вчерашнего дня, наверное. Они когда-то не дрожали?       — И вы были не... против? — спрашивает Антон.       В его голосе слышны эмоции. Словно он спрашивает не только про Сашу. Арсений чувствует, как болезненно сжимается его собственное сердце.       — Он мой сын. Мне все равно, кого он любил. Он мой сын. И всегда им будет.       Чувство тошноты селится в Арсении и не уходит. Не уходит и тогда, когда все пришли и подошло время идти к выбранному месту. Оно не уходит и тогда, когда подходят люди с лопатами. И когда несут гроб.       Внутри ничего нет. Арсений не знает, что это значит. Возможно, он замерз навсегда. Все кажется нарисованным. Словно в мультике. Вообще не ощущает себя реальным человеком. Он ощущает себя так, словно он во сне.       Все проходит в тишине, которую нарушают лишь вой ветра и тихие всхлипывания. Арсений не позволяет ни одной слезинке скатиться с его щеки. Он стойко держит Лену за руку, просит себя дышать. Гроб опускают в землю. Первая лопата закидывает мерзлую землю. Громкое «бум» отдает в голову. Арсений не чувствует своего тела.       Вдох.       Вы…       Вдох.       Вдох.       Не получается. Не получается сделать вдох совсем. Воздух словно отказывается. Лена сжимает его руку сильнее, чем следовало бы. Ему больно. Но это хорошо. Он сосредотачивается на этом.       Вдох.       Выдох.       Каждый удар земли о крышку гроба звучит, как удар по голове. Арсений вздрагивает каждый раз. В ушах стоит словно бы белый шум. Он не слышит ничего, кроме статики. Будто он приложился ухом к радио, которое не поймало волну вещания. Он не знает, сколько это длится. Лишь когда земля уже не бьется о крышку, а лишь медленно наполняет дыру (в груди такая же), он чувствует, как Лена дергает его за руку. Он наклоняется.       — Как будет «я буду скучать»? — спрашивает она, детский голос наполнен взрослой болью.       Арсений сглатывает чувство тошноты и показывает. Благо, что помнит. Он сгибает три пальца, поднося к носу. Делает жест. Потом повторяет в предложении. Ему все равно, если кто-то смотрит. Лена повторяет сначала ему и, дождавшись кивка, поворачивается обратно к почти уже засыпанной землей яме.       «я буду скучать», — говорит она молча, и Арсений больше не может.       Слезы бегут теплыми дорожками по его лицу, заползают под ворот свитера. Все равно. Совершенно. Ему так чертовски больно, что тело не осознает эту боль вообще. Она слишком большая, а Арсений так чертовски устал. Он стоит до тех пор, пока чья-то рука не сжимает его вторую руку.       — Пойдем, — шепчет Антон, а его глухой голос, полный горя, остается в голове гулким эхом.       Антон руку отпускает, и Арсений почти тянется за ней, чтобы она вернулась. Так нужно сейчас чувствовать чужое тепло, а не морозный северный ветер, который, кажется, поселился в нем и живет со вчерашнего дня. А может еще и раньше. Арсений не знает.       Но он не тянется за рукой. Запрещает себе. Сует ее в карман куртки. Теплее не становится.       Люди переместились ко входу на кладбище, стоит легкий гул голосов, но он ни слова разобрать не может. Лена, все еще держащая его за руку, отпускает ее и подходит к маме. Они стоят теперь у машины, у знакомой Тойоты. Арсений прикасается к ее холодному боку, пальцы почти обжигает от мороза. Он держит их все равно.       Люди потихоньку разъезжаются. Подходят к Галине, выражают соболезнования и уезжают. Уезжают жить дальше. Арсений и Антон стоят поодаль, слова не находятся. Никакие. Арсений просто дышит.       Вдох.       Выдох.       — Извините, — раздается вдруг позади них тихо.       Арсений вздрагивает, оборачиваясь. Знакомое девичье лицо смотрит на них со слезами на глазах. Аля. Или как там ее зовут, дочь Саханова. Арсений так и не знает ее полного имени.       — Да? — спрашивает Антон, его голос ровный, но все же Арсений слышит нотки злости.       — Я хотела извиниться, — говорит она, ее звонкий голос дрожит, словно хрустальный фужер.       — Перед нами? — фыркает Антон, его руки сложены на груди. — Мы не те, перед кем тебе стоит просить прощения.       Она кивает, на ее растрепанные волосы медленно падает снег. Арсений смотрит лишь на него. Так проще.       — И перед вами тоже, — выдыхает она, нервно поправляя выбившуюся прядь за ухо.       — Честно? — говорит вдруг Антон куда более эмоционально, чем за все последние дни. — Мне твое извинение не нужно. Совсем. Мне совершенно плевать на то, что ты хочешь сказать. И это грубо. И ты еще ребенок. И может, ты и вправду не хотела ему зла. Но мне все равно.       Аля моргает часто-часто, словно ее ударили. По щекам катятся слезы, под глазами размазавшаяся тушь. Она выглядит ужасно бледной и уставшей. Арсению ее не жалко. Арсений думает, что Антон повлиял на него сильнее, чем хотелось бы.       — Но я…       — Весна никогда не наступит для него. Никогда. Он вечно будет жить в двадцать четвертом февраля. А ты живешь в марте. И неважно, что ты хочешь мне сказать. Или что ты чувствуешь. Ты несешь часть ответственности за его вечный февраль.       Арсений смотрит в девичьи глаза пристально. Он видит, что ей тяжело. Как дрожат ее губы. Как изламываются брови. Но Антон не останавливается. И Арсений не останавливает его тоже.       — Ты знаешь, что могла спасти его. Могла пойти за ним. Остановить унижение. Позвонить взрослым. Однако ты смотрела, как твои друзья издеваются над ним за то, что он родился другим. И это твое решение не изменить. Твое решение бездействовать.       — Это не так! — шепчет она надломленно, обхватывая себя руками.       — Правда — это обвинение, которое надо выдержать, — отрезает Антон куда спокойнее. — И этот груз, я надеюсь, ты будешь носить с собой всю свою жизнь. Ты и твои друзья.       — Я не хотела, чтобы так все вышло, — ее слова сложно понять из-за слез, из-за того, что она почти задыхается. — Я никогда не издевалась над ним!       Антон смотрит на нее, подняв подбородок. Сверху вниз. В глазах не жесткость, а боль. Арсений почти не узнает его. Сдержанный холод вдруг становится ярким пламенем, хоть и хорошо запертым в лампу.       — И все же он под землей. А ты здесь. Поэтому, будь добра, извинись перед теми, кто сможет тебя простить. И это не я.

***

      Билеты куплены на утро. Антон кивает ему на эту информацию отрешенно, отпивая чай из кружки со сколом. Прощаться оказывается тяжелее, чем он мог подумать. Кажется, что слез к вечеру нет совсем, глаза болят неистово, но когда Лена обнимает его, крепко сжимая в своих тонких руках, выясняется, что слезы не закончились.       «буду скучать» — говорит она руками и улыбается грустно-грустно.       Арсений улыбается ей грустно-грустно в ответ. Говорит «и я». Он не может даже словами выразить, как же сильно он будет скучать и как ему сейчас больно. Галина обнимает их слабыми руками. Но в этих объятиях много силы. Больше, чем Арсений может унести.       — Я благодарна вам неимоверно, — шепчет она, и впервые Арсений слышит, как нежен и печален бывает ее голос. — Я всегда буду помнить вас и молиться за вас.       — Обещаю, мы еще свидимся, — говорит Антон уверенно, обнимая женщину крепко.       Ему приходится сильно наклоняться, и от картинки перед глазами у Арсения замирает сердце.       — Вы говорили, что нельзя обещать что-то, ведь вы просто человек, а не Бог, — говорит Лена, ее зеленые глаза смотрят на Антона.       Антон улыбается ей. Тепло и мягко. Нежно даже. Арсений не может оторвать от его лица взгляда.       — Это я могу пообещать вам, Елена Чанышева, — кивает он псевдосерьезно.       — Вы приезжайте в любое время. Я всегда буду рада вас видеть.       — Обещайте, что будете держаться. Я знаю, что прошу почти невозможное…       Галина улыбается им двоим самой лучистой улыбкой, которую Арсений только видел. Ее лучики-морщинки кажутся Арсению самой красивой деталью внешности.       — Когда у нас был выбор? — усмехается она, заключая их вновь в объятия.       Дорога до гостиницы проходит в молчании. Время идет теперь иначе, почти бежит. Завтра днем они будут в Москве. Арсений в следующий раз уснет дома, у себя на кровати. Им больше не придется ходить сквозь сугробы. Больше не придется мерзнуть до трясучки. Они не смогут больше никого потерять опять.       Стоит зайти в гостиницу, как кто-то впечатывается в него, выбивая «ух!». Знакомая копна волос сразу же отвечает на вопрос о том, кто это.       — Боже мой, какой ужас! — восклицает Настя, вжимаясь лицом в куртку и обхватывая так крепко, что вдохнуть полностью не выходит. — Я не могу поверить!       Арсений сжимает ее в ответ, укладывая свою голову на ее макушку. Ее волосы приятно пахнут чем-то цветочным, и он сосредотачивается на этом.       — Все хорошо, — шепчет он, слушая глухие рыдания.       — Мне так жаль, мне так жаль!       Она отрывает лицо, поднимает взгляд. Мокрые щеки и лопнувшие капилляры в глазах, обрамленных длинными ресницами. Арсений улыбается ей мягко, пытаясь дать хоть капельку комфорта.       — Ты не виновата, все хорошо.       — Почему я не показала вам видео в то утро?! — прикрывает она глаза, все лицо собирается в одну точку будто.       — Он погиб, скорее всего, рано утром двадцать четвертого, — говорит стоящий рядом Антон. — Замерз. Он уже умер, когда ты впервые увидела видео, вероятнее всего.       — О боже… — шепчет Настя, прижимаясь всем телом к Арсению вновь, пытаясь найти в нем утешение.       К сожалению, у Арсения его нет для нее. И для самого себя тоже. Но он пытается.       — Ты сделала больше, чем можешь себе представить, — кивает ей Антон. — Без тебя бы мы его никогда не нашли.       — Но он все равно умер!       — И был похоронен, и мы смогли узнать, что с ним случилось. Без тебя бы эта боль длилась неясно сколько. Это не тот конец, которого мы все хотели. Но у этой истории он хотя бы есть.       Настя кивает, вытирая слезы с красных щек. Она сейчас так похожа на ребенка, на совсем маленькую девочку. Арсений старается поделиться с ней своим теплом сквозь прикосновения.       — Вы же уже уезжаете, да? — спрашивает она осторожно, ее дыхание все еще неровное после слез.       — Утром, — кивает Антон.       — Я знаю, что это будет звучать странно сейчас, но я буду скучать по вам.       Когда Антон ей улыбается, Арсений почти не верит своим глазам. И не может не улыбнуться сам, смотря на это.       — И мы будем, — соглашается он, зеленые глаза все еще пустые, но вокруг них лучики-морщинки.       — Вы преподали мне огромный урок человечности, — говорит Настя, чуть трясущимися руками утирая лицо. — Я этого никогда не забуду.       Она отходит от Арсения, подходя к Антону. Словно хочет обнять, но не решается. Антон обнимает ее первый. Его длинные руки смыкаются за ее спиной, ему приходится наклониться немного. Арсений видит, как Настя словно бы становится меньше в несколько раз в его руках.       — И мы тоже, — шепчет он ей в плечо, прикрывая глаза.       В комнате тихо, да так, что давит на мозги. Арсений вешает верхнюю одежду, умывает лицо, но давящее ощущение не проходит. Наверное, пока он в этом городе, оно больше и не пройдет. Наверное, оно и не сразу пройдет в Москве. Арсений решает, что он справится.       Он глубоко вдыхает, удерживая воздух в легких, пока не становится чуть больно, и выдыхает. Телефон вибрирует в руке. Звонок.       — Да? — спрашивает он, понимая, что не посмотрел, кто это.       — Арсений, привет, — говорит в трубке голос Стаса, обеспокоенный и уставший.       — Привет, Стас.       