Коллеги с привилегиями - 2

Не то чтобы Бинхэ собирался подслушивать. Просто в последние дни пик сплетничал, почти и не скрываясь. Обсуждали русалочью княжну, морские сокровища и тех, кому этих сокровищ досталось не по чину: адептов Аньдин, охрану с Байчжаня и самого главу Лю, который ради мальков не побрезговал даже откровенной взяткой. Опрашивали и Бинхэ. Сначала шисюны, потом даже младшие учителя. Бинхэ честно недоумевал. Все ценное перегружали в корзины и ящики, заботливо оборачивали печатями и готовили к отправке в школу. Остатки: побитые раковины, снулую рыбешку, крабов с оторванными клешнями - наставник приказал отправить в котел, чтобы не испортилось. Старейшины Цинцзин считали, что выкинуть было бы лучше, чем съесть? Старейшины Цинцзин, как выяснилось, были убеждены, что и остатки можно было бы довезти до Цинцзин, а уж тут их употребили бы с ничуть не меньшим удовольствием, чем сам Бинхэ и адепты Аньдин и Байчжаня, сопровождавшие поездку. Ничего, обойдутся. Ехали бы сами и везли ценные иньские ингредиенты вместе с наставником, а не разевали пасть на чужой труд! Самому Бинхэ досталась всего лишь красивая ракушка для Нин-шицзе и пара клешней льдисто-синего краба-хризантемы, но и этого хватило с лихвой: впервые за все время в обычно вечно перегретом теле после короткого укуса холода воцарился покой, и этого внутреннего равновесия хватило не только на всю дорогу, но и на пару дней на Цинцзин после. А в ракушке, казалось, жило море - и если намахаться сначала мечом на тренировке, а потом топором у дровницы, а потом рухнуть на постель и приложить к ракушке ухо, то казалось, что прибой у старого маяка снова бьется о скалы, и еще немного - и Бинхэ сможет расслышать в его шуме звуки гуциня наставника, сплетающиеся в незнакомую мелодию. Наставник определенно благоволил Бинхэ - и теперь его пропускали на кухню Цинцзин без всяких вопросов, особенно когда он сказал, что готовил для наставника в дороге. На кухне можно было не только смотреть, как работают настоящие повара, но и даже помогать. По мелочи, конечно: подай, принеси, убери - но это уже было неплохо. Дежуривших по кухне учеников обычно отправляли отнести еду наставнику, и это была дополнительная возможность попасться на глаза. А еще на кухне можно было перехватить всякого: есть иногда хотелось зверски, как не хотелось, казалось, даже после смерти матушки перед Цанцюн, пока Бинхэ брел в сторону хребта Тяньгун совершенно один. Разносолы Бинхэ не полагались, но уж риса с рыбой повара не жалели, особенно если эту самую рыбу он чистил сам. И уж тем более ему не жалели потрохов, которые Бинхэ прямо в ведре таскал в тенистую заводь почти у самого подножья пика, прикармливая местную форель. Вот и сейчас, стоило только войти, как ему кивнули на блюдо с кривоватыми булочками: - Ешь, если голодный. Все равно такое главе не подашь - аж разваливается. Бинхэ видел и сам: тесто было промешано плохо и раскатано неровно, вот и получилось, что едва ли не у трети булочек прорвало бок. Чай, хоть и холодный, оказался слабым - не иначе заварка четвертая, а то и пятая, но Бинхэ и не думал возражать: не вода - и ладно. А в чае он все равно не разбирался. Блюдо тем временем незаметно опустело чуть ли не наполовину, Бинхэ даже смутился. - Помочь? - мысленно вздохнув, спросил он. Оставлять такое без услуги не стоило. И попрощался с планами на ближайшие пару часов, когда ему благодарно кивнули. Тем более что, как выяснилось, Нин-шицзе ждала в гости Лю-шимэй и просила не ударить в грязь лицом перед молодой госпожой и практически старшей ученицей Сяньшу. Ингредиенты ему, конечно, достались самые простые и недорогие, но и их, если правильно приложить руки, можно было отлично использовать. Именно это Ло Бинхэ и собирался сделать. Можно было, например, напечь блинчиков с яичной начинкой. Булочек с кунжутом в медовой глазури. Баоцзы с красной фасолью. Овощных рулетиков в кисло-сладком соусе. Жаль, что для сливового цвета было еще рано, пирожные с лепестками были бы чудесным десертом. Сейчас стоило расстараться. Наставник еще с утра отбыл в Павильон Исцеляющего Дождя на Цяньцяо, выбирать себе наложницу. Зачем же еще, речи быть не могло, чтобы глава второго пика кого-то там посещал, дожидаясь своей очереди. На Сяньшу ивовых дев Цяньцяо недолюбливали, честили ни к чему не пригодными курицами. За глаза, конечно, и так, чтобы Му-шишу не услышал. Глупость, конечно. Матушка обстирывала весенние дома, и там за хорошую работу всегда честно платили - не то что иные благородные господа. Может, на Сяньшу решили, что раз наставник решил выбрать себе спутницу, то лучше будет подсунуть ему настоящую заклинательницу, а не перепелку с Цяньцао? Да они же громче всех кричали, что бессмертный мастер Шэнь - гнусный развратник! На кухне будущую наложницу обсуждали почти не скрываясь. И даже бились об заклад. В фаворитках были дева Бао и дева Ши, и Бинхэ до дрожи было интересно посмотреть, что же это за девицы, раз уж даже придирчивые критики из кухонной обслуги посчитали их достойными наставника. За работой время пролетело быстро, сплетни пошли уже на третий круг, а Бинхэ как раз закончил собирать короба. Составил один на другой - и вместо того, чтобы передать их дежурному служке, прошмыгнул к дверям сам. Где находится павильон, занятый Нин-шицзе, Бинхэ прекрасно знал - и радостно улыбнулся ей, вышедшей встретить доставку. - Нин-шицзе разрешит этому шиди накрыть на стол? - спросил Бинхэ, почти не сомневаясь в ответе. Нин Иньин, дочь зерноторговца, за столом могла разве что красиво заваривать чай и аккуратно передавать блюда, беспокоить же гостью, разумеется, было невместно. Бинхэ выставил наискосок стола между ними блюдо из короба прямо цельной пластиной, следя, чтобы красиво уложенные рулетики и блинчики не развалились, и, поклонившись, словно слуга, исчез за дверями, еще успев услышать напоследок: - Шимэй, как нам повезло, А-Ло великолепно готовит!.. По дорожке Бинхэ сделал разве что пару шагов, опасаясь выпасть из зоны печати конфиденциальности, обошел увитый вечнозеленой лианой павильон по кругу и присел в ближайших же кустах. Хорошо еще снег хоть и запорошил землю, но не слишком сильно, а вот на ветвях лег пушистыми шапками, неплохо скрыв его фигуру. И вообще, это было не плебейское “подслушивать”, а благородное “добывать информацию”! Наставник не раз говорил, что цель оправдывает средства, а Бинхэ совершенно необходимо было знать, что же там задумали на Сяньшу и кто станет госпожой Цинцзин. Лучше бы, наверное, девица с Цяньцяо. Еще не хватало кланяться глупой курице из тех, что раньше только разносили о наставнике глупые сплетни. Пока что обсуждали какую-то шимэй с Аньдин, которая делала особенно нежную пудру, и новые ткани, которые обещали выкрасить в густой, императорский лиловый, амулеты и веера, новую кисть для каллиграфии, которую деве Лю подарила наставница. Все это было, конечно, очень интересно, но совсем не то, что Бинхэ надеялся услышать. И наверняка не то, что интересовало Нин-шицзе. Значит, надо было посидеть в кустах еще немного и надеяться, что терпение окупится и что никто вроде Мин-шисюна не попрется Бинхэ искать. Мин-шисюн был той еще занозой. Как будто его выбрали в дашисюны не за то, что его отец был не последний человек в союзном Цанцюн ордене! Нин-шицзе заговорщицки понизила голос, так что слова ее были почти не слышны, и Бинхэ постарался направить в уши хотя бы искорку ци, усиливая слух. - Да что эти перепелки о себе думают! - внезапно фыркнула Лю-шимэй. - Они всего лишь собственность школы! - Собственность-то собственность, но и их наставник сумел осчастливить так, что ни одна не успела повиснуть на шее, - рассудительно отметила Нин-шицзе. - И ведь не потому, что не старались. По сказанному выходило, что с наложницей с Цяньцао не вышло. Бинхэ погрустнел и уже собрался подняться из кустов, когда Лю Минъянь заговорила