To Make It Better

Гарри любил магию. Чертовски ее любил. Магия изменила его жизнь и дала цель. До того, как он понял, что магия реальна, все «несчастные случаи» списывались на то, что он был странным, на его причудливость. Точь-в-точь как отец, сказала тетя Петуния. Все те случаи, когда его волосы отказывались слушаться, когда он появлялся на крыше школы, или когда внезапно пол, который он должен был мыть, был безупречно чистым еще до того, как он начал, чашки не разбивались при падении, а синяки и порезы заживали быстрее, чем «обычно». Это все из-за того, что он был уродом. И во всем виноват Поттер. Он даже не знал имени своего отца до Хогвартса. Они никогда не говорили. Или его собственное имя. Гарри узнал свое имя только когда начал ходить в школу. Нет, все, о чем они говорили — кричали — о его ненормальном отце и ненормальной матери и о том, как они застряли с их ненормальным сыном. И Гарри им поверил. Как он мог не поверить? С ним действительно происходили странные вещи, и ему больше некому было сказать, что он не урод. Так что, возможно, так оно и было. В этом был смысл. До письма из Хогвартса. До Хагрида. Потом жизнь изменилась. Он не был уродом. Он был волшебником. Гарри обладал магией. И ему это нравилось. — Гарри! Драко! — он услышал, как Джеймс крикнул из гостиной, он выполнил свое обещание и вернулся. Гарри любил магию, но, черт возьми, он хотел, чтобы у магии было поменьше пределов. Пределов, которые не позволили бы ему быть там, где он был. Он все еще был в шоке от того, что услышал голос отца, узнал, что тот жив. Иногда Гарри был благодарен за предоставленный шанс встретиться с отцом, снова увидеть Сириуса и Ремуса. Встретиться с мамой и снова побыть в компании Фреда. Он не хотел быть неблагодарным за это. Но знал, что это не должно быть возможно. И он хотел, чтобы у него был выбор сказать «нет». Гарри любил магию. Но часто казалось, что магия не отвечает взаимностью. Он снова посмотрел на фотографии. Женщина и ребенок улыбались, входя в книжный магазин. Рыжие волосы маленькой девочки были такими же растрепанными, как и у ее мамы. Какого черта другой Гарри преследовал Гермиону? И ее дочь… Дочь Рона? Что, черт возьми, происходит? И где Рон? — Гарри? — повторил Джеймс, на этот раз громче. — Дерьмо, — он махнул рукой, вложил все фотографии обратно в конверт и спрятал их под кроватью, прежде чем встать и выйти за дверь, все еще в пижаме. — Дыши, просто дыши, — шептал Гарри сам себе, спускаясь по лестнице. — Ты гриффиндорец, будь храбрым. Это всего лишь твой покойный отец и его муж, покойный брат Сириуса. Ты убил Волдеморта, ты можешь разобраться с какой-нибудь семейной драмой, — пробормотал он, спускаясь вниз. Когда Гарри достигает подножия лестницы, он останавливается, вместо того чтобы войти в комнату и заявить о своем присутствии. Джеймс Поттер был прямо там. У него перехватило дыхание, как будто ударили в живот. Последние несколько раз, когда Гарри видел Джеймса, были другими. Первый раз был слишком напряженным и неожиданным. На Гриммо он был слишком эмоционален — злился и срывался. За день до этого он тонул, не в силах пошевелиться. Но этот раз был непохож на другие. Он ожидал этого. Он чувствовал себя в некотором роде нормально. У него было время полностью прочувствовать. И, Мерлин, он чувствовал. Джеймс расхаживал по гостиной, что-то бормоча себе под нос, прижав одну руку ко рту и грызя ногти. Гарри не мог пошевелиться. Он застыл, наблюдая за человеком, который дал ему жизнь, ища что-то и не в силах это найти. Когда Гарри повернул голову, он обнаружил, что Регулус наблюдает за ним, его серые глаза были обеспокоены, а между бровями залегла легкая морщинка. Регулус открыл рот, но Гарри быстро покачал головой. Ему нужна была еще секунда, всего лишь одно мгновение перед тем, как он встретится с ними лицом к лицу. Мужчина кивнул и ничего не сказал, только подошел к Джеймсу, взял его руку и поднес к своим губам, целуя и бормоча слова, которые Гарри не мог расслышать. Гарри взял палочку и наложил тонкое заглушающее заклинание, не желая будить Драко, зная, что ему нужен отдых после того, как он был ответственен за него накануне. Джеймс внезапно выпрямил спину и обернулся, вероятно, почувствовав магию и увидев Гарри у подножия лестницы. — Еще рано, — сказал Гарри и тут же проклял свой