В трубке молчание. Нерешительное такое, и Арсений понимает его. Он бы тоже не знал, что сказать. Он до сих пор не знает, что сказать даже самому себе. Найдутся ли слова в один день?       — Вы как? — все же решается он.       — Купили билеты на утро, я тебе отправил на почту, — отвечает Арсений совсем не на этот вопрос, но какая разница.       — Я видел, да. Мы вас встретим в аэропорту, если нужно.       — Я не говорил об этом с Антоном, но… — Арсений заминается и слушает свои ощущения. — Не стоит.       — Хорошо, — тут же соглашается Стас, в голосе много переживания. — Тогда может вы заглянете в редакцию? Мы… Все очень переживают, Арсений. Я даже не могу сказать тебе, насколько.       Улыбка трогает губы.       — Я поговорю с Шастом. Я лично за.       — Договорились, — Стас тут же отвечает. — И, слушай… Антон опять не берет трубки. Как он?       Конечно. Арсений и не удивлен.       — Я не знаю, по нему непонятно. Я надеюсь, что все нормально. Терпимо хотя бы.       — Лиза и Дима уже оборвали все провода, — говорит ему Стас. — Мог бы ты дать ему трубочку? Хотя бы попытаться?       Арсений прикрывает глаза. Антон не обрадуется такому. Но он представляет, как чувствуют себя его друзья. Это же просто невыносимо. Арсений бы с ума сошел, благо, что он рядом физически. Он кивает самому себе.       — Давай попробуем, — соглашается он со вздохом.       — Спасибо.       Арсений выключает микрофон, не сбрасывая звонок, и выходит в общий коридор. В номере Антона тихо. Впрочем, как и всегда. Он стучится осторожно.       — Шаст? Это я.       Наверное, ему нужно время в одиночестве. Арсений это понимает. Но не может не чувствовать небольшую обиду за Лизу с Димой. Он никогда их не видел, даже не особо представляет, как они выглядят. Но если они переживают за Антона, значит, он их понимает. Он бы хотел, будь он кем-то из них, чтобы ему дали трубку. Просто услышать его хотя бы.       Он стучится вновь. Дверь открывается почти сразу же.       — Да? — спрашивает Антон, и на его лице не просто каменное выражение, а эмоции.       Настоящие. Живые. Человеческие эмоции.       — Можно зайти? — спрашивает Арсений, ему отвечают усталым кивком головы.       Антон сразу же садится на кресло. Все в его позе кричит о том, что ему нужно быть одному сейчас. О том, чтобы его оставили в покое. О том, что он бесконечно устал. Арсений поджимает губы и все равно заставляет себя не уходить.       — Шаст? — спрашивает он мягко, подходя к сидящему в кресле Антону.       — Да, Арс?       Слова из глотки словно отказываются выходить. Арсений откашливается, опуская взгляд и сталкиваясь с оливковыми глазами.       — Лиза с Димой на проводе, — поднимает он телефон в руке. — Я выключил микрофон.       Антон просто молчит. Смотрит на телефон, словно тот зачарованный.       — Я точно могу сбросить вызов. Если ты не хочешь. Но они очень переживают.       — Я знаю, что они переживают. Они всегда переживают, — говорит он, в голосе то ли злость, то ли раздражение.       — Не хочешь поговорить с ними? Ты можешь просто слушать их, не отвечать.       Антон поднимает брови.       — И зачем?       — Они просто хотят услышать тебя, хотя бы дыхание.       — Арсений, это бред, — качает тот головой. — Я в порядке.       — Нет, Шаст. Это неправда.       Вместо того, чтобы спорить или язвить, как обычно было, Антон просто опускает голову. Локтями упирается в колени, лицом — в ладони.       — Они переживают не потому, что ты слабый. Они переживают потому, что они твои друзья. Потому что неважно, как силен человек, если ты его любишь, ты не хочешь, чтобы он страдал ни минуту.       — Арс…       — Даже я не понимаю, как с тобой говорить в последнее время, — признается Арсений, оглаживая взглядом сгорбившуюся фигуру. — И мне страшно. Даже не хочу знать, каково им там.       