You can't hide

Да, он определённо точно рехнулся. Потому что быть того просто не может. Потому что ну не может он спустя всего несколько часов стоять тут, у пиццерии, с максимально спокойным лицом. После всего, что ему приснилось. Эннард, его жестокость и его эта дьявольская запрограммированная улыбка надолго осели в его памяти, хотя обычно сны забываются сразу, как он проснётся. Ему же, чёрт возьми, дали понять, что не надо туда ходить. Не надо – и всё, он это нутром своим чуял, когда проснулся… но нет, так не интересно. Гораздо интереснее пойти и узнать, действительно ли там, в пиццерии, есть существо, которое так отчаянно думает или хочет думать, что Майкл по нему очень скучает… что существо это даже пробралось к нему в сон? Абсурд. Полный пиздец. Наверное, ему хотелось потрепать свою нервную систему, от которой итак почти ничего не осталось. Есть ли там Эннард? Там, в пиццерии… а как он? А что он? Действительно ли он считает Майкла плохим человеком? А что если… перепрограммировать его? Да, Майкл иногда боялся своих мыслей. Подумаешь так о чем-нибудь, а сам потом сидишь и думаешь: «Какого хрена я об этом подумал?». У него так и этой ночью было. Страх сковал тело после пробуждения. Но благополучно сошёл на нет, не успело пройти и двадцати минут. От него ничего не сталось, а инстинкт самосохранения тоже куда-то пропал. Остался только липкий интерес, который шептал: А что, если… Он зашёл в пиццерию, как в свой дом. Впрочем… ключ у него был свой. Отец перед смертью отдал на время. Время, конец которому так и не настал, потому что… костюм захлопнулся в самый неподходящий момент. Хотя какой момент может быть подходящим для смерти?... а вот никакой. Отца, кстати, Майкл больше не видел. Он был не уверен даже… что из костюма этого его достали. Какие-то сотрудники однажды позвонили и сказали с наигранным сожалением, что Уильям Афтон мёртв. Назвали причину смерти, которой Майкл сквозь слёзы удивился, ещё раз пособолезновали – и всё. И всё, блять, до свидания. Делай с информацией, этой что хочешь. Сначала было плохо. Конечно, кому будет хорошо от такой новости? Майкл три дня подряд чередовал рыдания с истерикой, три ночи подряд пытался успокоиться и уснуть, закидываясь таблетками. Ненавидел, винил весь мир и себя в смерти отца. А главное, реакции на его страдания не было никакой. Да и некому давать какую-то реакцию на это всё, кроме него самого. Раньше, когда он гасился из-за гибели брата, на него хоть смотрели. С небольшим, быть может, соболезнованием – но смотрели. Отцовские глаза, полные отчаяния и не знающие, как реагировать на этот пиздец, что происходит вокруг, но однозначно горящие желанием помочь... поэтому была хоть какая-то поддержка. А потом, когда Майкл успокоился, то понял, что он полный идиот. Что он не вспомнил даже о том, что людей после смерти, как бы… хоронят? Есть такое. Он обзвонил всех людей, сотрудников, охранников и того, кто ему позвонил с той вестью. И ему ничего не сказали. Не было информации – кто, когда, что и как. Не было вообще ничего. Был только Майкл и его бесконечное разочарование в себе. Он должен был понимать, что он – единственное, что есть у отца. Надо было сходить. Посмотреть, понять. А он так просто взял и погрузился в себя, забил на реальность. Капризный донельзя! Его ведь там, в его в голове, не пожалеют. А сильнее сломают. А реальность, вот она, в которой нужно жить и принимать меры, и в его случае нужно было сходить и узнать, увидеть, а не ныть, будто от этого что-то поменяется. Вот так он проебал всё. Ну, кое-что осталось. Квартира, ключ от пиццерии, сама эта пиццерия и несколько аниматроников. Делай с этим теперь, что хочешь, Майкл, не подавись. Сейчас он шагает по пиццерии, светя фонариком телефона. Где-то тут есть щиток. Да, он был тут вчера. Желание прийти сюда, оказаться в этом месте и почувствовать этот липкий страх и адреналин настигли слишком внезапно. У Майкла была особая причина сюда прийти. Он уже не тот подросток, которому до боли в заднице интересно посмотреть, что в заброшенном здании. Они с Джоном много по заброшкам лазили, когда были идиотами. Идиоты они и сейчас, чего уж скрывать… но чутка в другом плане. Во-первых, Майк впервые в своей жизни нашёл какую-то цель. Достаточно странную цель – продолжить дело отца, создавать аниматроников… но логичнее было бы начать с того, что надо переделать всё заведение. Хотя глупо было на что-то рассчитывать и о чём-то даже думать, учитывая то, что денег мало, но кто он такой, чтобы не пофантазировать и не попробовать? Во-вторых, ну… он каждый день будто умирал и заново