глупый мозг. Отличное начало. — Я имею в виду… доброе утро. Джеймс продолжал смотреть, широко раскрыв глаза. У его отца был мягкий вид, но в то же время какой-то расстроенный, как будто он не спал несколько дней, волосы были еще хуже, чем у Гарри, и торчали во все стороны. Мантия была помята, и Гарри мог поспорить, что Джеймс не менял ее со вчерашнего дня. — Уже семь. Гарри кивнул, не зная, как продолжить. Регулус усмехнулся: — Извини, что ворвались так рано, Гарри. Джеймс попытался сбежать в полночь, а потом снова, как только взошло солнце, я не смог больше держать его взаперти, — в его голосе не было особого извинения, но Гарри понял. Его сердце сжалось при мысли о Джеймсе, которому не терпелось вернуться и проведать сына. Гарри, черт возьми, так этому завидовал. Как мог другой Гарри так сильно обижаться на своего отца? Джеймс все больше и больше походил на того родителя, о котором мечтал Гарри. Его любовь и беспокойство за сына были приятны. Этого было невозможно скрыть. Даже его магия ощущалась так. Магия Джеймса была теплой и сочилась любовью, преданностью, привязанностью и страстью. Запятнанная беспокойством и страхом. Она была почти слишком горячей. Если бы не легкий ветерок, исходящий от собственной магии Регулуса, Гарри, возможно, почувствовал бы, что это уже чересчур. Но их магии были переплетены, помогая друг другу сохранять равновесие. Не слишком холодно, не слишком жарко. Не удушающе, но и не отстраненно. — Все в порядке. Драко все еще спит, — сказал Гарри, проходя в комнату, ближе к отцу, игнорируя натянутые нервы, просящие вернуться наверх и спрятаться в комнате Драко, чтобы он вообще никуда не уходил. Вернуться на двадцать минут назад, когда он не видел фотографий Гермионы — и ее чертовой рыжеволосой дочери, какого хрена — и не был лицом к лицу со своими отцами. Папа и Регулус. Джеймс и Регулус. Глаза Джеймса следили за каждым его движением, блестя от непролитых слез. Гарри чувствовал себя невероятно неловко. Это был не первый раз с тех пор, как он проснулся в этой вселенной, когда он почувствовал, что кожа не принадлежит ему. Что было нелепо, поскольку его кожа была единственной вещью, которая принадлежала ему. Его тело не изменилось, в то время как изменилась вся вселенная. У него все еще был не очень заметный шрам на лице. Он все еще был слишком худым и полным чего-то темного. Гарри не мог толком объяснить, что это было, но он чувствовал это всякий раз, когда смотрелся в зеркало. Гарри выглядел так, словно прошел через войну. Не только из-за шрамов и недостатка веса, нет. Это выражалось в том, как он двигался и держался, в том, как плечи не опускались, и в том, как глаза бегали по сторонам с выражением угрозы. Он держался как солдат. Что не имело никакого смысла, потому что Гарри в этом мире никогда не воевал. Он никогда не умирал, никогда не убивал. Это тело принадлежало ему, в нем отражалась вся его жизнь. И это никак не вязалось с другим Гарри. Гарри чувствовал себя самозванцем. И он был им. — Ты выглядишь лучше, — сказал Регулус, прислонившись к Джеймсу и разглядывая его. Гарри подумал, смогли бы они увидеть разницу, если бы посмотрели на него и задались вопросом, откуда взялись шрамы, когда он стал таким худым. Заметили ли они это? — Держу пари, это лучше, чем впасть в кататонию на диване, — рассмеялся Гарри самоуничижительным тоном. Джеймс вздрогнул и отвел взгляд, но Регулус продолжал наблюдать за ним. — Да, действительно, лучше. Извини, что ворвались вчера… — начал Регулус, но вскоре был прерван Джеймсом. — Ты другой. Ты еще не велел нам уйти. Ты не оскорблял ни Реджа, ни меня. Гарри, ты еще даже не насмехался над нами. Ты… квартира. Ты просто махнул на нее рукой. В конце концов, ты просто переехал к Драко. Я не… я не могу в этом разобраться. Твое поведение последние пару недель, теперь это, — выпалил Джеймс, тяжело дыша. Он нервничал. Гарри заметил. Это было видно по тому, как его руки безостановочно двигались, а сам он не мог устоять на месте. Джеймс чертовски нервничал. Гарри понятия не имел, что делать. Он был прав, поведение Гарри было другим, выбор не соответствовал тому, кем он должен был быть. Гарри хотел что-то сказать, найти объяснение, которое имело бы смысл. Но ему пришлось бы так много лгать. Его рот несколько раз открывался и закрывался, но он не издал ни