Коллеги с привилегиями - 2

О яйце феникса на Линьюй узнали, когда это самое яйцо еще не успело толком и мех-то примять в своем гнезде на Ванцзянь. Будь это чей-нибудь еще трофей, старейшины, а то и сам глава пика не поленились бы сходить и забрать ценное зверьё. Во избежание, так сказать, урона имуществу школы. Но феникс был добычей Лю Цингэ, а Лю-шисюн был человек честный и не скупой, ссориться с ним не стоило. Ну и вдобавок всем было интересно, зачем главе Байчжань вдруг понадобился такой проблемный питомец. У него даже личного ученика не было! А с фениксом возни предстояло куда больше, чем с каким-то там мальчишкой. Но Лю Цингэ поволок сокровище на Цинцзин, и ситуация из несколько непонятной превратилась во вполне объяснимую. Недаром Лю-шисюн после взрыва на Цинцзин, уложившего на койку самого главу Юэ, предпочитал отмалчиваться, и на аукцион гадюку сопровождать полетел без малейших возражений, и на охоту улетел сразу после аукциона. Лю-шисюн, гуи бы его побрали, знал, что за печать была в той шкатулке, которую Шэнь Цинцю взялся открывать в обход Чуаньцзао. И ни слова никому не сказал! А адепты Линьюй, между прочим, ракушки по корзинам могли бы сортировать не хуже, чем внешние ученики Аньдина. Неподобающая для истинно благородного мужа скупость! Но дело уже было сделано, благоприятный момент упущен, а Шэнь-шисюн в качестве воспитателя для огненной птицы был еще хуже, чем Лю-шисюн. Линьюй просто обязаны были вмешаться - особенно когда Шэнь Цинцю прибыл на Линьюй лично. После довольно длительного общения с главой Юэ перед визитом на Цяньцао - и с изрядно раздраконенным небрежным обращением с его взяткой Лю Цингэ. Для разнообразия, Лю-шисюн молчал. Но излучал при этом негодование в практически видимом диапазоне, и Дуань Цинцзе, едва взглянув на прибывших, с сожалением проглотила все вертевшиеся на языке комментарии. Потому что, ну… либо сплетни про неудачу в пещерах Линси были лишь сплетнями, либо Шэнь Цинцю действительно отжалел своему шиди парочку морских деликатесов легендарной редкости, дабы этот самый едва не утерянный прорыв вернуть. А теперь Лю Цингэ вплотную столкнулся с тем, что его отдарок мог прийти в полную негодность - и чем теперь ему предстояло расплачиваться? Дуань Цинцзе могла сходу представить минимум пару очень неприятных вариантов - особенно учитывая вчерашний визит главы Цинцзин к перепелкам Цяньцао. Хотя Лю Минъянь в качестве хозяйки Цинцзин была бы удачным для школы вариантом. Или полной катастрофой, потому что глава Юэ слишком благоволил Шэнь-шисюну, и лично Дуань Цинцзе поставила два десятка духовных камней на то, что они рано или поздно сойдутся. Словом, яйцо надо было спасать, пока уважаемые шисюны, чуть остыв, вздыхали и мялись, как последние провинившиеся ученики. К счастью, ничего непоправимого не произошло. Скорлупа осталась цела, и зародыш был жив. Зато обуглилась шерсть огненной крысы, которой было выложено импровизированное гнездо, и сильно оплавилась зачарованная жаровня черной бронзы. Дуань Цинцзе вздохнула. Поскребла кончиком пальца оплывший узор на бортике. В целом, ситуация была понятна. Уважаемые шисюны старательно грели яйцо в янском пламени, не учитывая, что даже жар вулкана не сравнится с усилиями двух мастеров, достигших золотого ядра. И, естественно, яйцо перегрели. Скорлупа, покуда могла, накапливала ян, защищая зародыш, а потом выплеснула все накопленное, разрушая гнездо. В обычных условиях фениксы-родители почуяли бы вспышку и постарались защитить приплод. Ну, уважаемые шисюны обратились к специалисту. Даже не опоздали. - Эта шимэй одолжит шисюнам чашу из янтаря Луны и Солнца, - почти без сожаления предложила Дуань Цинцзе, отставив жаровню в сторону. Шэнь-шисюн благодарно кивнул, заворачивая яйцо в платок из виссона тысячелетней сердцевидки и убирая сверток за пазуху. Определенно, Вэй Цинвэю придется договариваться насчет своих интересов самостоятельно. - Раз в шичэнь или два, в зависимости от потребностей птенца, чаша будет отзываться звоном. Это будет значить, что птенцу требуется доза ци, иньской или янской, в зависимости от того, какая половина чаши