снова. - Д-да, - Лю-шимэй явственно запнулась, - зато потом всем и каждому рассказали, что Шэнь-шибо столь сведущ в парном совершенствовании, что довел до сияющего пика одновременно четверых, да не тронув и пальцем! Бинхэ сглотнул и замер, отчаянно глядя в землю и кляня себя за то, что фокус с улучшением слуха в кои-то веки удался. - Шимэй видела? Или знает, кто видел? - шепот шицзе сделался почти жадным. - Мне да, рассказывали… что мол, все было пристойно, Шэнь-шибо заставил сначала обезболивающую печать исполнить, а потом вовлек в заклинательский круг тех, кто не сумел продержаться долго, и… - Лю-шимэй говорила почти невнятно, словно пыталась зажимать рот ладонью или кусала пальцы. - Там и Му-шишу был, и вроде ничего такого, Шэнь-шибо показывал русалочью печать, но… Ну, говори же! Говори! Бинхэ, с трудом осознавая, стиснул кулаки. - Все видели, все, как на нем повисли аж четверо - а потом Шэнь-шибо что-то сделал, что-то такое… что перепелки взлетели на сияющие небеса так быстро и высоко, что даже не сумели остановить его! - со стороны шицзе донесся сдавленный звук, и Бинхэ прижался лбом к царапучей ветке куста, под которым сидел. Льдисто-синий краб-хризантема из духовных вен словно испарился. Его и было-то пара клешней, но даже если бы Ло Бинхэ он достался весь, это не помогло бы. - А Шэнь-шибо развернулся и ушел, едва только остальные девочки унесли с собой сомлевших, - шепот у Лю-шимэй сделался горячечным. - Так с Му-шишу и ушел, а эти, сомлевшие, очнулись только к вечеру - и говорят, едва ли не сразу затребовали себе пациентов для парного совершенствования. Говорят, так терзал их телесный жар в нижнем даньтяне, что перепелки готовы были облегчить его с любым, кто ждал своей очереди. Бинхэ поднялся из-за своего куста, шатаясь, стараясь не смотреть ниже пояса, попытался сделать шаг на неверных ногах. - И вот теперь на Сяньшу говорят, что перепелки с Цяньцао - совершенно не уровень Шэнь-шибо, раз так, ему Ци-шигу впору, но она же не согласится, - Нин-шицзе говорила почти спокойно. - И Лю-шимэй пришла… - Брат решился оказать Шэнь-шибо услугу, чтобы получить куда больше положенной Байчжаню доли, - Лю-шимэй почти всхлипнула. - И эта… я… не слышала ли Нин-шицзе намеков или слухов о возможном сговоре обо мне? Загребая ногами землю, Бинхэ еле добрался до относительной безопасности ближайших бамбуковых зарослей и прижался спиной к стволу. Внутренний жар никак не хотел униматься, не помогал даже зимний, холодный ветер. Надо было отвлечься. Подумать о чем-нибудь. Ведрах с потрохами для рыб, например. Бесконечном количестве дров, которое придется заготовить для обогрева спален. Только не о безвестных перепелках, вознесшихся от одного прикосновения наставника, потому что Шэнь Цинцю был непревзойденным мастером в деле сплетения потоков ци. Бинхэ закусил губу и едва не застонал. Надо было думать о важном. Стратегическом. Дева Лю, первая красавица цзянху, пожалуй, была бы достойна наставника. И вполне могла бы стать хозяйкой пика Цинцзин, первой супругой бессмертного мастера Шэня. Ци-шигу могла бы и предложить что-то такое в обмен на ту самую русалочью печать. Тот, кто знал секрет, смог бы возить не только мальков, но и прочие морские редкости. И, конечно, главе второго пика не пристало ездить с караванами. Но с чего Ци-шигу решила, что наставник решит отдать свой секрет на чужой пик? Наставник не хотел чрезмерно усиливать Цинцзин? Не хотел давать такую ценность и власть в руки старейшин? Бинхэ почти не глядя подцепил с земли горсть снега и отправил в рот. Зубы немедленно заныли от холода. Поколение ведь сменилось не так давно. Лет пятнадцать назад - почти вчера по меркам бессмертных заклинателей. Старейшины пика, пусть и не обладали формальной властью, но не стеснялись пользоваться положением. Наставник был дружен с главой школы. Оказал услугу главе Байчжань. Кажется, собирался оказать услугу и главе Сяньшу. Наставник собирался почистить свои владения от зарвавшегося старичья? Тогда вслед за старичьем полетели бы и все их прихлебатели, смевшие осуждать наставника за глаза. А тех, кто вовремя оказался на его стороне наставник всенепременно отметил бы. Бинхэ воровато оглянулся, будто кто-то сейчас мог подслушать его мысли. Обязательно нужно держаться поближе к наставнику. Тогда наставник оценил бы его верность - и, кто знает, может, приблизил бы к себе? Немедленно вспомнилось, каким был наставник, опутанным вервием - и как умудрился даже в таком виде уничтожить Кожедела. Бинхэ словно заново ощутил на себе этот полный ледяного пламени взгляд сверху вниз, и тогда, и недавно, у маяка, и жесткую планку веера, упирающуюся в подбородок… И, застонав, бросился бежать. До ночи он успел переделать едва ли не все дела, которые ему только попали под руку - но, правда, в ущерб назначенным урокам. Их он, впрочем, надеялся наверстать поутру: избавиться от деревенской привычки вставать засветло Бинхэ так и не смог, а сейчас строчки просто прыгали перед глазами. Так что на нижний, самый холодный - лучшим считался второй, а на третьем было хоть и тепло, но адски душно, особенно летом - уровень трехярусных ученических нар Бинхэ упал первым и даже не поморщился от ледяного одеяла. Казалось, от него самого сейчас вот-вот пойдет пар, так что он уткнулся в холодную подушку - и отключился. Сны все равно пришли душные и невыносимо жаркие. Бинхэ словно горел в логове Кожедела, не в силах не пялиться на совершенную нефритово-белую грудь, задыхался от ужаса и восторга, когда наставник отчитывал адепта с Аньдин на маяке, а потом вокруг словно прояснилось - и Бинхэ очутился в павильоне наказаний. Да, тогда он опрокинул с алтаря какие-то сосуды, и его высекли, и сейчас Бинхэ заново переживал выпоротую спину и зад, ничком уткнувшись в скамью. Вот только теперь все пошло иначе. Тогда он вырубился прямо на скамье, Мин-дашисюн всполошился, отволок в лазарет пика, и Бинхэ там даже намазали заживляющим снадобьем - только намазали, один раз, с собой, конечно, не дали, но и это сошло за чудо. А сейчас двери павильона раздвинулись, и по исполосованной, раскаленной коже повеяло прохладой. Что-то бормотал Мин-шисюн, но его голос терялся в плывущем от боли и жара разуме. - ...разъяснили суть наказания? - послышался сверху голос наставника, и Бинхэ задрожал одновременно от страха, боли и жара. Горло стиснуло судорогой, и, не дождавшись от него ответа, наставник упер острый край веера между лопаток, попав в неповрежденную область, а потом, не отнимая его от кожи, повел вниз, задевая край то одной раны, то другой. Прикосновение к неповрежденной коже дурманило лаской, к следам плети - дергало болью, и Бинхэ, зажмурившись изо всех сил, вжался тугим комом в паху в твердую доску под собой. Веер дошел до нетронутой поясницы - здесь плетью не прилетало, пороть на Цинцзин умели - и Бинхэ вцепился зубами в ворот, чтобы не завыть, когда веер двинулся дальше. Обмирая от ужаса, что он продолжит движение. Молясь, чтобы он двинулся дальше. Жесткая планка царапнула копчик и, словно завершаюшим ударом, ткнулась между ягодиц, задев край медных врат. Бинхэ выгнулся на скамье и заорал, сметенный огненным вихрем, выломавшим тело. Когда он отдышался, с восторженным ужасом осознал, что ничего еще не закончилось. - Безмозглая шлюха, - почти ласково констатировал Шэнь Цинцю. - Вот о чем ты думаешь вместо обучения. Бинхэ содрогнулся от ядовитой ласки этого голоса и невольно вжался пахом в скамью под собой. В штанах было мокро, выпоротая спина и зад ныли, а от прикосновения веера на коже словно осталась огненная полоса. - И этот мастер должен тратить… Голос Шэнь Цинцю вдруг прервался - прервалось все вокруг, словно сдернули театральную занавесь. Бинхэ, ошалевая, рухнул на землю, когда исчезла и скамья тоже, попытался, пошатываясь, подняться - и закрылся рукой, когда на весь мир прогремел разгневанный голос: - Развратный