звука. Он не был их сыном. Он не заслуживал их беспокойства. Это была не его жизнь, не его семья. Гарри крал это у самого себя, и это было нечестно по отношению к Джеймсу или Регулусу. К Невиллу или Сириусу, к Ремусу. Но он не мог сказать правду, не так ли? Было бы так лучше? — Но это не имеет значения, — внезапно сказал Джеймс. — Мне все равно. Мне не нужно знать причину. Ты мой сын. Если я тебе понадоблюсь, я здесь. Мы здесь. Несмотря на все, что произошло, если ты позовешь меня, я приду. Я выслушаю. Всегда. Несмотря ни на что, — а затем он пересек гостиную и обнял Гарри. Ох. Он обнял Гарри. Гарри обнимал его отец. Он не пошевелился, не обнял Джеймса. Блять, Гарри почти не дышал в течение долгого времени. Он не знал, что делать. Его не очень часто обнимали. А это был Джеймс Поттер. Человек, который умер за него. Его отец. Он помнит объятия Джеймса накануне, как он плакал на плече Гарри, увидев своего сына разбитым на диване. Но на этот раз все было по-другому. На этот раз Гарри мог в полной мере насладиться этим. В отличие от вчерашнего дня, когда он пытался запомнить и запечатлеть это ощущение в своем сознании, сейчас он мог просто наслаждаться. Джеймс выбирал Гарри. Несмотря на их прошлое, на то, как другой Гарри относился к нему и семье, он решил оставить все как есть, потому что его сыну было больно. Он отказался от своей гордости и гнева и отложил их в сторону, чтобы быть рядом с Гарри. Блять, это больно. Люди часто использовали Гарри в своих корыстных целях, отпуская его, когда он больше не удовлетворял их потребностям. Но Джеймс выбрал Гарри, даже несмотря на то, что был шанс, что все это было уловкой другого Гарри, даже несмотря на то, что он был зол и обижен. Поэтому Гарри обнял его в ответ. Он обнял отца за талию и положил голову ему на плечо. От папы пахло смесью специй. Гарри никогда не думал, что узнает, как пахнет Джеймс, никогда не задавался этим вопросом. Но теперь он знал. Специи. Тепло и по-домашнему уютно. Не то чтобы у Гарри был дом. Но он подумал, что именно так дом и должен пахнуть. Гарри не знал, когда начал плакать. Он осознал это только тогда, когда рыдания стали громкими, а легкие с трудом наполнялись. — Черт. Извини, — Гарри замолчал, разрывая объятия. Мгновенно заскучав по теплу. Но Джеймс не дал ему уйти. Он выглядел почти испуганным, что отпустит Гарри. Гарри задумался, сколько времени прошло с тех пор, как сын обнимал его в ответ, как давно он не мог утешить своего сына. Руки Джеймса коснулись щек Гарри, и он встретился с ним взглядом. Так много людей говорили о зеленых глазах Гарри, таких же, как у Лили, но Гарри всегда интересовали глаза его отца. И теперь их взгляд был прикован к нему. Теплый и встревоженный. — Не смей извиняться. Не за то, что плакал, Гарри, — выдохнул Джеймс, его голос был таким твердым, что Гарри не оставалось места для сомнений в его словах. — Мерлин, Джеймс, дай мальчику отдышаться, — усмехнулся Регулус, качая головой и наливая обоим мужчинам по чашке чая. — Вот, выпей чашечку чая. Гарри даже не видел, как мужчина выходил из комнаты, не говоря уже о том, как ему удалось приготовить чай. Неужели он так долго обнимал Джеймса? Мать твою, это слегка унизительно. Он почувствовал, как его щеки покраснели при этой мысли. — Спасибо, — пробормотал он, беря чашку и делая глоток, морщась от жжения на языке. — Спасибо, любимый, — сказал Джеймс с улыбкой, и если бы Гарри уже не покраснел, он бы определенно покраснел сейчас. Насколько неловко было видеть, как люди любят друг друга? Особенно когда одним из них был твой отец. И, ну, другой тоже был в некотором роде твоим отцом, просто в другой временной шкале. Мерлин и Моргана, его жизнь испорчена. — Почему бы нам не присесть, а? — предложил Джеймс, переводя взгляд с Регулуса на Гарри, нахмурив брови и подняв руку, чтобы почесать шею. Он выглядел таким же неловким, как и Гарри. — О, хм, да. Конечно. Диван действительно удобный. Я знаю, так как провел на нем большую часть вчерашнего дня. Гарри Поттер одобрил, — Гарри натянуто хихикнул, указывая на диван и предпочитая вместо этого сесть в кресло. Регулус фыркнул, но быстро взял себя в руки. Джеймс выглядел слегка потрясенным, хотя в конце концов попытался усмехнуться. Магия была исключительной. Гарри это нравилось. Но он действительно хотел бы, чтобы