осветилась. Шэнь Цинцю сосредоточенно кивнул и проводил ее взглядом, когда она отошла к зачарованному шкафчику. На удивление, какие бы ни ходили о нем слухи, этот взгляд ничуть не ощущался… масляно-липким, каким Дуань Цинцзе привыкла ощущать его у развратников. - В первые сутки вливания могут понадобиться особенно часто, птенец будет восстанавливать утраченный баланс, - продолжила Дуань Цинцзе, возвращаясь со шкатулкой из угольного сандала и аккуратно снимая крышку. - Но если разбалансировка серьезна… или среда вокруг нестабильна, Шэнь-шисюн должен быть готов отзываться не менее трех суток. Самое большее - семи. А уж с питанием феникс разберется сам. Птенцов не поймешь, кому гигантских стрекоз подавай, а кто и духовным рисом с байцзю обходится. - К исходу этих семи дней этот Шэнь позволит себе еще раз побеспокоить шимэй визитом - и, разумеется, вернет чашу сразу же, как птенец вылупится. Также я был бы очень благодарен, если бы шимэй к тому времени определилась, чем этот скудоумный сможет возместить за ее труды и щедрость, - Шэнь Цинцю заговорил об этом сам, прилюдно, легко и естественно избавив ее от необходимости первой поднимать тему возмещения за помощь, и Дуань Цинцзе задалась крамольной мыслью: может, и не был он таким уж развратником? А просто умел в женщинах ценить ум и не смотрел на благородство происхождения? Какой кошмар. То-то что перепелки с Цяньцао, что смертные дамы из Теплого Красного павильона хором поют ему хвалебные песни, даже сюда доносится. К счастью, получив указания, шисюны не задержались: и прекрасно, Дуань Цинцзе уже слышала требовательный, негодующий крик недавно окотившейся самки Госпожи Багрового Ручья. И только к вечеру, снова вернувшись к рабочему столу и сделав ночную жемчужину поярче, разглядела среди обугленных клочьев шерсти огненной крысы пару духовных камней. Пару духовных камней, наполненных иньской ци. Их точно хватило бы на двоих. И если ей немедленно вспомнилось густое духовное вино, текущее между грудей, напрягшиеся от этого ощущения соски и рот Жуань-шиди там, внизу, “вкушающий от потаенного источника”... Что ж. Она давно не заходила на Цзуйсянь. Где был небесный предок в тот единственный раз, когда Шэнь Цзю он был так нужен?! Он едва удерживал невидимость от негодования и тревоги: правильно проложенные духовные вены сделали тонкое тело намного сильнее - и почти материальным, и теперь Шэнь Цзю приходилось путешествовать между пиками почти что со скоростью живых. Никакого сравнения с прежней возможностью по желанию шагнуть к месту своей... смерти. Разумеется, эти бестолковые нахлебники даже не сумели дождаться оговоренного срока затвора главы. Разумеется, этот гиперответственный индюк пошел решать чужие проблемы. Как будто целая толпа идиотов не могла с достаточной помпой вручить флягу с мальком уважаемому союзнику. Как будто этот самый союзник был бы в настроении придирчиво рассматривать, кто ему эту флягу вручает. Да они бы пол лбами пробивали, даже выйди к ним последняя аньдинская поломойка. Но, так или иначе Ци-гэ ушел, влив в Шэнь Цзю едва ли не половину резерва - девять десятых и мечтать не могут даже о трети такого! И разумеется, переваривание нежданного подарка заняло у него столько времени, что к окончанию Юэ Цинъюаня уже и след простыл. А когда Шэнь Цзю, закончив, метнулся следом в личные покои главы ордена, то вместо законного негодования отвлекся на то, что их картина в тонком слое изрядно изменилась. Сделалась... больше. Шэнь Цзю не стал бы главой Цинцзин, если бы мог пройти мимо такой загадки. Тем более что в сути происходящего он разобрался довольно быстро: его тонкое тело было настолько переполнено ци Юэ Цинъюаня, что теперь Шэнь Цзю как свои видел все потайные места и зачарованные тайники. И разумеется, не успокоился, пока не распотрошил их все - включая тот, который казался самым старым. Судя по датам на паре свитков - Юэ Ци тогда вот-вот должен был получить меч. Самый сильный меч, который только нашелся бы на Ванцзяне. Шэнь Цзю нужно было немедленно расспросить Шэнь Юаня, что именно он знал про Сюаньсу. И как назло именно сейчас того не