рождался. Совсем не понимал, почему он тут, какова цель его оставшейся жизни? Он ведь остался совершенно один. А одиночество он боялся больше всего. Даже когда его в далёком детстве оставляли на выходные одного дома, строго-настрого запретив кого-то приводить и самому выходить на улицу – под домашним арестом он был, – он медленно сходил с ума. От того, что он один. Всего-лишь на два жалких дня. Это было чем-то страшным и мучительным. Он сделал домашку на неделю вперёд. Убрался в доме, переслушал весь плейлист. Но лучше ему от этого не стало совсем. Одиночество поедало изнутри, пока он сидел на кровати и смотрел в одну точку. Не хотелось ничего, совершенно ничего не хотелось в тот момент. Если бы рядом были люди, он бы занялся привычным делами, зарубился бы в приставку, почитал комиксы… а тут – и на тебе. Липкое чувство непонимания, организм в ахуе с такой безлюдной атмосферы вокруг. И сидел он так часами, и тошнило его даже, и голова зудело – и всё из-за блядского одиночества. И тот на тебе – предпоследний человек уходит из семьи, и Майк остаётся один. Истерика. Больно. Непривычно. Тишина. Пусто. Страшно. И снова пусто. И так по кругу ровно до того момента, как не приспичило вновь прийти сюда. Вновь наступить на чьи-то бесцеремонно брошенные грабли. Сначала он проверил электричество и свет. К его удивлению, всё работало, как будто не было ничего, как будто в последний раз этот свет включали вчера. А он думал, щас чинить всё придётся. Потом он обошёл некоторые комнаты, походил взад-вперед, посмотрел, подумал… Вокруг стояли столы и стулья, да так ровно стояли, будто делали вид, что всё нормально. Над сценой горела светомузыка в какой-то странной исправности, будто ещё недавно тут играли и пели аниматроники, а дети радовались и так и норовили к ним подойти и потрогать их. Но стены, украшенные плакатами и детскими рисунками, молчали. Эти стены хранили тайны. Майкл покосился на них, потрогал и пошёл искать хоть какие-то вещи, оправдывающие внушённые мысли о том, что тут есть какая-то жизнь. Вещи нашлись не сразу. Сначала он обшарил офис, нашёл какие-то пометки и чертежи, что какого-то хрена были в прекрасном состоянии, будто их кто-то вчера сюда положил, а сегодня позвонил Майклу и попросил выйти на дневную смену. На самом деле, чертежи – вот что ему действительно нужно. Понять полностью, как отец делал этих роботов. А не как тогда, когда в девять лет он сидел в отцовской мастерской и с огромным интересом смотрел, как они с Генри изобретали роботов, и наивно пологал, что теперь, увидев сам этот процесс, он сам сможет изобретать. А не так всё просто. Понаблюдав за этим сейчас, он бы понял, что ничего не понимает. И изобретатель из него никудышный. У него даже опыта нет, ну конечно не считая изобретения машинки из лего и наблюдение за отцом и его этой пыльной возьнёй с механизмами. Он, блять, даже провода правильно не соединит… Тогда, вчера, он начал загоняться. Что ни на что не годится он. Да и Джон, когда Майкл ему предложит сотрудничать, покрутит пальцем и виска и назовёт его ебанутым. А на что он рассчитывал? Они несколько лет не общаются уже. Как он себе это только представлял, как он это видел… он завалится к нему в дом и такой с порога: – Я придумал, как нам разбогатеть! Давай продолжим, как мой батя, изобретать аниматроников! (…а потом так же, как он, сойдём с ума. Давай? Идея же классная!) Да Джон бы дурку вызвал. Больным бы его обозвал. Кто вообще захочет копаться в этом уже похороненном дерьме? Майкл захотел. И захотел не потому, что деньги. А потому что отец. Он знал, что будет больно сыпать соль на раны, но куда больнее-то? Он обшарил комнаты, пощёлкал кнопки, повертел в руках до боли знакомые запчасти и узнал каждую из них. Вот маска Фредди, вот крюк Фокси, кекс Чики… какого хрена вообще это всё тут делает? Его накрыла ностальгия в тройной степени. Что-то странное витало в воздухе. Недосказанность. Чувство, что здесь есть что-то ещё. Что-то, что прячется, не показывается на глаза. Чего-то не хватает. Было такое ощущение, будто воздух в этой пиццерии ждал и готовился к тому, что придёт Майкл Афтон. И придёт не один раз. И, возможно, отсюда вообще не уйдёт больше… на своих ногах. И вот сейчас он идёт по этому шахматному полу уже второй раз за два дня, и не может разделаться с мыслями, что это пиздец. Как он мог забыть про свою главную проблему? Эннарда, как занозу в заднице, который не раз дал о себе знать, когда Майкл тут ещё работал. Убить пытался, Майкл это помнит хорошо, во всех деталях… у страха глаза велики, но каким-то чудом он выжил – хватило