существовало заклинание или проклятие, которые могли бы убрать странность из ситуации. Конечно, он не знал, что сказать. Казалось, Джеймс и Регулус были в равной степени не в ладах. Они просто сидели там почти две минуты — Гарри подсчитал в уме, ужасаясь тому, как долго могут длиться 120 секунд, — пока не услышал доносящийся с лестницы шум. Все трое с нетерпением посмотрели на Драко, который все еще был в пижаме и выглядел так, словно только что встал с постели, светлые волосы были в беспорядке. Почти кудрявые. Левая сторона лица была красной и в пятнах, вероятно, от его любимой подушки. Драко был босиком, что по какой-то неизвестной причине заставило Гарри учащенно дышать. Было странно интимно видеть Драко Малфоя босиком. — О, — произнес Драко хриплым голосом, а глаза расширились при виде их в своей гостиной. Джеймс слишком довольно улыбнулся. — Я же сказал, что приду сегодня. Гарри пришлось спрятать улыбку, как раз в тот момент, когда лицо Драко покраснело еще больше, и блондин взорвался. Малфой выглядел разъяренным, его взгляд метался между тремя мужчинами, прежде чем остановиться на Джеймсе, а затем он взорвался: — Ну конечно! Ради всего святого, Джеймс. Еще даже нет восьми. Неужели родители никогда не учили тебя манерам? Что за херня? — крикнул Драко, и Гарри фыркнул, пряча ухмылку за чашкой чая, в то время как Малфой закатил то, что можно было назвать только истерикой. — О, это просто нелепо. Я сказал Барти. Я же сказал. Я так и знал. Черт возьми. Я даже не завтракал. Гарри тоже. Честно говоря, у меня нет слов. Вы, Поттеры, просто смешны. Акцент Драко был особенно аристократическим, когда он говорил, вздернув нос и напомнив Гарри маленького ребенка, с которым он ходил в школу, кричащего из-за того, что его поцарапал гиппогриф. Гарри не был уверен, что и думать об этом. Было интригующе видеть, как человек, которого он привык считать таким спокойным и уравновешенным, выходит из себя настолько, что становится похожим на самого себя в юности. — Ты смеешься, Гарри? Думаешь, я веду себя смешно, да? — вскинулся Драко. Гарри ухмыльнулся, чувствуя себя лучше, чем когда-либо за последние недели. — Совсем чуть-чуть. На самом деле это даже не считается. Ты закончил? — спросил он, искренне пытаясь сдержать смех при виде раздраженного выражения на лице Малфоя. — Вот, выпей чаю и присаживайся. Гарри предложил свою чашку чая и указал на стул рядом с собой. Драко фыркнул и довольно решительно забрал чашку у него из рук. Мерлин, Драко действительно не жаворонок, подумал Гарри. Он еще не видел его таким обеспокоенным, по крайней мере, в этой вселенной. У Гарри сложилось впечатление, что этот Драко был невероятно уравновешенным. Очевидно, не по утрам. — Твои волосы выглядят дерьмово, — пробормотал Драко, пристально глядя на голову Гарри. Гарри слышал, как Джеймс и Регулус перешептывались на заднем плане, но он видел только Драко. Он усмехнулся и попытался поправить прическу, заведомо зная, что это бесполезно. Гарри провел пальцами по беспорядку, поморщился, когда потянул в нескольких разных местах, и быстро сдался. Когда он снова посмотрел на Джеймса, мужчина смотрел на него в замешательстве, с диким выражением в глазах, подергивая ногой. — Что это за шрам? Когда ты получил его, Гарри? — воскликнул Джеймс, наклоняясь к Гарри, и его глаза полезли на лоб. О, блять. О, это пиздец. — Я… что? — сказал Гарри себе под нос, садясь и глядя на Джеймса, чье лицо было напряженным. Сердце Гарри бешено колотилось в груди, пульс подскочил до небес. Нет. НЕТ. Этого не должно было случиться. Не сейчас. Гарри в отчаянии посмотрел на Драко, который, похоже, теперь гораздо больше проснулся. — Шрам у тебя на лбу. Как будто удар молнии. Когда ты его заработал? Как? — голос Джеймса напомнил Гарри о том, что этот человек был аврором. Таким же тоном Гарри задавал вопросы. Но он был мягче, почти как тогда, когда Гарри пришлось спросить Тедди о его особом типе непослушания, который часто включал в себя раздевание и каким-то образом исчезновение одежды. Он казался… родительским. Он не мог сказать, что получил шрам, когда Волдеморт пытался убить его. Сразу после убийства его мамы и папы. Потому что этого не произошло. Не здесь. У него не должно было быть остатков Крестража на лице. Он также не должен быть травмирован, ему не должны сниться