нашлось на пике! А ведь беспечный балбес должен был изрядно потратиться на Цяньцао - больше того, после проделанного путешествия Му Цинфан должен был малым не запереть “Шэнь Цинцю” в бамбуковом доме, да еще и дикаря туда кинуть - хоть в качестве живого нефритового стержня, хоть грелки. Но в доме было пусто. Нет, эти гуси-неразлучники здесь несомненно были, причем довольно долго: Шэнь Цзю, морщась, пролетел по всем комнатам и уверился, что к его возвращению нужно будет построить второй дом, побольше и совершенно новый, а тот, что есть, сделать задним двором. В одной из комнат и вовсе нашлись следы недавнего ритуала. Шэнь Цзю прищурился: по отпечаткам в тонком мире выходило, что разрешенный ему уровень Шэнь Юань не превысил, но чаровать такое после недавнего истощения и при Лю Цингэ? Должна же в этой наивной голове найтись хоть капля осторожности! Шэнь Цзю собирался высказать это все без околичностей - и поперхнулся будущей речью, когда на пороге, наконец, появился небесный приблудыш. Для разнообразия - без байчжаньского зверья, зато с маленьким янским солнцем за пазухой и тяжелой шкатулкой из угольного сандала в руках. В шкатулке оказалась чаша из белого и ало-золотого янтаря, и именно в эту чашу приблудыш опустил солнце. И накрыл платком из шелка двухголового огнепряда. Солнце мгновенно погасло, будто спряталось за тучами. Зато засветилась чаша, и Шэнь Цзю наконец-то узнал артефакт. Чаша Луны и Солнца была одним из сокровищ Линьюй - и причем не из последних, подобным алхимическим горнам Цяньцяо, которые умели сами сохранять баланс между инь и ян, необходимый для приготовления пилюль. А вот маленькое янское солнышко оказалось яйцом феникса - и это уже было странно. Полноценное, здоровое яйцо надо было просто умеренно подогревать ян: жаровня черной бронзы, десяток духовных камней и талисман вызова на случай, если птенец решит проклюнуться в неурочное время. Чаша Луны и Солнца была ему совершенно не нужна, тем более что ради нее пришлось бы изрядно поторговаться с Дуань-шимэй. Или байчжаньский варвар даже нормальное яйцо достать не сумел? Да как он посмел схалтурить! И это после всего того, что Шэнь Юань для него сделал! На волне возмущения Шэнь Цзю вынесло в комнату и даже вполне прилично воплотило - да так, что божественный недотепа вполне явственно вздрогнул и попытался прикрыть чашу рукавом. - Что, Лю все-таки оборзел и откупился от тебя неликвидом вместо того, чтобы отыскать неповрежденное яйцо? - бросил Шэнь Цзю, нарезав круг у замершего на мгновение подменыша на самой малой дистанции, которую только удалось исполнить, не касаясь. - Дешево же он оценил оказанную услугу! Шэнь Юань непонимающе сдвинул брови, а потом вдруг едва заметно порозовел, и Шэнь Цзю мысленно скривился: не угадал. - Нет, это мы… увлеклись и перегрели, - признался Шэнь Юань и сощурился, а потом, окутав ладонь ци, умудрился изловить Шэнь Цзю буквально за рукав. - Да не дергайся ты, дай посмотреть, что вы намедитировали! Шэнь Цзю замер, неохотно признав внутри, что это неравнодушие оказалось… приятно. Понятно, что божка куда больше интересовало, не придется ли еще раз ехать за ингредиентами, но совет насчет новых духовных вен и впрямь пришелся к месту. - Гораздо больше меня волнует то, что я нашел в тайнике в личных покоях главы ордена, - бросил Шэнь Цзю, едва дождавшись удовлетворенного, одобрительного кивка. - Что ты знаешь про Сюаньсу? Что о нем писали в вашей… небесной летописи? Сюаньсу был сильнейшим из клинков. Не может быть, чтобы в небесных летописях о нем совсем ничего не было. Шэнь Цзю было очень надо знать - еще и потому, что спрашивать больше было не у кого. Здоровье главы школы, меч главы школы и бытовые привычки главы школы были тайной, и любой проявлявший к ним недолжный интерес мгновенно оказывался под подозрением. На самом-то деле Шэнь Цзю давно стоило догадаться. Стоило спросить про старое обещание, и Ци-гэ только рыдал и каялся. Он, конечно, был тот еще дурак, но дурак честный. Если бы решил предать, то напел бы про учительскую немилость, долгий затвор или хотя бы злых конкурентов в борьбе за место на пике. Шэнь Цзю