сопляк! Вот так ты раздумываешь над моим предложением?! - Отстань, старик. Тело после пережитого удовольствия казалось тяжелым и вялым, перед глазами еще стоял наставник Шэнь: холодный, властный, с веером в тонких пальцах. Наставник посмотрел бы на него сверху вниз, ткнул этим самым веером под подбородок… Гуева старая тварь все испортила! Ну ничего, сейчас Бинхэ ей устроит. Он давно уже понял, что Мэнмо некуда бежать - и даже если во сне тот пока сильнее, у Бинхэ найдется, чем прижать его к стенке. Когда Лю Цингэ вжали головой в постель, а между ягодиц погрузился уже знакомый член, ему и в голову не пришло воспротивиться. Куда там! Цингэ едва не вскрикнул от радости и наконец застонал, не пряча удовольствия. Колени разъехались сами, Цингэ старался подмахивать, чтобы непременно получить свое - и когда он дернулся особенно сильно, то едва не слетел с кровати. И проснулся. Яйцо феникса полыхало в бронзовой жаровне, резко опустевшие медные врата пульсировали, пытаясь сжать что-то, а Цингэ скорчился на подушках за чайным столиком в шаге от того, чтобы одеться и пойти искать Шэнь Цинцю. Но Шэнь Цинцю сейчас был на Цяньцяо. Шэнь Цинцю просил его дождаться. Шэнь Цинцю разрешил пользоваться всем, что Цингэ найдет, даже гостевым доступом на полигон, и между согреванием яйца феникса Цингэ провел довольно много времени на личном тренировочном поле главы Цинцзин. В отличие от собственного на Байчжане, тут Цингэ обнаружил какое-то изрядно заброшенное, но напичканное ловушками здание и сумел пройти вчера едва ли треть. Хитроумные ловушки били почти что в полную силу, и недоумевавший сначала уровню защиты полигона Лю Цингэ потом признал, что пускать сюда кого-то уровнем ниже главы пика было нельзя - вполне могло сойти за покушение. Но головоломки надоели довольно быстро, тренировки за их пределами выматывали недостаточно, и Цингэ раз за разом возвращался в дом, к яйцу феникса в жаровне. Лю Цингэ умел ждать, даже если терпеть становилось все сложнее с каждым вздохом. После недельной поездки, когда можно было только смотреть и касаться украдкой. В спальне Шэнь Цинцю, которая вот сейчас, несмотря на всю мебель, картины и ширмы казалась пустой. Такой же пустой, каким ощущал себя Цингэ. Шэнь Цинцю сейчас был у Му-шиди. Возился с ивовыми девицами. Может, стоило... Стоило подождать его как те самые перепелки? Готовым? Мысль была внезапной, и от нее тяжело и сладко потянуло внутри. В спальню чужого дома не рискнул бы сунуться никто чужой. Шисюн сам предложил ему устраиваться поудобнее. Удобнее всего было без сапог. И без жестких верхних одежд. Сапоги Цингэ оставил у входа с самого начала, верхние одежды сбросил уже здесь, в спальне, повесив на ближайшей ширме. Но теперь, после жаркого видения мучительно хотелось вывернуться из кожи - не то что из шмотья! Цингэ глубоко вдохнул, выдохнул, изгоняя то ли лишний жар, то ли смущение, и поднялся. Ноги привели к туалетному столику словно сами, а нос - к широкогорлому фарфоровому горшочку со знакомым запахом. На вес он ощущался куда легче, чем выглядел, и Цингэ бездумно кивнул сам себе: наверняка тоже цянькунь, потому и… не кончился. В зеркале отражался сам Цингэ - с лихорадочным румянцем на щеках, алыми губами и расширившимися от возбуждения зрачками. Смотреть на это было невозможно, и курткой второго слоя Цингэ прикрыл отражение. Это словно помогло перешагнуть порог, и дальше Цингэ раздевался быстро, стараясь думать только о том, как становится все легче и не так жарко с каждым слетающим предметом одежды. Последней звякнула о столик гуань, и Цингэ остался только в нательной рубахе. Сглотнул предвкушение, подхватил горшочек и пошел к кровати. Шелковые простыни холодили кожу. Заставляли хоть немного помнить, где он сейчас и что собирается делать. Остальное не помогало совершенно. Постель пахла лимонной травой и полынью, терпко и горьковато - так же, как пах ими Шэнь Цинцю. Легко было представить, что он сидит рядом. Просит показать себя. Открыться. Цингэ почти слышал мягкое, настойчивое: "Шиди покажет мне?" - и колени разъезжались сами. Цингэ зажмурился и накрыл ладонью пах. Собственная ладонь показалась жесткой и шершавой, совершенно не той, что хотелось, и Цингэ едва не отдернул руку. Отвел в сторону член, спохватившись, обмакнул кончики пальцев в смазку и, слегка обмирая, провел между ягодиц. На прикосновении ко входу стало почти похоже, и напряжение внутри чуть ослабло. Упругие мышцы воспротивились вторжению, и Цингэ уже собрался одним рывком преодолеть сопротивление, но замер, представив себе неодобрение Шэнь Цинцю. “Шиди так тоскует по моим прикосновениям, что готов рвать свое тело, словно дикий зверь?” - почти без вопроса пропели в голове, и ласковая ладонь, гладившая волосы, вдруг стиснула их в кулаке и потянула. Цингэ застонал, выгибаясь, качнув бедрами, и ощутил, как пара пальцев проскользнула внутрь. Этого было слишком мало, но даже такая малость была лучше пустоты. Бесплодного ожидания прикосновений. Гадюка ведь не собиралась притащить себе с Цяньцяо наложницу? Он же обещал! Или обещание касалось только бездуховных? И на кой гуй Шэнь Цинцю сдалась бы иньская перепелка? Шэнь Цинцю обещал! И ласкал Цингэ вот так же, пальцами, настойчиво и ритмично, нагнув над каким-то валуном. Щедро делился своей ци. А потом Цингэ летел с его платком, с его семенем внутри. Воспоминанием опалило нутро. - Держись, шиди, не вздумай сорваться, - прошелестело над ухом. - Держись. Цингэ держался. Насаживался на собственные пальцы. Старался не стонать. Старался не кончить. Гадюка смотрела на него. Гадюке нравилось. Как назло, двух пальцев было уже мало, а с тремя глубоко не получалось. Помогло бы перевернуться, но прямо сейчас Цингэ не мог вытащить из себя пальцы, просто не мог! - Мало! - почти всхлипнул он, словно на лезвии огненного клинка, балансируя на грани оргазма. Нательная рубашка словно раскалилась и обжигала кожу, и Цингэ запоздало проклял свою стеснительность, не позволившую ему раздеться полностью. - О, да шиди прекрасно проводит время, - промурлыкали рядом, словно в ответ на его безмолвную мольбу, и Цингэ только приоткрыл рот, чувствуя, как пальцы все-таки погружаются глубже. Подушечки скользнули по потайной жемчужине, Цингэ выгнулся, хватая ртом воздух - и рухнул обратно, когда знакомая рука пережала основание члена. - Признаться, я и так спешил домой, как мог… - Цингэ с трудом разлепил мокрые ресницы и с изумлением разглядел сквозь них настоящего, полностью одетого Шэнь Цинцю, склонившегося над ним. - Но знай я, что подобное ждет меня дома… Невесть откуда взявшийся стыд обжег щеки. - Ты сам… разрешил… в спальню! - прохрипел Цингэ и замолчал, благодарно охнув, когда Шэнь Цинцю, даже не раздевшись, а задрав на себе одежды, забросил ноги Цингэ себе на плечи - и погрузился внутрь одним ударом. Это было - как глоток воды после тренировки, прокатившийся внутри живительной прохладой. Цингэ замер на мгновение, отчаянно желая оставить все как есть: распирающую тяжесть внутри, холодные ладони на бедрах, всего Шэнь Цинцю, безупречного даже в своей торопливости. Если гадюка настолько хотела, если гадюка... А потом Шэнь Цинцю толкнулся вперед, до самого упора, и Цингэ окончательно забыл, о чем думал. Только стонал и подмахивал, покоряясь привычному течению иньской ци - бурной горной реке, которая подхватывала и тянула за собой, заставляя забыться, не думать, подчиняться чужой воле. Его держали. Удерживали на гребне волны, на поверхности этого потока, нежили в ладонях - между вдохами Цингэ еще успевал различать, что Шэнь Цинцю поймал его под шею и покрывает лицо мелкими легкими поцелуями, не прекращая двигаться внутри. Волна становилась все бурливей, взмывала все выше, унося за собой, а потом Шэнь Цинцю перестал дразнить - и наклонился за глубоким, жарким поцелуем. Цингэ стиснул любовника руками и ногами - и наконец излился. Настоящего