военные кошмары, Гарри не должен половину времени вести себя как солдат. У сына Джеймса ничего этого не было. А Гарри не был его сыном. Он был самозванцем. Сломленным. Но он не мог этого сказать. Гарри не мог сказать правду. Он не мог сказать Джеймсу, что на самом деле не был его дерьмовым сыном, что он просто крал его жизнь. Он не мог признаться, что они его не воспитывали, что он даже никогда раньше не встречал Регулуса. Потому что Регулус был мертв. Совсем как Джеймс. И Лили. И Сириус. И Ремус. Все были мертвы. На войне, которой, черт возьми, не существовало. Потому что жизнь Гарри была ложью, историей, которая больше не была реальной. Жизнь, которая не была реальной. Ничего из этого больше не было. Его боль была основана на вещах, которые знал только он, на смертях, которых никогда не было. О жизнях, которые никогда не были отняты. Его вина состояла из воспоминаний, которые были только у него. Он скучал по людям, которые никогда не умирали, но которых он потерял так же, как и они. Гарри пожал плечами, не глядя на Джеймса. — Глупая драка. Был заколдован. Рана недостаточно зажила. Регулус закрыл глаза и медленно выдохнул, в то время как Джеймс громко усмехнулся. — Блять, не ври. Ты ужасный лжец, Гарри Джеймс. — Язык, — пробормотал Регулус. — Нахер твой язык, — проворчал Джеймс, многозначительно посмотрев на Регулуса и повернувшись к Гарри. — Твой шрам, Гарри. Как, блять, ты его получил? Регулус вздохнул, явно раздраженный, его голос прозвучал резко. — Честно, Джеймс? Тебе обязательно это делать? — Наш сын болен. Он явно недоедает, находится в депрессии, и у него множество шрамов на теле. Включая темную отметину у него на лбу, Регулус. Так что да, это, черт возьми, обязательно, — Джеймс выругался, яростно проводя руками по своим и без того растрепанным волосам. «Темную? Откуда он знает, что шрам темный?» — подумал Гарри, его дыхание становилось все более затрудненным и тяжелым. Он аврор, он, вероятно, может это почувствовать. Гарри знает, потому что его, по крайней мере, этому учили, когда он сам учился в академии авроров. — Я вижу, что наш сын болен. Поверь мне, вижу, но ты здесь не для того, чтобы допрашивать его, — огрызнулся Регулус в ответ, его челюсть напряглась, а глаза потемнели. Джеймс покачал головой, смиренно закрывая глаза. — Я не допрашиваю! Я просто… Я волнуюсь. Гарри, почему у тебя на лбу темный шрам? Пожалуйста, не ври. Гарри крепко сжал кулаки, позволяя ногтям глубоко впиться в кожу, вдыхая боль, изо всех сил стараясь игнорировать кричащие в его голове голоса. До сих пор они были так спокойны. Он все еще не оправился от вчерашнего дня. Теперь голоса были громкими. — Тогда не спрашивай. Я не хочу говорить об этом. Ты сказал, что тебе не нужно знать причину, что тебе все равно. Что ты рядом. Уже передумал? — Гарри усмехнулся, вонзая ногти еще глубже, чувствуя, как они впиваются в кожу его ладони. Этого слишком много. Что он должен был делать? Голоса в голове кричали. Как он мог даже попытаться занять место другого Гарри? Забрать его жизнь? Нет. Он этого не заслуживает. Все эти смерти были по его вине. Лили, забирай Гарри и уходи! Это он! Уходи! Беги! Я задержу его! Только не Гарри! Только не Гарри! Пожалуйста, я сделаю все, что угодно! Это мой сын. Это мой мальчик. Мой мальчик. Давай, ты можешь сделать что-нибудь получше! СИРИУС! СИРИУС! Ты ничего не можешь поделать, Гарри. Нет, Гарри этого не заслужил. Его боль принадлежала ему, независимо от того, были ли возвращены эти жизни или нет. Это все еще был его крест. Люди все равно умирали, в этой жизни или в другой. — Нет. Ты прав. Но если ты… если ты захочешь рассказать мне, что бы это ни было, я выслушаю, — предлагает Джеймс, его плечи расслабляются, а взгляд становится теплым. Гарри разжимает кулаки, стараясь не вздрогнуть от боли, и кивает Джеймсу. — Хорошо. Может быть, когда-нибудь. Регулус внезапно встал, коснувшись плеча Джеймса, как бы говоря, что ему следует оставаться на месте. Затем он подошел к Гарри, который не знал, должен ли он убежать или не двигаться. Регулус Блэк обладал определенной силой, своего рода пугающим присутствием, которое требовало полного внимания. Глядя на стоявшего перед ним человека, Гарри видел различия между ним и Сириусом. Крестный относился к нему мягче, что внушало больше доверия и утешения, в то