Сердце бьется в груди от честности. Антон протягивает одну руку. Арсений дрожащими пальцами включает микрофон обратно. Протягивает телефон, вкладывая его в широкую ладонь. На секунду задерживает свои пальцы на чужих.       — Да? — хрипло спрашивает Антон, лицо все еще упирается в руку, словно закрываясь от мира.       — Господи, Шаст, как ты? — слышит Арсений женский мягкий голос, полный переживания.       От интонации незнакомой ему еще Лизы раскалывается сердце. Больше Арсений не слышит ничего, лишь невнятный шум, который не получается собрать в слова. Антон не говорит больше ни слова. Просто слушает, крепко прижимая телефон к уху. Арсений отходит к другому концу номера, садясь на край кровати. Чтобы не мешать. Дать места.       Появляется второй, мужской голос, слова не различить совсем, но он тоже звучит ласково и участливо. Арсений сжимает руки, наблюдая за картиной перед ним. Это на самом деле душераздирающее зрелище. В полной тишине слышен лишь отдаленный голос из трубки.       А Антон плачет. Тихо так, совсем молчаливо. Арсений замечает это не сразу, только когда он отнимает и вторую руку от лица.       Это выглядит как самая настоящая картина. Слезы крупными каплями стекают по его вытянутому лицу, капая с подбородка на колени. У него обычное, безучастное выражение лица, и все же слезы говорят сами за себя. Кричат почти что.       В полной тишине. Арсений уверен, что его стучащее сердце слышно и Антону. Он прикрывает глаза, стараясь запомнить момент. Момент, полный чего-то большего, чем просто эмоции. Арсений уверен, что этот вечер не забудет никогда. Конкретно этот кадр перед глазами.

***

      Перелет выходит жутко выматывающим. Арсению кажется, что у него нет сил вообще. Никаких. Словно бы сон (паршивый, прерывистый) перед утром отлета не дал ничего. Наверное, так и есть. Ни он, ни Антон не спят весь полет. Но и не разговаривают. Тот стал куда холоднее с Арсением, и это жутко напрягает и расстраивает.       Это наказание? Арсений сделал что-то не так? Или все это было настоящим лишь там, в тысячах километров от Москвы? На эти вопросы ответов у него нет. А тот, у кого они есть, молчит. И не смотрит даже на него.       Арсений решает молчать тоже. Шок от произошедшего все еще не прошел. И он решает повременить с этим. Пока что, как минимум. Может быть, они больше и не увидятся. Все может быть. Арсений это понял за две недели с лишним вне дома. Арсений слишком многое понял за это время.       И про себя. И про Антона. И про окружающую их реальность.       В редакцию они едут тоже молча. Таксист, к счастью, попадается молчаливый. Радостная музыка из радио оседает в горле пеплом. Арсений не может откашляться от этого чувства никак.       Стас, увидев их, кажется, выдыхает так сильно, что еле стоит на ногах после этого. Он обнимает Арсения, потом обнимает Антона и держит того в своих руках так долго, что Антон вырывается с сухим «спасибо». Быть здесь после всего странно. Небольшое дежавю. Словно в этом коридоре всего два десятка дней назад был другой Арсений. И вокруг был немного другой мир.       Или просто тогда Арсений не рассмотрел его так хорошо еще.       Они оставляют сумки в кабинете Антона. Стас все косится на него, словно проверяя, не сошел ли он с ума. Дышит ли вообще. Существует. Даже выходя из кабинета, смотрит до тех пор, пока дверь не закрывается полностью. Арсений его понимает. За Антона переживать сложно. Он сам — сложный. Он не ответит честно на вопрос «как ты?». А если и ответит, то не даст помочь. Легко ударит по руке и будет грызть камни дальше сам.       Все сам. Без сожаления. Без тормозов.       Стас возвращается с двумя людьми. Со светлой невысокой блондинкой, у нее большие-большие глаза и такой светлый взгляд, что не почувствовать себя чуть лучше не выходит. Второй — мужчина. Тоже достаточно невысокий. У него небольшая щетина, шапка на голове почему-то. Суровое выражение лица. Но в глазах так много переживания, что смотреть долго не получается. Хочется отвернуться.       