облегчения это не принесло. Гадюка все еще была внутри, разве что притормозила слегка, позволяя перевести дух им обоим. Смотреть, как безупречный глава Цинцзин простецки сдувает лезущую в глаза прядь волос, было неожиданно забавно. Настолько, что Цингэ фыркнул, как только отдышался. И потянулся убрать помеху. Ему было бы несложно - поправить мешающую прядь, вытащить из волос шпильку и ленты, стянуть гуань. Гадюка не позволила. Перехватила руки, заставив скрестить запястья над головой, оскалилась. Выдохнула: - Шиди трогал достаточно, - и облизала губы. Дразнилась. Как будто ей без этого мало было. Цингэ выдохнул, длинно, через нос, и послушно замер. И едва не взвизгнул, когда ледяной кончик пальца коснулся соска, обжег иньской ци, скользнул холодом вниз, к животу. - Теперь очередь шисюна. Шэнь Цинцю повел бедрами - мягко, волнообразно, словно напоминая, что все еще внутри, заставляя осознавать это с особенной остротой - и продолжил жалить холодом, словно поцелуями. Цингэ нащупал над головой деревянную решетку кровати и вцепился, стараясь помнить хотя бы о том, чтобы ничего не сломать. Шэнь Цинцю улыбался, зло и азартно, смотрел жадно, ловил каждый вздох, каждый стон - и продолжал жалить. Ледяная черта над самым лобком, легкое прикосновение к соску, длинная холодная лента-линия по животу, щипок под ребром, мазок по губам, прохладная, словно пушистый снег, щекотка по животу - Цингэ не помнил толком, когда начал метаться под этими прикосновениями, одновременно жгучими и невесомыми. Цингэ метался - и встречал толчки внутри себя ответными движениями. Шэнь Цинцю был предельно откровенен сейчас в своем желании, в своем запале, и было немыслимо ответить ему чем-то меньшим. Цингэ и не собирался лгать. Он выкладывался, как выкладывался бы в бою, не желая и не смея прятать собственный огонь. Для этого огня Шэнь Цинцю выплетал ледяными прикосновениями клетку-сеть. Надо ли было разорвать ее? Наполнить? Пока что Цингэ просто застонал, выгибаясь, когда холодные пальцы коснулись его паха. - Прости этому Шэню любование, шиди, - Шэнь Цинцю провел скользкими пальцами по напряженному члену, словно собирался выучить каждую вену, - Цингэ прекрасен, его хочется сохранить в памяти. Почему-то это любование обожгло смущением еще сильнее. Что еще придумает Шэнь Цинцю? Не портрет же рисовать станет! - Смотри… если хочешь, - Цингэ сумел как-то подавить стоны и высказаться внятно. - Как хочешь - только не тормози. Шэнь Цинцю наклонился, прижимаясь ближе, кожу на груди обожгло прикосновением жесткого от вышивки пао. Пао было лишним. Все остальные благопристойные четыре слоя тоже. Но Цингэ все еще держался за решетку, а Шэнь Цинцю не давал разрешения опустить руки, только улыбался совершенно невыносимо. Поцеловал щеку и зачем-то кончик носа. Иньский кокон вокруг тела наливался силой с каждым толчком, и Цингэ в ответ щедро выплескивал собственную ци, огненную и азартную, будто пытался разорвать чужую паутину. Сеть с каждым рывком становилась все прочнее и прочнее, не поддаваясь ни на цунь, и жар внутри все нарастал и нарастал, плавя кости и жилы, а когда внутрь пролилось кажущееся ледяным иньское семя, Цингэ закричал, ощутив себя одновременно разбитым на осколки и удивительно целым. Вылупившимся. Будто хохлатая огневка, расправившая крылышки над потоком лавы. Когда он пришел в себя, оказалось, что это чувство окрыленности не было плодом фантазии или всего лишь следствием очередного сияющего пика. Цингэ бездумно прокатил по телу ци - и замер, не веря тому, что нашел. Золотое ядро получило еще одно кольцо - куда более сбалансированное, чем все предыдущие. Выходит… выходит, это была не выходка полного естественного распутства разума Шэнь Цинцю, а подлинная лечебная практика? Цингэ прикрыл глаза, чувствуя себя полупьяным, вызывающе томным от сияющего пика, и попытался вспомнить. Частая сеть из иньской ци, подложка из ян… неужели? Как там было - Сфера Пылающих Небес и Ледяных Вод, так оно называлось, кажется. - Шиди был великолепен, - тихо сказали рядом, и Цингэ перевел взгляд на звук. Шэнь Цинцю сидел почти вплотную, все еще полностью одетый, тяжело привалившись к резной створке кровати. - Этот Шэнь позволил себе небольшой отдых, прежде чем мы продолжим. Шэнь Цинцю выглядел… уставшим. Чем его мучили на Цяньцао? Подождите, успел ли он вообще толком восстановиться? И все же первое, что он сделал, это позаботился о Цингэ. Не получив и крошки внимания в ответ! Дерево протестующе скрипнуло, когда Цингэ вознегодовал на себя, и он торопливо разжал пальцы и сел, чтобы мягко привлечь Шэнь Цинцю к себе и обнять. Тот не стал возражать, даже устроился щекой на плече поудобнее - и да, и уровень инь у него упал почти до нормального для других, и сам резерв изрядно потрепало. Это срочно нужно было исправлять. Но, к счастью, техника Сферы была хороша прежде всего тем, что ее можно было применять на ком угодно, только менять прилегающую к коже “сторону” в зависимости от личного баланса. И это значило… это значило, что Цингэ в кои-то веки мог не просто отдать то, что у него брали, но и позаботиться сам. - Моя очередь, - решительно озвучил он, принимаясь раздевать любовника. Шэнь Цинцю покорно подставлялся под руки, сам выворачивался из одеяний и удовлетворенно вздохнул, когда Цингэ коснулся завязок нижних одежд. Сейчас его, разморенного и усталого, было на удивление легко целовать. Висок, где безупречно гладкие пряди чуть пушились, уголок губ, ямочку между ключиц, темную точку родинки под левым соском, подрагивающий от прикосновений живот. Шэнь Цинцю фыркнул и лениво толкнул его ладонью в плечо. - В купальню. В купальню, шиди. Я грязный. И ты грязный. Купальня действительно была нужна. Можно было бы приготовить целебную ванну. Цингэ решительно оторвался от нежной кожи и уже почти встал, когда Шэнь Цинцю удивленно вздохнул. - Не думал, что все это отняло столько сил. Поможешь подняться, шиди? - он чуть смущенно улыбнулся, и Цингэ едва не замер, завороженный этой улыбкой. А потом вскочил - и поднял Шэнь Цинцю на руки, опасаясь, что тот передумает. Но, похоже, гадюка и вправду вымоталась: Шэнь Цинцю лег на плечо вообще без сопротивления, обхватил руками - и Цингэ понес любовника в купальню. Макушка с мягкими волосами была совсем рядом, и Цингэ прижался к ней губами, прикидывая, что именно он успеет сделать, пока Шэнь Цинцю настолько покладист. К счастью, в бочке уже было налито - Цингэ отправил туда стрелу янской ци буквально одним движением плеча, и в купальне сразу запахло горячей водой, а потом бережно опустил вниз свою драгоценную ношу. Шэнь Цинцю благодарно улыбнулся - и снова замер, откинувшись на край на подложенное полотенце. Пока Цингэ искал среди масел подходящие янские, он, кажется, даже не шевельнулся, но когда Цингэ сошел в бочку следом, приоткрыл глаза - и даже не подумал возразить, когда его переместили на колени. И без того не тяжелый, в воде он казался почти невесомым - и отозвался довольным стоном, когда Цингэ принялся разминать шею под волосами. Шэнь Цинцю наслаждался жизнью и не стеснялся это показывать. Улыбался лениво и только развел колени, даже когда Цингэ окончательно осмелел и рискнул погладить между ног. К сожалению, Цингэ не умел управляться с ци так же хорошо, как глава Цинцзин - так, чтобы в самый разгар битвы среди простыней шутя выплести сеть для Сферы Пылающих небес. Это и сейчас, пока Шэнь Цинцю просто тянулся за прикосновениями и блаженно вздыхал, казалось неимоверно сложным делом. Сложнее, чем изничтожить львинохвостых совок, тварей стайных и полуразумных. Сложнее даже, чем не думать о том, как ласкали в этой же бочке самого Цингэ. Внутри все тянуло воспоминанием недавнего удовольствия, раскрывалось само, когда Шэнь Цинцю помогал ему вымыть следы семени. Вылезти из бочки не было побегом. Всего лишь тактическим отступлением, пока Цингэ еще способен не насадиться на