поверил бы. Он тогда готов был поверить любой лжи, если она значила, что Ци-гэ его не бросил. Но этот дурак набитый только плакал и каялся, каялся и плакал. И надо самому быть полнейшим кретином, чтобы не сообразить, что дело тут явно нечисто. И что сам Ци-гэ теперь совершенно точно ничего не расскажет. Особенно если Шэнь Цзю понял правильно, и с мечом у главы школы не все гладко. И никто больше не расскажет. Потому что это может поставить под удар всю школу, и наставник лично показывал тогда еще Шэнь Цзю начертания печатей, гарантировавших, что никто из посвященных в тайны ордена ничего и никогда не расскажет. Но небесный подменыш клятвы совершенно точно не давал. - Почти ничего, - честно признался небесный подметальщик, и Шэнь Цзю едва не заскрипел зубами от досады. - Знаю, что глава Юэ был сильнейшим из заклинателей. И что убивали его из засады. И осколки его меча бросили тебе в темницу. Против воли пробрало дрожью. Шэнь Цзю вдруг представил это с головокружительной остротой и ясностью - словно уже видел. Словно едва разминулся с подобной судьбой. Почти ощутил на языке - остатке языка - влажный, кислый запах подземелий, зажмурился, стараясь загородиться плечом от слишком жаркого света, обжигающего пустую глазницу, на мгновение ощутил кандалы на культях от рук и ног. Неверные блики на осколках Сюаньсу, тень-туман-эхо ци Юэ Цинъюаня в них. - …четыре битвы, - закончил говорить Шэнь Юань, и его голос, словно южный ветер, сорвал с сознания стылый туман подсердечного ужаса. - Можно попробовать их разобрать, вдруг что-нибудь выудим. Шэнь Цзю ухватился за этот голос, будто за последнюю соломинку - и она оказалась нитью из чистой стали. - Но у меня будет условие, - продолжил небесный вестник - или вправду выкормыш Диюя, как припечатал Ци-гэ? - Раз уж ты точно не отступишься… Шэнь Юань поднял на ладони уже знакомую связующую печать - и движением пальцев развернул размером почти в одеяло. Ту самую печать, в которую норовил поймать призрака в их первую личную встречу. …в этом тяжелом “одеяле” было тепло. Шэнь Цзю помнил. Шэнь Юань не собирался его жалеть; он предлагал помощь - и способ выслушать, как убивали Ци-гэ и не сойти при этом с ума. Вспомнились теплые пальцы на призрачном запястье, стоило только войти. Шэнь Цзю сглотнул комок в горле и, отрывисто кивнув, вплыл в ожидающую печать сам. Печать легла вокруг плеч памятным одеялом, теплым и тяжелым, Шэнь Юань обнял поверх - и пришлось отвернуться, чтобы сморгнуть выступившие слезы. - Его достали только на четвертой схватке. Что ж. Небесную летопись подметальщик, несомненно, читал. Как смог запомнил и как получилось пересказал. Периодически запинаясь, явно выпуская имена и описания. Чего-то такого и следовало ожидать. Записки небожителей не предназначались для смертных ушей, и кто знает, какими клятвами и обетами ограничивали тех, кому позволено было туда заглянуть. Просто сам текст был совершенно чудовищен. Хуже, чем дешевые книжонки о придуманных подвигах придуманных заклинателей. Тошнотворный пафос, пустые повторы, великолепная, могущественная, непревзойденная, непобедимая тварь и ее великолепный, могущественный, стремительный, непревзойденный, сверкающий черный демонический меч. Если бы Шэнь Юань вздумал что-то сочинять, он сочинил бы куда лучше. Но против такой великолепной, могущественной, непревзойденной твари требовалась целая армия. А был только Юэ Ци. Неисправимый, совершеннейший, непревзойденный идиот. К сожалению, его неведомый летописец описывал крайне скупо. Мощные вспышки ци, явно от печатей, сложные фехтовальные приемы, не извлекая меча из ножен, отчетливо артефактная Лавина Молний, которую великолепная, могущественная и непревзойденная тварь отразила непревзойденным, великолепным и могущественным клинком. Шэнь Цзю, к стыду своему, ощутил, что еще одно упоминание этой самой непревзойденной и могущественной твари - и он вознесется с единственной целью: найти на небесах автора этой писанины и простецки набить ему морду. Работать в таком состоянии было совершенно невозможно. Зато одеяло в форме печати чуть помогало - хотя бы не провалиться в