время как Регулус заставлял незаметно обращать на него внимание. Он мог исчезнуть, если бы захотел, в то время как Сириуса замечали, независимо от того, хотел он этого или нет. Сириус был громким во многих отношениях, громким был не только голос, но его громкость никогда не лишала комфорта. Регулус был тихим, но не менее могущественным. Гарри заметил, как люди боятся его, даже если тот не произносит ни слова. Он не мог представить этого человека любящим отцом. Но потом он вспомнил, как накануне опустился на колени перед Гарри и успокоил его так, как даже Драко не смог бы этого сделать. То, как он смотрел на Гарри с пониманием, а не с жалостью. То, как он с благоговением прикасался к Гарри. С любовью. Регулус снова опустился на колени, почти как раньше, прямо перед креслом Гарри, его взгляд стал мягче, утратив остроту. — Ты снова изменился. Я не знаю почему, точно так же, как я до сих пор не знаю, почему ты изменился в первый раз. Я знаю, что ты не… Сочувствовал мне, как когда-то. Это нормально, я бы никогда не стал принуждать тебя, и ты, возможно, больше не считаешь меня своим отцом, но ты всегда будешь моим сыном, — голос Регулуса на секунду дрогнул, а зрение Гарри затуманилось от слез. — Я не знаю, что с тобой случилось, но что-то случилось. Что-то плохое. Я знаю, когда моему сыну больно, а тебе больно уже много лет, но сейчас все по-другому. Это та боль, которая… Я боюсь, что она может сломать тебя. Гарри попытался протестующе покачать головой, попытался опровергнуть эти утверждения. — Все в порядке, Гарри. Это нормально — чувствовать себя разбитым, как будто какая-то часть тебя дала трещину. Это не делает тебя сломленным безвозвратно. Ты можешь исцелиться. Не забывай, насколько ты силен, даже несмотря на боль, несмотря на пытающийся утянуть тебя вниз вес. Ты сильнее всего этого, даже если ты так не думаешь. Ты Поттер. И немного Эванс. И Блэк. Это есть в тебе. Я знаю. Принимай это по одному дню за раз. Не дави. Не беги. Будь в этом слизеринцем. Из глаз Гарри текли слезы, затуманивая зрение. Он не сдвинулся ни на дюйм. Он просто наблюдал, как Регулус поднимается на ноги, наблюдал, как мужчина смотрит на него, как произносит слова, которые Гарри запомнит на всю жизнь. Мерлин, как он завидовал другому Гарри, той привилегии, которая у него была. Его вырастили двое мужчин, которые так явно любили его, как будто он был причиной того, что они были живы. Благоговению, которого Гарри никогда не видел. Ни от Молли, ни от Артура. Даже от Сириуса, хотя знал, что они все его любили. Он знал. Но это была не та привязанность, которую проявлял Регулус. Это была привязанность, которую испытываешь, воспитывая кого-то в течение многих лет, зная его внутренний мир. Блять, как бы Гарри хотел, чтобы он был тем, кому была посвящена эта любовь. Но это не так. И он чувствовал себя невероятно виноватым из-за того, что украл это у другого Гарри. Он ничуть не изменился. Потому что он был не тем Гарри, за которого они его принимали. Как он мог просто добровольно принять их любовь, когда она принадлежала не ему? Принадлежала. Не было никакого другого Гарри. Он продолжал пренебрегать этим в своем сознании, снова и снова. Он не менялся местами. Другой Гарри не жил не своей жизнью, другой жизни не было. Он был другим Гарри. У него просто не было своих воспоминаний. Но тогда это делало его кем-то другим, верно? Если бы у него был другой набор воспоминаний? О временной шкале, которой больше не существовало. Как он вообще мог им сказать? Как Гарри мог когда-либо посмотреть на Регулуса и Джеймса и объяснить, что их сын никогда не вернется, что они застряли с этой сломанной версией его, версией, которая их не знала? Он не был Блэком. Или Эванс. Или Поттером. Он был просто Гарри. Его никто не воспитывал. Гарри приподнялся. — Я не думаю, что смогу, — прошептал Гарри, испугавшись, что слова прозвучат слишком громко, а если бы они были слишком громкими, то стали бы слишком реальными. Регулус наблюдал за ним, подняв руку и взяв дрожащую ладонь Гарри в свою, не глядя ни на кровь на ней, ни на следы от ногтей. Хотя тогда Гарри был уверен, что сможет. — Что ты не сможешь? — Быть сильным, — выдохнул Гарри, закрыл глаза, когда произносил эти слова, его сердце болело. — Я так, так устал. Я чертовски стараюсь. Клянусь. Но я просто не могу. Я