мозгов. Наверное, поэтому забыл про это существо, списал весь этот ад на свою галлюцинацию и благополучно забыл. А потом эта ерунда ему приснилась. А выжить тут, в пиццерии – это уже достижение. Он включает рубильник. Свет поморгал и включился, нехотя загудело электричество. Доброе утро, ё-моё. Не ждали? Я тоже не ждал себя тут вновь увидеть. Особенно после того, что мне приснилось… Стены снова молчат. Ну и пусть молчат, больно они нужны... многое повидали и стоят гордо, не шевелятся, не рыпаются. Воздух как всегда слишком сырой. А ещё душно. А ведь ему ещё и вентиляции чинить… Майкл идёт, напрягаясь тому, как отчётливо слышен стук его кроссовок по полу. Вот настолько тут тихо. Вот настолько тут, в этом уже похороненном месте, ему не рады. Что ворвался в этот покой, помешал и что-то тут хочет ещё переделать, наставить своих законов. Да много хочет. Майкл всё идёт, удивляясь своей наивности. Крутит головой, смотрит, думает, куда ему пойти. Чтобы один на один встретиться со своим кошмаром. Лицом к лицу. Обозвать это существо конченным. Он, задумавшись, заходит в комнату, до которой не дошёл вчера. «Комната запчастей и сервиса». Майкл удивляется и пытается вспомнить, была ли эта комната раньше… да почему всё забылось-то? Не мог он тут не быть! Он вообще наизусть все отцовские заведения знает, каждую комнату, каждую трещину на стене, знает даже, сколько примерно бежать от двери до ближайшей комнаты. А тут – на тебе, запчасти и сервис. Он прекрасно помнит, что конкретно в этой пиццерии такой комнаты никогда не было. Хотя… Майкл осёкся. Да. Была тут одна комната, вечно закрытая на ключ. Отец всегда запрещал сюда заходить, а ключ хранил в тайном месте. Он выходит из комнаты, смотрит на неё с другого ракурса. Неужели это… да, это она! Та самая комната, в которую маленький Майкл так отчаянно хотел попасть... и на которую будучи подростком он косо поглядывал. А сейчас он стоит в ней и хлопает глазами – забыл он даже про неё. Про Эннарда забыл, про комнату забыл... да тут много чего интересного было, как можно было всё это забыть? Глаза застилает давно забытый детский интерес: надо, вот прям щас надо пойти посмотреть, узнать, а то потом будет уже неинтересно. Ноги сами ведут его к стеллажам, руки тянутся к полкам шарить всё подряд. Он смотрит во все глаза. На одной из полок бросается в глаза толстая книга. Он сдувает с неё пыль, пару раз чихает, оттряхивает руки и берёт книгу эту, цепляясь глазами за обложку. Вот оно. То, что дороже всех чертежей в мире. Книга, по которой отец собирал аниматроников. В которой собрана большая часть теории обо всём, что ему нужно. Он начинает судорожно листать страницы, перед глазами мелькают рисунки механизмов и бесконечные тексты. – Вот это добыча, – едва шевелит губами он и откладывает эту книгу на стол: потом заберёт обязательно. На других полках пылятся ещё книги, но по-любому менее важные, чем та. На верхней полке в ряд стоят механические "сердца", без которых аниматроники не способны существовать не просто как железяки. Чуть ниже – ящики, открыв которые Майкл видит спутанные провода, механизмы, материнские платы с припаянными проводами. Неужели Уильям всё это сам сделал? Майкл, конечно, и в девять лет всё это видел, но детскими глазами. Он думал, что всего этого больше нету. Что отец избавился от всех запчастей, и, уж тем более, от книг. Тут действительно много чего интересного и нужного. Майкл настолько поражается своему открытию, что забывает, зачем сюда пришёл. Он копается в стеллаже, каждый раз нахожит вещицу всё интереснее и нужнее. Да тут есть всё, чтобы создать нового аниматроника! Есть всё, даже информация о том, как это сделать – она в книге. Но проблема в том, что мозгов недостаточно будет. Воздух пахнет железом и сыростью. Свет с каждой минутой кажется всё тусклее. Пальцы пыльные, нос заложен, а глаза всё смотрят. Выискивают что-то ещё, потому что всё, что Майкл уже нашёл, ему кажется мало. Быть может, тут он оставил какую-то записку о себе. Может, тут есть какой-то секрет, который прячется от всех глаз... да Майкл будет надеялся, что найдет тут самого отца. Тогда он залезает на стул и тянется к верхней полке, к механическим роботизованным сердцам. Вот они, "сердца" (так их в шутку называл Уильям), прямо перед тобой – бери и владей. Потому что это роботы, с ними всё донельзя легко, а вот люди... люди это, блять, другое. Майкл смотрит на них, на механизмы эти, и диву даёт. Снимает один из них с полки, разглядывает и внезапно чихает. Морщит нос. И в следующую секунду сзади раздаётся роботизованный голос: – Будь здоров, Майки. Бля-ять...