чужой нефритовый стержень. - Этот… этот шиди неплохо умеет делать массаж. Должна же найтись в великолепной купальне главы Цинцзин подходящая скамья? Шэнь Цинцю заинтересовался предложением настолько, что даже приподнял голову с бортика. - Кушетка есть за ширмой, - он чуть повел подбородком в сторону и, тяжело вздохнув, вылез из бочки. - Цингэ должен простить мне неудобства, эту старую купальню все равно давно пора перестраивать… или уж выносить за пределы дома. Цингэ, недоумевая, окинул взглядом царство неприличного сибаритизма и молча набросил на Шэнь Цинцю одну из хлопковых простыней, а потом снова поднял на руки. Возможно, это было смешно, но ему самому слишком нравилось - а Шэнь Цинцю не возражал. Цингэ собирался пользоваться. За ширмой и впрямь оказалась дневная кровать: судя запаху дерева, совершенно новая, поставленная тут совсем недавно, со внушительным кожаным матрасом. Шэнь Цинцю раскинулся на ней с небрежной вальяжностью балованного кота, и Цингэ невольно улыбнулся, а потом огладил его сначала теплым ветром, убеждая вывернуться из промокшей простыни. Холодный свет ночных жемчужин лег на белую кожу, словно лунный свет. Цингэ рвано вздохнул и заставил себя занять руки подходящим маслом. В конце концов, он точно мог не только смотреть. В массаже не было ничего сложного. Размять мышцы, пройтись короткими импульсами ци, разогревая духовные вены. И выплетать Сеть понемногу, начав с узлов в самом основании черепа, прямо под волосами - влажными, тяжелыми, черным шелком скользящими между пальцев. Их отчаянно хотелось стиснуть в ладони, посмотреть, как удивленно округлятся глаза Шэнь Цинцю, как он проведет кончиком языка по губам, как выдохнет… - Шиди-и… - Шэнь Цинцю и вправду застонал томно, чуть повел плечами. Цингэ провел, чуть нажимая, между лопаток и очень постарался сосредоточиться на нужной технике. Не на том, как томно Шэнь Цинцю вздыхал от каждого прикосновения, как тянулся и льнул к рукам. Как ерзал на матрасе, пока Цингэ старательно, пальцами и губами, выплетал вязь мельчайших ячеек у него на пояснице, как раз напротив нижнего даньтяня. Цингэ заставил себя медитативно вздохнуть - и сдвинулся ниже. Провел большими пальцами по ягодицам, обозначив черты в точности поверх берцовых костей, и едва не сорвался, когда под этим давлением колени у Шэнь Цинцю буквально разъехались, и стало видно то, что между. Цингэ отвел взгляд, но недостаточно быстро - и вид нетронутой хризантемы словно отпечатался поверх зрачков. Хризантемы - и соблазнительной грозди яшмовых бубенцов, закрывающих нефритовый стержень. Воздух вокруг словно подернулся жаром, потяжелел, Сеть плела себя почти сама, пока Цингэ изо всех сил пытался думать о том, что нужно. Ладони мяли и разминали белые бедра будто сами, обретя собственный разум, и на нажим под коленом Шэнь Цинцю отозвался еще одним стоном. Цингэ спустился уже к голеням, щедро добавив масла, а сам вспоминал, не мог не вспоминать, как гадюка растягивала его в спальне, в шаге от кровати, и как Цингэ корчился на этих пальцах, одновременно мечтая о большем и умирая от наслаждения в настоящем. Если… если он попробует, может, Шэнь Цинцю разрешит? Вдруг ему понравится тоже? Хотя бы приласкать. В точности, как делал Шэнь Цинцю. И остановиться, как только ему скажут. Цингэ снова провел ладонью по бедру изнутри, где кожа самая тонкая и нежная - и где под этой кожей отчетливо ощущался валик шрама. У них у всех были шрамы. У Цингэ. У Вэй-шисюна. Даже у Минъян. Цингэ тогда, правда, приволок ей живого скального треххвостого хамелеона и до хрипа поругался с Ци-шицзе, которая уперлась и запретила сводить следы. Все твердила, что ученик должен на всю жизнь запомнить, что его чуть не убило, и никогда больше эту глупость не повторять. Сестрица смеялась, говорила, что шрам ее и не портит вовсе и никому не заметен, и она же не девица с женской половины, чтоб беспокоиться по мелочам. Хамелеон, пока они ругались, уполз куда-то, и его потом искали всем Сяньшу. Наставник Шэнь Цинцю тоже следовал этой старой традиции? Но теперь-то его не было, и Цингэ готов был достать что угодно, чтобы этот шрам свести. Руки действовали как-то совершенно сами по себе. Гладили, касались, чуть проминали мышцы, заставляя Шэнь Цинцю развести ноги, чуть прогнуться, мягко всхлипывать от удовольствия. На очередной такой стон Цингэ решился - ну, просто сил больше не было терпеть, и у Шэнь Цинцю стояло, стояло несомненно, Цингэ видел, как тяжелый твердый член скользит головкой по лужице масла под собой. Цингэ обмакнул пальцы в масло и провел ими между ягодиц. Кожа там оказалась невероятно нежной, хризантема чуть дернулась от прикосновения, и Цингэ затаил дыхание, не зная, остановят ли его. Шэнь Цинцю ахнул и качнул бедрами навстречу. Следующие мгновения слились в лихорадочное марево: Цингэ скользнул внутрь одним пальцем, добавил ци, дополнительно разогревая мышцы, и Шэнь Цинцю выгнулся, мотая головой, спрятал ее в локте, укрылся волосами. Медные врата делались все мягче, Цингэ имитировал толчки и постепенно увеличивал поток. Когда его горячая янская ци наконец достигла нижнего даньтяня - уже не дробясь на тончайшие волокна, честным, отчетливым потоком, Цингэ успел насадить любовника на два пальца разом. Загодя сплетенная Сеть дрожала, роняя жар, Шэнь Цинцю в ней исходил стонами и потом, но ни разу не возразил, не отстранился, не дернулся от боли. Цингэ сморгнул струйку пота, тряхнул головой и принялся трахать пальцами уже осознанно. Надавливал пальцами внутри, готовя и раздвигая мышцы, пытаясь удержать в голове, как именно сплетается вязь, понемногу раздувая жар: именно нижний даньтянь у Шэнь Цинцю был средоточием иньской ци, холодной, вязкой, неуступчивой, и брать ее штурмом, как нравилось самому Цингэ, было нельзя. Только усиливать жар, словно постепенно подкладывая поленья в костер, на котором в котле варятся живые раки. Когда он устроился за спиной, на мгновение прижавшись пахом к белому прохладному бедру, Шэнь Цинцю едва заметно вздрогнул, словно мог еще передумать, прийти в себя, и Цингэ мягко провел самыми кончиками пальцев по едва заметной припухлости внутри. Раньше он избегал касаться потайной жемчужины, но сейчас, словно дождавшись бреши в чужой защите, уверился: пора! - и вместо того, чтобы очнуться от жаркого марева, Шэнь Цинцю вскрикнул, яшмовые бубенцы у него даже на мгновение поджались, словно в шаге от сияющего пика, и неизвестным Цингэ чудом справился с собой. Оставалось напомнить о последнем, и Цингэ вытянулся поверх, прижимаясь грудью к мокрой спине любовника, и зашептал в алое, соблазнительное ухо: - Могу я продолжить, шисюн? - Шэнь Цинцю ответил не сразу, словно с трудом выплыл из своих ощущений, а потом кивнул - несколько раз, яростно затряс головой. - Тогда… шисюн готов? Вместо ответа Шэнь Цинцю насадился на пальцы с такой силой, что Цингэ едва удержался от восхищенного свиста. Теперь оставалось не ударять в грязь лицом. Цингэ постарался сосредоточиться и, убрав руку и для верности окатив себя маслом, медленно скользнул внутрь. И едва сумел не опозориться, кончив немедленно, от единственного движения в тесную глубину. Прохладная иньская ци потоком хлынула ему навстречу, и это было сродни прыжку в горную реку, вода в которой кажется и холодной, и обжигающей. Цингэ замер, утыкаясь разгоряченным лбом в чужую спину, выдохнул, снова смаргивая капли пота. Надо было держаться. Дать Шэнь Цинцю время, чтобы разогреть лед, подтопить его, чтобы собрать под Сетью нужное количество ци - так, чтоб вышло еще одно кольцо вокруг ядра. Надо было держаться. Но цинцзинская гадюка застонала недовольно и толкнулась навстречу, сжалась внутри, так что становилось совершенно нестерпимо даже просто дышать. Цинцзинская гадюка, бесконечно искусная во всех видах постельных забав, издевалась несомненно и открыто. Цингэ пытался дышать и из последних сил удерживал контроль