просто хочу, чтобы это прекратилось. Я никогда так не уставал, как будто… Я никогда не смогу быть цельным. Я пытаюсь, но у меня постоянно что-то не получается, и я так сильно хочу перестать терпеть неудачи. Гарри не знал, что он ожидал увидеть, когда открыл глаза, но точно не плачущего Регулуса. Его лицо покрылось красными пятнами, а глаза блестели от слез, катившихся по острым скулам. Но Гарри ранили не слезы, нет, ранила боль в серых глазах, таких открытых и нежных. — Тогда ты уже преуспеваешь в этом. Ты пытаешься. Это все, что для этого требуется. Когда дело доходит до исцеления, неудачи не бывает. Неважно, насколько это тяжело и насколько изматывающим это может быть, сам факт того, что ты пытаешься, означает, что ты на пути к цели. И я буду рядом. Джеймс будет рядом. Драко будет рядом. Невилл будет рядом. Твоя мама будет с тобой. У тебя есть люди на твоей стороне. Подожди. Не уходи ко дну. Ты добьешься своего, просто продолжай идти. После этого Гарри ничего не мог сказать. Не было слов, которые могли бы передать то, что он чувствовал, ту тяжесть, которая свалилась с него. Если бы Гарри мог, он бы вытатуировал эти слова у себя на коже, просто чтобы никогда не забывать, чтобы он мог читать их каждый раз, когда смотрит на себя. Подожди. Не уходи ко дну. Ты добьешься своего, просто продолжай идти. Гарри любил магию. Простое счастье, которое она всегда приносила ему, чудо. Чувство сопричастности, как будто он нашел свое место в этом мире. И слова Регулуса были немного похожи на волшебство, как бальзам на душу, успокаивающие и поднимающие настроение. — Хорошо. Да. Мне нравится, — сказал Гарри с легкой улыбкой на губах. — Можно? — спросил Регулус через секунду, кивая на окровавленную руку Гарри в своей. Гарри покраснел под этим пристальным взглядом, хотя Регулус, похоже, не осуждал его. — О, да. Легким взмахом его палочки, парой пробормотанных слов раны закрылись, а кровь исчезла. Остались только старые шрамы от всех тех разов, когда Гарри отказывался залечивать раны магией. Регулус нахмурился, но ничего не сказал. Он просто улыбнулся Гарри и встал, возвращаясь к Джеймсу. — Можем мы поговорить минутку наедине, Гарри? Если ты не против. Ты можешь сказать «нет», или мы можем поговорить в другой раз. Это твой выбор, только твой, — спросил Джеймс низким и почти неуверенным голосом. Как будто он боялся задать вопрос, он заламывал руки, а взгляд убегал от Гарри. Хотел ли он поговорить со своим отцом? Он знал, что хочет. Вопрос заключался в том, сможет ли он с этим справиться. Гарри встал и кивнул. — Конечно. То есть, да. Если, если ты захочешь. Блять. Да, — Гарри оглянулся на Драко, впервые за долгое время наблюдая за блондином широко раскрытыми от смущения глазами, замечая, насколько более бодрым стал его сосед. Драко просто ободряюще улыбнулся и кивнул. — Тогда ладно, конечно. Ладно, — сказал Джеймс, тоже вставая. Ни один из них не пошевелился, просто наблюдая друг за другом. — О, черт возьми. Мы с Реджем будем на кухне. Мерлин, с Поттерами очень трудно, — проворчал Драко, вставая и выходя из комнаты с Регулусом на хвосте. Гарри неловко кашлянул, не зная, что сказать. Не он напрашивался на разговор. А Джеймс. Он должен заговорить первым, верно? Гарри посмотрел на него, ожидая, что тот начнет. — Я присяду, — сказал Джеймс, поднимая руку, чтобы почесать затылок. — О, да, я тоже, — они оба сели, Джеймс на диван, а Гарри на кресло, снова друг напротив друга. Прошло некоторое время, чтобы Джеймс посмотрел на него, но когда он это сделал, из легких Гарри вышел весь воздух. Вся неловкость Джеймса исчезла, и в нем осталась только боль. Гарри никогда по-настоящему не задумывался о том, каково это было для Джеймса. Он вырастил своего сына, любил его и отдал все, только для того, чтобы сын отвернулся от него, открыто ненавидел в течение многих лет, дистанцировался и боролся с ним на каждом шагу. Гарри видел, что Джеймс был из тех людей, которые любят кого-то полностью, так, что это отнимает большую часть личности, что отнимает настоящие части его самого, а сердце каждый раз разбивается на маленькие кусочки, когда он делится тем, что у него было, с людьми, которых он любил. Джеймс Поттер отдавал частички себя людям, которых любил. И он, должно быть, чувствовал, что теряет себя, когда от него сбежал сын. Джеймс был