Лиза и Дима. Наверняка они.       Лиза, светлая блондинка со светлыми глазами, обнимает его крепко и немного неожиданно. Они не знакомы. Не видели друг друга вообще никогда. Знает ли она, кто Арсений такой вообще? Ее тонкие женские руки гладят спину, словно бы пытаясь утешить испуганного ребенка.       — Очень приятно познакомиться, Арсений, — шепчет она, ее голос мягкий и полный сочувствия.       Но не противного. Не жалости. А именно сочувствия, которое греет, как теплый плед.       — И мне, — отвечает он, улыбаясь, когда она размыкает объятия.       Дима жмет его руку следующим. Крепко так, с хлопком. Он ничего не говорит. Просто смотрит и кивает. И в этом кивке больше, чем могли бы передать слова. Арсений поворачивает голову. Стас все еще стоит возле двери, опирается о косяк. Лиза стоит возле Антона, смотря на него со слезами на глазах.       Как же много все плачут в последнее время.       Дима кратко обнимает Антона, буквально на пару секунд, но так крепко, что этих секунд хватает, чтобы все передать. Они просто молча кивают друг другу. На Антоне нет лица. Арсению так больно видеть его таким.       Видно, как чужое внимание надломило его броню, как сложно ему сейчас быть ледяным айсбергом. Эмоции, словно потоки сильного ветра, прорываются сквозь бумажную ограду. Лиза обнимает его почти по-матерински. Несмотря на то, что она ниже его, все равно укладывает его голову себе на грудь и гладит кудри.       Мягко так, вкладывая в это столько нежности, что Арсений смотрит на них и не может не почувствовать ком в горле. Антон обхватывает ее в ответ, крепко, даже больно, наверное. Но Лиза этого не замечает. Широкие плечи Антона начинают мелко трястись.       Всхлип, который раздается в кабинете, словно лезвие проходится по Арсению. Он еще этого не слышал. И как же больно становится. Эта боль не дает вздохнуть. Не дает отвести взгляд.       Антон себя отпускает. Впервые за все время. Просто опускает все стены, все преграды. В руках близкого для него человека он дает себе время побыть собой. Побыть уязвимым. Он выглядит в руках Лизы словно моложе. Беззащитнее. Просто голая эмоция горя. Скорби.       Это совершенно невыносимо. И все происходящее сейчас, и все происходившее до. Дима кладет руку на плечо Арсения, многозначительно смотрит. Он не понимает.       А потом Дима подталкивает его вперед, к Антону, а Лиза размыкает руки. Он заменяет ее тут же, в одну секунду. Антон вцепляется в его плечи, прижимая к себе, и продолжает плакать. Не громко, не надрывно, а почти молча, но в этом есть что-то сильное.       Что-то глубокое.       Дверь мягко закрывается, и Арсений понимает, что теперь они одни в кабинете. И он чертовски благодарен людям, которых встретил сегодня впервые. Сердце словно падает в ноги. Он сам не замечает, как слезы текут и по его щекам. Они плачут вдвоем, в руках друг друга, и насколько бы ни было больно сейчас, Арсений знает, что это лечит.       Это не пластырь, а настоящее лекарство. Антон понимает его. Он понимает Антона. Они вместе прошли через травматичный опыт. Они вместе пережили его от и до. Теперь они вместе горюют. Скорбят. И насколько же легче скорбеть, когда знаешь, что не один. Что не только твое сердце ощущается так, словно его и нет в груди. Словно оно разорвалось на атомы.       Арсений знает, рационально понимает, что все его органы на месте. Но внутри болит. Прямо физически больно от мыслей. Внутри все скручивает. Его разум и тело скорбят вместе с его душой.       Антон отрывается от него спустя какое-то время. Арсений и не считал. Это могли быть минуты, а могли быть часы. Он вытирает лицо рукавом толстовки, его зеленые глаза от слез стали еще ярче. Арсений смотрит в них и не отрывает взгляда. Держит его двумя руками за плечи.       — Я знаю, почему ты избегал меня эти дни, Шаст, — шепчет Арсений, потому что он только что это понял.       И это логично для Антона. И это такой простой ответ на сложный вопрос. И так хочется его треснуть. Вместо этого Арсений оглаживает чужое лицо.       — Арс… — просит Антон остановиться, качает головой, но поздно.       Арсений все решил.       — Я узнал тебя за все это время, может, и не полностью. Но все же узнал. И мне хватает этого, чтобы понять, как ты воспринимаешь все вокруг себя.       Антон прикрывает глаза. Его ресницы мокрые от слез, тень от них падает на щеки.       — Ты наказываешь себя, — шепчет Арсений, и эта мысль кажется теперь еще более логичной, лежащей на поверхности. — Ты не позволяешь себе ничего, потому что думаешь, что виноват.       — Это не так.       — Это так, — качает Арсений головой. — Ты специально не даешь себе спать. Ты травмируешь пальцы рук неосознанно, но делаешь это не только при стрессе, но и в наказание. Ты заставляешь себя видеть и делать то, чего не хочешь. И даже если этого можно избежать, ты не бежишь.       Антон дышать начинает чаще, и Арсений понимает, что попадает в самую точку. Он пытается отвернуться, но Арсений лишь крепче сжимает руки на его плечах.       — Ты не даешь другим страдать, ты ограждаешь их от боли. И берешь ее на себя. Ты резко стал холоден ко мне, потому что решил, что не заслуживаешь ни капли тепла после того, как не спас Сашу. Но он умер до того, как мы узнали, что он существует. Ты сделал все, что мог. И все, что не мог, сделал тоже. И ты, как никто другой, заслуживаешь счастья. Я бы хотел, чтобы и ты понял это. И твоя голова была бы за тебя.       Он гладит пальцем чужую щеку, влага на ней как доказательство правоты его слов.       — Я бесконечно восхищен тобой. И хочу быть рядом, если ты этого хочешь тоже.       — Я ужасный человек, Арс, — шепчет Антон, открывая глаза и смотря пристально-пристально. — Я не смогу бросить это. Я не смогу перестать искать худшее в этой стране. Я не смогу перестать лететь на огонь, понимаешь? Это и есть я.       — Ты куда большее, чем твои тексты. И это не худшее. Твой талант не в этом. А в том, чтобы везде видеть что-то хорошее. Даже если ты этого не осознаешь.       Антон выдыхает тяжко, прижимается своим лбом ко лбу Арсения.       — Я никогда не смогу полностью посвятить свою жизнь себе. Я буду несчастен. Я не смогу быть полностью твоим никогда, ты понимаешь? Мне плохо, когда я там. Когда пишу что-то, что выворачивает меня наизнанку. Но не делать этого я не могу - мне тоже становится плохо. Даже хуже. И я знаю, что я должен это делать. Себе. Всем остальным. Я больше ничего не умею, Арс. Ничего. Я не умею любить. Я не умею заботиться. Я умею только превращать свою боль в буквы. И я не хочу обрекать тебя на это.       — Ты не вещь, чтобы быть в моей собственности. То, что ты говоришь, и делает тебя — тобой. И делает тебя тем, в кого я влюбился.       Вот он и сказал слово на «в». Необдуманно. Но не забрать уже. Да и он не жалеет.       — Это серьезное заявление, — шепчет Антон, в его голосе удивление.       Арсений мягко прижимается к его губам своими. Лишь на секунду.       — А я — серьезный человек.       Антон усмехается скорее горько, чужую улыбку Арсений чувствует своими же губами. По коже бегут мурашки.       Поцелуй выходит совсем не таким, какие были до этого. Он полон грусти, полон чего-то тяжелого, не выражаемого словами. И он дает освободиться хоть немного, скинуть несколько килограммов вины и горя.       Это будет долгий процесс. Это будет долгий путь. Но Арсений уверен, что у него все равно есть конец, даже если вся дорога до него ухабистая. Что-то поменялось в нем за эту поездку. Жизнь поменялась точно.       И даже если весна никогда не наступит в его душе, он всегда будет ее ждать. И он надеется, что не один.