над Сетью, а себя - от сияющего пика. И все равно - не удержал. Стоило только качнуть бедрами, поначалу неглубоко, и Цингэ врезался внутрь всем телом. Яшмовые бубенцы звонко шлепнули Шэнь Цинцю по прохладным молочным бедрам, и сияющий пик накрыл Цингэ с неотвратимостью лавины. Каким-то чудом, не иначе как попущением Желтого императора, он удержал Сеть. Сознание на несколько мгновений словно разделилось: одной своей частью Цингэ удерживал сотканный покров, а второй - извергался внутрь тесного нежного хода, едва не умирая от облегчения. Когда он смог дышать - снова осознав себя целым, - оказалось, что Шэнь Цинцю почти закончил собирать силы, будто и не заметив несдержанности любовника. Дела у самого Цингэ были чуть хуже: по лицу катился пот, нижний даньтянь, и без того неспокойный, норовил крутиться все быстрее, рассинхронизируясь, и Цингэ с трудом заставил себя замедлить его достаточно, чтобы выровнять скорости вращения во всех остальных. Изо всех сил стараясь не замечать, как влажно и скользко сделалось внутри. Стоило только шевельнуться - и член скользил по собственному семени, и от осознания этого Цингэ сделался тверд почти сразу. Шэнь Цинцю что-то прошептал, и Цингэ наклонился к нему, лег грудью на мокрую спину, с наслаждением ощущая, как погружается глубже без какого-либо напряжения, едва не соскальзывая внутрь. - Цингэ… - выдохнул Шэнь Цинцю, зашарил по простыне рядом в поисках руки и застонал от легкого, почти неощутимого толчка. - Цингэ, подожди, я… Цингэ. - Я здесь, - отозвался он, вкладывая пальцы в ищущую ладонь и стараясь не замечать, как горячо стиснуло сердце. - Цингэ, - повторил Шэнь Цинцю тверже, словно найденная ладонь придала ему сил. - Зови меня “Юань”, Цингэ. “Юань” как “стена”. Это было много. Невозможно много. Куда больше, чем Цингэ мог представить в самых жадных своих мечтах. Или он слишком скромно мечтал? Можно было хотеть больше? Прерывать все действо сейчас было слишком опасно, Цингэ мог не удержать сеть, но он все же отстранился, насколько мог, подхватывая Шэнь Цинцю… Юань-гэ под бедро, помогая перевернуться на спину. И сразу же толкнулся внутрь, ловя чужой удовлетворенный вздох. Теперь его можно было целовать: мягкие, чуть приоткрытые губы, влажную шею, острые ключицы. Прихватывать губами неожиданно нежную кожу на груди. Растрепавшиеся волосы ужасно мешали, лезли везде, липли, и Цингэ раздраженно фыркал, пытаясь от них избавиться. Юань-гэ мягко, мелко посмеивался в ответ, тянулся руками, удивительно холодными в жарком воздухе купальни, гладил Цингэ по лицу, убирая налипшие волоски, и подавался навстречу: толчкам, поцелуям, потокам ци. Собирал и закручивал внутри ледяной смерч, новый слой вокруг ядра, бесценный для любого заклинателя, несущий в себе отголоски ци самого Цингэ - вечной, нестираемой печатью их связи и этой ночи. Они переплелись так, что именно эта холодная, непреклонная волна буквально вышвырнула их на сияющий пик, омыв прохладными струями и окатив белой пеной, прежде чем исчезнуть - и появиться уже внутри тела Шэнь Цинцю. Первым шагом к восстановлению хотя бы сносного баланса. Когда волна отхлынула, забрав плетение Сети вместе с собой, Цингэ понял, что все еще нависает над Юань-гэ, не смея придавить того собой, еще не зная, как именно лучше действовать сейчас. Юань-гэ не спешил отпускать его. Пусть его веки были опущены, и мокрые стрелки ресниц почти касались кожи скулы, а руки, обнимающие за плечи, чуть ослабли, Юань-гэ продолжал держать его коленями и даже лодыжками, скрещенными на пояснице Цингэ. Цингэ ничего не имел против. Больше того, Цингэ наклонился снова - Юань-гэ хотелось целовать раз за разом, особенно сейчас, когда у него столь смягчившееся, открытое от недавнего наслаждения лицо. Юань-гэ отозвался на четвертый или пятый поцелуй: шевельнулись навстречу губы, роняя глубокий вздох, дрогнули ресницы - раз, другой, словно у Юань-гэ не было никаких сил даже открыть глаза, и Цингэ поцеловал и их тоже, и все-таки добился того, что на губах у Юань-гэ мелькнула улыбка. - Если Цингэ надеется, что этот шисюн способен встать, то он нереалистично снисходителен, - оказалось, что эта улыбка отразилась и в томных, полных довольства глазах, в которых вместе с ци гасла цинская зелень. Цингэ почувствовал, как дико, безудержно улыбается в ответ. - Это всего лишь значит, что Юань-гэ позволит мне и дальше заботиться о нем, - почти без вопроса предположил Цингэ, прежде чем сорвать с этих губ еще несколько поцелуев и с сожалением выскользнуть из столь желанного тела и подняться. Юань-гэ явно подошел к пределам своей усталости. Нужно было завершить омовение хотя бы до того, как он окончательно уснет. По крайней мере, вопрос, ночует ли Цингэ в бамбуковом доме, даже не пришлось поднимать. Нести Юаня-гэ из купален, сонного, разморенного, укутанного в простыню, было уютно. Как и переодевать его, лукаво улыбающегося, в ночные одежды. И брать из того же сундука одежды для себя. Среди нежной, блеклой зелени Цинцзина нашелся комплект с байчжаньским серо-стальным отливом, заботливо выстиранный, выглаженный и переложенный мешочками с лимонной травой и гвоздикой. Тот самый, с первого визита, о котором он совершенно забыл, а Юань-гэ так и не напомнил. Оставил себе, выходит. Надеялся, что Цингэ еще останется на ночь? Просто забыл? Цинцзинская гадюка ничего не забывала. Юань-гэ улыбался так, что забыть можно было все на свете. Следовало, конечно, выбрать именно этот, так старательно подготовленный комплект, но Цингэ ужасно эгоистично нашел себе одежды оттенка снежной бирюзы. Лежать в обнимку, под вызывающе пафосным одеялом - на этот раз темно-синим, с волнами и ало-золотыми карпами, тоже было уютно. И спалось даже лучше, чем среди привычного байчжаньского аскетизма, особенно если не забыть запустить между ними циркуляцию ци, отправив к Юань-гэ весь излишний жар янской ци. Без этого Цингэ вскакивал никак не позже конца кроличьей стражи, а проснувшись в это утро, не поверил сам себе: судя по солнцу, пробившемуся сквозь щель в шторах, дракон готовился уступить место змее. Юань-гэ продолжал спать, хотя за ночь его резерв изрядно пополнился. Руки и ноги у него были теплыми, как и кончик носа, а губы Цингэ проверять не решился - отлично понимал, что риск увлечься и разбудить в этом случае будет максимальным. Тело требовало утренней тренировки, так что Цингэ, с сожалением выбравшись из постели, подбросил угля в жаровню и подпитал духовные камни согревающих печатей. Решено, сейчас он разомнется, а потом, после завтрака, попробует уговорить Юань-гэ на спарринг - а то и разобрать с ним остаток ловушек в здании. Возможно, стоило построить на Байчжань что-то похожее. Послабее, для учеников. Твари, обитавшие в пещерах, устраивали целые лабиринты в попытках защитить гнездо. Развлечься самому, выдумывая препятствия. Потом протянуть по ним Юань-гэ. Идея показалась занятной, и Цингэ честно думал ее все время, пока споласкивался после тренировки и готовил нехитрый завтрак. Можно было бы взять тропы-ловушки из арсенала бирюзовых щетинохвостов, или ядовитые камни и паутинные растяжки, которые устраивали роящиеся скальные ящерицы-пауки. К счастью, охлаждающий ящик с продуктами, на случай, если главе пика вдруг придет в голову готовить самому, был заполнен продуктами по сезону, призванными сохранять и всячески поддерживать ян. Интересно, готовил ли Юань-гэ когда-нибудь сам? Рулетики из омлета с копченой грудинкой и имбирем под такие мысли выходили приятно поджаристые, хотя и несколько кособокие. Ну, пахло очень даже ничего, и Цингэ понадеялся, что ему простят внешнее несовершенство. - Пахнет потрясающе, - послышалось за спиной сонное бормотание, а потом Цингэ обняли со спины, спрятав лицо где-то между шеей и плечом. - Мой Цингэ слишком снисходителен к лени этого шисюна. Улыбка, против воли выползшая на лицо, была совершенно дурацкой. Цингэ переждал