слишком теплым. Он был легким. Гарри не мог себе представить, что с ним могло случиться, если бы ему причинили такую боль. В отличие от Регулуса, у которого были те же родители, что и у Сириуса, люди, которые никогда не проявляли и не дарили им любви. Регулус привык к тому, что люди, которых он любил, причиняли ему боль. Джеймс — нет. Предательство Гарри, возможно, и не причинило Джеймсу большей боли, но оно определенно разрушило его. — Прости. — Гарри в шоке поднимает голову, до этого погруженный в свои мысли, очнувшийся внезапными извинениями Джеймса. — Что? — спросил сбитый с толку Гарри. — Когда ты родился, я так испугался. Мы были в разгаре войны, и я только что потерял своих родителей. Я был в ужасе от того, что сломаю тебя. А потом Ремус произнес… речь. Ты же знаешь, как он любит свои речи. Он сказал мне, что ты не заслуживаешь моих сомнений или страхов. Я так долго думал, что последовал его совету. Но потерпел неудачу. Когда Невилл заболел, я думал, что потеряю сына. И хотя он выжил, в течение следующих нескольких месяцев я все еще чувствовал, что теряю сына. Гарри не мог смотреть на него, но и отвести глаз не мог. — Я мог бы бороться больше, но я позволил своим страхам встать у меня на пути. Я был так уверен, что подвел тебя, а потом подумал, что дал тебе слишком много пространства, слишком много времени. Я сомневался в себе с каждым шагом, с каждым словом. Я должен был быть кем-то большим, чем твой отец. Мне нужно было усадить тебя и заставить понять, что я буду любить тебя в любом случае. Потому что я люблю, Гарри. Мерлин, я совершил так много ошибок, но я ни разу не переставал любить тебя. Неважно, как сильно это иногда причиняло боль, все равно это было самое лучшее, что есть на свете. С той минуты, как ты родился, ты стал всей моей вселенной. Я подвел тебя, но больше не буду. Ты позовешь, и я приду. Мне очень жаль, Гарри. Мне так жаль, что я не был тем отцом, который тебе был нужен. Гарри разваливался на части. Он был уверен, что слышит, как бьется сердце в груди, звук громко отдается в ушах, оглушительный визг. Сожаление, сквозившее в каждом слове Джеймса, боль в его голосе, когда он извинялся, как будто все его существо было сломлено. Другой Гарри причинил так много вреда, так ужасно обращался с ними, а Джеймс извинялся за то, что не смог лучше это воспринять? За то, что не справлялся лучше с оскорблениями и ненавистью? За то, что разозлился, когда его сын повел себя как осел, вместо того, чтобы любить его? Гарри понял, что он имел в виду, он правда понял. Но, черт возьми, если только это не заставило его возненавидеть свою другую версию еще больше. Он понимал сожаление Джеймса о том, что тот позволил своим сомнениям овладеть разумом, но из того, что все продолжал говорить Гарри, его второе «я» испытывало такую ненависть к Джеймсу, что было трудно подумать, что кто-то мог просто терпеть это годами, не ломаясь. Другой Гарри никогда не вернется. Он никогда не сможет услышать извинений Джеймса, даже если не заслужил их. Гарри остался здесь навсегда. Эта жизнь принадлежала ему навсегда, независимо от его чувств к ней. Даже если ему казалось, что он украл ее, он не смог бы вернуть. Но он мог бы сделать эту жизнь лучше. И он сделает. Регулус и Джеймс проглотили собственную гордость и проигнорировали боль, чтобы помочь своему сыну. Гарри мог бы сделать то же самое. Они это заслужили. А Гарри хотел получить шанс завести семью. Неважно, насколько эгоистичным он мог бы это считать. Магия была прекрасной вещью, и она давала ему этот шанс, даже если иногда он обижался на нее. Магия часто разочаровывала его. Может быть, было что-то, чего он еще не видел. Гарри любил магию. И да, иногда ему казалось, что магия не отвечает ему взаимностью. Но в большинстве случаев он был уверен, что так оно и есть. — Ты сказал, что будешь здесь, если ты мне понадобишься. Что я могу позвать, и ты придешь. Я зову прямо сейчас. Ты нужен мне, — сказал Гарри, глядя на Джеймса открытыми глазами и используя всю свою гриффиндорскую храбрость, чтобы произнести следующие слова. — Но я не могу принять твою помощь, не будучи сначала честным. Этот шрам. Ты все еще хочешь знать, как я его получил? Гарри надеялся, что магия не отвернется от него после сегодняшнего. Но он слишком устал красть чужую жизнь. Будь проклята эта магия.