острый приступ нежности, едва не забыв сковороду на огне, и только потом осторожно, чтобы не разорвать объятий, обернулся. Юань-гэ, подняв голову к нему навстречу, беззащитно щурился и моргал на свет, словно совенок, одет был в первый попавшийся под руку халат даже без нательного белья и в ответ на поцелуй закрыл глаза с облегчением. Следующие мгновения выпали из чувства времени: Цингэ целовал, одновременно нежно и неторопливо, собираясь как следует запомнить это утро, и Юань-гэ отвечал, почти полулежа у него на груди, румяный и слегка недовольный со сна. Цингэ приложил все возможные усилия, чтобы согнать с гладкого белого лба недовольную морщинку. И если за высоким кухонным столом Юань-гэ предпочел сидеть вплотную, а то и таскать рулетики прямо из тарелки Цингэ, это вообще никого кроме них не касалось. К чаю у Юань-гэ, впрочем, нашлись даже остатки сладостей - тех самых, которые Цингэ покупал перед ночью на маяке. И к тому времени, как первый чайник закончился, Юань-гэ проснулся окончательно. Нет, он все еще выглядел настолько домашним, что хотелось перетащить со скамьи к себе на колени, но в глазах появился сосредоточенный блеск, по которому Цингэ уже привык угадывать важность предстоящего разговора. Тут же вспомнилась возможная наложница с Цяньцяо. Вчера они так и не поговорили. Хорошее, мирное утро как-то мгновенно потускнело, пошло трещинами. Цингэ рвано вздохнул и заставил себя успокоиться. Шэнь Цинцю ни разу не дал повода заподозрить себя в нарушении слова - вот и Цингэ сначала спросит, что именно он искал на Цяньцао. …в конце концов, если бы Шэнь Цинцю собирался разорвать их соглашение, он вряд ли назвал бы личное имя? - Юань-гэ, - позвал он, и тот поднял голову. В глазах от названного имени мелькнули радость и смущение, и Цингэ чуть не передумал спрашивать. - А зачем ты заходил на Цяньцао? Юань-гэ не вздрогнул и не отстранился, как наверняка сделал бы, почувствовав вину. Наоборот, на его лице отразилось облегчение - словно он тоже собирался поговорить об этом, но все не мог найти слов, чтобы начать. - Пытался сделать мишень на своей спине чуть меньше, - нахмурившись, все-таки сформулировал он - и это настолько не походило на любое оправдание интрижки с девицей из Павильона Исцеляющего Дождя, что Цингэ буквально почувствовал, как горечь разжимает когти. - И, кажется, поторопился. Цингэ постарался всем собой изобразить живейший интерес и внимание, и Юань-гэ, тихо фыркнув, принялся объяснять. -...и можно было бы перечислить несколько пунктов, по которым это выгодно буквально всем, но вряд ли кто сообразит главное: чем сильнее эти барышни, чем больше мальков они привезут от маяка, тем меньше ажиотажа вокруг иньского котла, - закончил Юань-гэ, зябко передернув плечами от какого-то воспоминания, и Цингэ, чувствуя себя так, словно вот-вот взлетит от облегчения, все-таки перетащил Юань-гэ к себе на колени. Юань-гэ ойкнул - и закинул руки ему на шею. - Хорошо, что Цингэ спросил прямо, - зашептал он почти в губы. - Я никак не мог сообразить, с чего начать. Спрашивай и дальше, хорошо? Спрашивать? Самое важное Цингэ уже узнал. Всего же остального было слишком много, и следовало выбирать мудро. И быстро, пока Юань-гэ не передумал. Бедро под ладонью казалось неожиданно горячим, и нужный вопрос задался как-то сам собой. - Можно я привезу тебе треххвостого хамелеона? Ответом было задумчивое молчание, так что Цингэ успел испугаться, что предложение было неуместным. Шрамы были памятью, шрамы имели значение, и он, пожалуй, не стал бы сводить ни один из своих. Шэнь Цинцю, должно быть, тоже. Толком ужаснуться неуместности своего вопроса Цингэ не успел. А потом Юань-гэ фыркнул негромко и непонятно: - Этот хуй*… И поправился, прежде чем Цингэ успел изумиться: - Эта ветвь цинцзинского бамбука будет благодарна Цингэ, если он возьмет на себя подобный труд, - и потянулся целоваться очень вдумчиво и целеустремленно, так что думать хоть о чем-то стало совершенно невозможно. - Но у меня тоже будет просьба. Цингэ с трудом заставил себя отстраниться и внимательно послушать. Юань-гэ помолчал, потом даже отвел глаза, словно собирался с силами, а потом поднял руку и призвал к ним из спальни родовой стилет из лавовой стали, который Цингэ подарил, пытаясь хоть как-то выразить свое чувство. - Если мое предложение покажется Цингэ оскорбительным и ввергнет в негодование, этот Шэнь просит лишь о том, чтобы Цингэ согласился забыть его и не поднимать эту тему более, - начал Юань-гэ, вертя в пальцах этот самый стилет, и Цингэ, не веря своим ушам, не позволяя себе слишком надеяться, поднял взгляд. Не может же это быть ответ на его предложение?.. ...но вдруг? - Говори уже, - каркнул Цингэ сквозь пересохшее горло. Юань-гэ поколебался, а потом, положив кончики пальцев на стилет, наконец поднял взгляд. - Этот Шэнь просит разрешения у Цингэ превратить его подарок в "указующую стрелу крови", - решился он. Это было… неожиданно. Техника была демоническая, темная, отчаянно осуждаемая всеми благородными заклинателями - и всеми же втихую практикуемая. Стрела всегда знала, где находится кровь, которую ей однажды случилось испить. Господа следили за вассалами, мужья за женами, некоторые особенно непочтительные дети осмеливались приглядывать за родителями. И все это в обрамлении красивых слов о беспокойстве и заботе. Красивые, гладкие слова всегда были ложью и отдавались оскоминой на языке. Лю Цингэ был верен Цанцюн. В этом цинцзинская гадюка не сомневалась даже в худшие годы, когда они цапались при каждой встрече. Шэнь Юань усомнился в его личной верности? Или это была часть сложной цинцзинской интриги? Той самой, на ближайшие пять лет? Цингэ было нечего скрывать. - Если Юань-гэ сомневается в моей верности, - согласился он, решив не скрывать свою досаду. В конце концов, он ничем не заслужил подобный упрек. Юань-гэ моргнул, сдвинул брови, а потом, не стесняясь, всплеснул руками. - Ты же не думаешь, что я буду пользоваться вариантом для ревнивых мужей? - пренебрежительно фыркнул он - и снова покосился с опаской. Цингэ невольно перевел дух. Выходит, Юаня-гэ волновало, не оттолкнет ли любовника использование подлинно темного заклинательства. Можно подумать, Цингэ и раньше сомневался, что гадюка сведуща в подобных тайнах! Уж историями о Шепоте теней, хранилище самых темных и опасных знаний на Цинцзин, пугали даже первогодок в спальнях! - Если выполнить ее как следует, лезвие будет отражать, все ли в порядке с Цингэ, - чуть смущаясь, признался Юань-гэ. О таком варианте заклинания Цингэ тоже слышал. И, честно говоря, предпочел бы вариант для ревнивых мужей и лукавых вассалов. Это, в конце концов, было баловство для почти бездуховных, требовавшее каплю крови и минимум ци. Немного унизительное, быть может, но совершенно точно не опасное. Настоящее темное заклинательство требовало серьезного умения и сил. И связывало не кровь и металл, а души "по". На действующий алтарь было бы интересно посмотреть, Цингэ еще не случалось видеть ни одного ритуала от начала и до конца, все больше в середине и урывками. Он эти ритуалы все больше срывал, чем участвовал, да. Но, выходит… Выходит, Юань-гэ, хоть и не мог из-за каких-то своих интриг вслух признать их связь, готов был заявить о ней куда более серьезно? А Цингэ своими глупыми домыслами и обидами чуть все не испортил? Не в первый раз. - Этот просит прощения за неподобающие мысли, - голос звучал слишком хрипло, и Цингэ сглотнул. - Все, что захочет Юань-гэ. Тот просиял - просиял так нестерпимо, что Цингэ чуть не отвел взгляд, боясь то ли ослепнуть, то ли все-таки брякнуть вслух то, что так хотелось. Даже дернул головой в сторону - а потом Юань-гэ поймал его за подбородок. Провел большим пальцем по нижней губе, чуть надавил. - И Цингэ даже не ужаснется темному заклинателю в моем лице? - низко промурлыкал он. - И ляжет на алтарную роспись? В противовес этой обманчивой мягкости Юань-гэ - нет, Шэнь Цинцю - понемногу наливался силой. Словно разжимал хватку на своей иньской ци, и та вскипала у него за плечами гребнем девятого вала. - Знает ли Цингэ, что у этого шисюна все готово, и достаточно возлечь на “черепаший панцирь”? - от этого тона в голове что-то взрывалось, словно императорский фейерверк с пика артефакторов. Цингэ представил, как это будет - и едва не застонал. Прикрыл глаза, пытаясь взять себя в руки, сглотнул и пропустил момент, когда гадюка соскользнула с колен. “Черепашьего панциря”, настоящего демонического алтаря для совершения страшных темных ритуалов, у Шэнь Цинцю не было - был только большой, не меньше чжана в окружности, замшевый лоскут, расписанный киноварью. Его пришлось расстилать на полу в комнате для медитаций, закрепляя по краям тонкими золотыми шпильками-гвоздиками. На головках у шпилек были отлиты символы, складывавшиеся во внешний, защитный контур, не позволявший никому почуять, что именно творится в павильоне, втыкать их нужно было в определенной последовательности, одновременно вливая ци. Поэтому Цингэ доверили только держать край лоскута, дабы не отвлекать ужасного темного заклинателя от важного дела. Держать Цингэ, конечно, мог. Не отвлекать и не отвлекаться получалось гораздо хуже. Они сидели рядом, путаясь пальцами и рукавами, все еще растрепанные, и волосы Юаня-гэ вместо подобающей гуани были заколоты тем самым стилетом. Нестерпимо хотелось коснуться губами белой шеи, залезть ладонью под полу тонкого ночного одеяния. Юань-гэ печально вздыхал, хмурил брови, но даже не пытался отстраниться. Только в самом конце, когда они, наконец, расстелили и закрепили все, что нужно, фыркнул, мягко ткнул Цингэ в лоб собранными в щепоть пальцами и заявил очень серьезным голосом: - Боюсь, благородный заклинатель будет мешать этому темному вершить свои нечестивые дела. Подобное недопустимо. - глаза у него смеялись. Технику Цингэ узнал. Слегка усовершенствованная печать с Цяньцяо, парализующая тело, но оставляющая разум в полном сознании. Сбросить ее было - одно движение ци. Но этот благородный заклинатель был повержен ужасным темным колдуном и поэтому покорно обмяк на полу. Как был, в одних нательных штанах. Юань-гэ - нет, уже Шэнь Цинцю - перешагнул внешнюю границу, наклонился, поправляя положение Цингэ, и замер точно между ног. Тонкий и светлый в полупрозрачном нательном халате, с выглядывающим между полами молочным бедром. Босой, с подобранными в небрежный узел волосами и голыми руками. Гребень волны, полоса тумана, обнажившееся перед самым ударом дно. Болотными огоньками зажглись вокруг символы внешнего круга, словно Цингэ сейчас лежал прямо поверх бочага, на обманчиво надежном зеленом ковре из ряски. Иньская ци наконец выплеснулась из Шэнь Цинцю, развернулась капюшоном императорской кобры, змеиными телами заструились по плечам волосы, когда по воле его стилет алой лавовой стали выскользнул из узла и замер над левой ладонью. Даже не будь Цингэ обездвижен, он и не помыслил бы отвести взгляд. Уши будто заложило, он не разбирал слова, но чувствовал каждый штрих чужой ци, ложащийся на кожу, словно легкий порез, острую ласку лезвия, и сложнее всего было оставаться неподвижным - и не стонать. Рукоять стилета вдруг больно ткнулась в губы, и Цингэ непонимающе моргнул. Лизнул и без удивления ощутил на языке железистый привкус. А потом Шэнь Цинцю опустился - стек на пол - прямо между его ног, и стилет понадобился ему в другом месте. Треснула разрезаемая ткань, Цингэ сглотнул предвкушение - и едва не застонал, когда между ягодиц скользнули холодные скользкие пальцы. Стилет лежал у самых ключиц, прямо над золотым ядром, и если бы Цингэ мог сейчас связно мыслить, он даже отследил бы, какой именно рисунок выплетают вокруг него тончайшие иглы иньской ци, но он не мог! Гадюка знала толк в любовных пытках: ласкала медленно, вдумчиво, возмутительно неглубоко и оскорбительно неторопливо, добавляя один палец за другим, щедро смазывая и растягивая все шире, хотя Цингэ был готов, готов почти сразу, он бы выдержал! А сейчас даже насадиться не мог, совсем ничего не мог, только дышать тяжело и кусать губы - и негодующе застонал, когда пальцы выскользнули окончательно. Цингэ распахнул глаза, собираясь высказать все, что он думал про этакую несправедливость, но стилет вдруг скользнул по груди вниз, к паху, мимо тяжело лежащего на бедре члена, с которого, Цингэ чувствовал, успела уже накапать изрядная лужица. Шэнь Цинцю подхватил его и - не успел Цингэ даже ахнуть - насадил Цингэ прямо на жесткую, холодную рукоять. Головка ткнулась прямо в потаенную жемчужину, Цингэ бездумно сжался, насаженный на сталь и поток устремляющейся сквозь нее иньской ци, и кончил так, что окропил себя семенем до самого горла. Шэнь Цинцю собрал это семя кончиками пальцев, размазывая по телу, вытащил стилет, устроив его на груди Цингэ, и наконец скользнул внутрь сам. Забросил ноги Цингэ себе на плечи, согнул и скользнул пальцами, перепачканными в семени, Цингэ в рот, замыкая круг. - А теперь сладкое, - прошептал он в поцелуй, начиная двигаться. Сладко это и было. И бодряще, по-весеннему, прохладно. Потоки инь замкнулись, стали почти осязаемыми, оплетая их с Шэнь Юанем единым коконом из ци, и внутри этого кокона Юань-гэ улыбался. И целовал Цингэ щиколотку. Цингэ сейчас ощущал себя облаком: иньским и легким, и его, будто ветром, несло в потоке чужой силы. Ци пролетала насквозь, скользила по духовным венам, рассыпалась под кожей мелкими снежными иглами. Ци замыкала печати, оставляя невидимый и несмываемый след, впечатанный в самую душу. Наверное, это должно было пугать. Могло бы. Но Цингэ только старательно облизал чужие пальцы, подстраиваясь под ритм, и пустил в снежный Юанев кокон собственную ци - и только потом сообразил, что, наверное, нельзя было вмешиваться в течение ритуала. Но Юань-гэ не остановил его, так что, скорее всего, либо ритуал уже кончился, либо дополнительная подпитка пошла бы ему только на пользу. Янская ци растеклась огненными языками промеж снежных бурунов, подцвечивая, но не смешиваясь, и Цингэ, чувствуя, как истома выгибает тело, смотрел, не желая отводить взгляда, как его собственная ци оставляет след на золотом ядре и духовных венах Юань-гэ. Как те загораются ярче, словно освещенные фейерверком, как Юань-гэ безудержно стонет, а потом и вскрикивает с каждым толчком - с каждым вливанием янской ци. У Лю Цингэ ее было много. И если для того, чтобы оставить след в теле любовника, нужно было отдать львиную долю - ему было ничуть не жаль. От очередного выплеска янской ци алтарный лоскут под ними треснул и начал расползаться, осыпаться трухой, Юань-гэ охнул тревожно - но тут их обоих накрыл сияющий пик, и все это перестало быть важно. Все перестало быть важно кроме Юань-гэ, отпустившего его щиколотки и рухнувшего ему на грудь. Цингэ стиснул его в объятиях крепче и скрестил за спиной освобожденные ноги, но Юань-гэ никуда не собирался: лежал, прижавшись щекой к груди, рвано дыша и пытаясь успокоиться. Цингэ чувствовал между их телами стилет, напоенный ци, кровью, потом и семенем, и слышал, как их золотые ядра едва ощутимо отзываются друг другу. Захотелось погладить эту наверняка мокрую под нательным платьем спину, и Цингэ поудобнее перехватил любовника одной рукой, а второй длинно провел от копчика до затылка. Юань-гэ благодарно потерся щекой, а потом вдруг поднял голову с груди. - Цингэ! Послушай, - он недовольно заворчал, не желая прямо сейчас не то что вставать, но и выпускать любовника из себя. - Цингэ, мы же забыли про яйцо! * Шэнь Юань автоматически ответил “not mine”, имея в виду, что шрамы Шэнь Цинцю - не его. Но успел перейти на другой язык. Лю Цингэ услышал “нот майн” как “чжимай”, 支脉 zhīmài - “этот хуй”, и пока он моргал, Шэнь Юань вывернулся в поэтическую версию “эта ветвь цинцзинского бамбука…” Но мы-то знаем!)))