черное, глухое отчаяние. Шэнь Цзю собирался выгрызть из скупых описаний все сведения, что удастся, как мало бы там ни было. Вся история столкновений с неизвестной тварью была лживым фарсом - и прямой и откровенной охотой на Юэ Цинъюаня. Чего стоила первая “встреча” - обучающая “дуэль” на арене Хуаньхуа. Юэ Цинъюань пытался добиться каких-то преференций для “обвиняемого” в случае выигрыша, тварь же явно желала проверить, какие именно техники припасены у главы Цанцюн. Они разошлись для ничьей, Юэ Цинъюань даже не успел обнажить Сюаньсу, но драка не продолжилась: вмешались одновременно Му Цинфан и дочь главы Хуаньхуа. Вторая выглядела почти приемлемо: фальшивая стычка на рейде против очередного монстра из числа южных демонов. Тварь пыталась сделать вид, что ядовитый пар превратил его в берсерка, даже задел кого-то из союзников и снова не достиг успеха: Юэ Цинъюань успел уничтожить демона, не обнажив меча, и уйти, оставив Хуаньхуа искать “противоядие”. Именно после нее Юэ Цинъюаня “допустили” в Водяную тюрьму, и Шэнь Цзю даже в одеяле продолжало потряхивать от описания. Предложить убить себя собственным мечом и невольно намекнуть, что обнажение Сюаньсу обходится Юэ Цинъюаню максимально дорого - о, Шэнь Цзю собирался выбить из Юэ Ци даже мысль о подобном! И ведь Юэ Цинъюань попытался забрать его силой, идиот! В одиночку, явился к Хуаньхуа, буквально к парадным воротам! И только вмешательство мастеров из Чжаохуа и Тяньи не позволили двум Великим школам схлестнуться в прямом противостоянии. А вот тварь посчитала эту оговорку подсказкой и поняла для себя что-то важное. Что-то, что позволило спланировать засаду успешно. Настолько успешно, что возникал вопрос, не подсуживал ли твари кто из богов удачи? Уж слишком эффективная засада вышла: письмо, написанное кровью, ноги в ящике-стазисе, слепое отчаяние, отправившее Юэ Цинъюаня навстречу куда более многочисленной засаде, ливень из десяти тысяч стрел, вынудивший его держать щит долго, немыслимо долго. Шэнь Цзю пытался это не представлять, но за неловкими, полными нелепого пафоса строками видел происходящее словно воочию - и собирался чрезвычайно доходчиво донести до Юэ Ци, от чего именно пытался избавить их небесный посланник. Они были должны Шэнь Юаню очень много. Куда больше, чем предполагали сначала. Но сначала нужно было разобраться с Сюаньсу. И если в Цанцюн Шэнь Цзю не смогут дать ответов, он найдет их в другом месте. Но сейчас главное не торопиться: Ци-гэ понаделал дел сгоряча? - но Ци-гэ всегда был идиотом. А Шэнь Цзю оставался главой Цинцзин. - Сможешь записать это всё? - кто знает, как там с небесными тайнами. Шэнь Цзю, конечно, запомнил, что смог, но этого могло оказаться слишком мало. И любая мелочь имела значение. Шэнь Цзю должен думать за двоих. И беречься тоже за двоих. Сейчас - особенно, когда Тварь еще была неизвестно где, а явно покровительствовавший ей глава Хуаньхуа подъезжал к Цанцюн. И, значит, неизбежна встреча: до аукциона, обязательная, протокольная, когда глава Цинцзин может молчать за веером, и после, на пиру, не менее обязательная, но всякой протокольности лишенная, где придется говорить. Вот на эту вторую встречу небесного подметальщика пускать было никак нельзя: благородные заклинатели сожрали бы его вместе с веером. И не пускать тоже было нельзя - кто бы поверил, что меч Сюя готов пропустить свой триумф? Раздражение, и без того зашкаливающее, достигло новых, совершенно неописуемых высот, и Шэнь Цзю завозился, выворачиваясь из одеяла-печати. - Запиши мне, - напомнил он еще раз, на всякий случай, дождался более-менее осмысленного кивка и решительно сменил тему. - О чем говорят на пиках? Змеиное кубло сейчас, должно быть, исходило желчью и завистью. Ответить подменыш толком не успел. В двери робко поскреблись, и Шэнь Цзю, на мгновение обострив восприятие, неохотно велел: - Впусти Иньин. Шэнь Цзю все еще питал к ней самые нежные чувства, но как же невовремя был сейчас ее приход! Оставалось только надеяться, что та ненадолго. Разумеется, надежда оказалась тщетной. Нин Иньин щебетала. Нин Иньин рассказывала, как проходят уроки. Нин Иньин, едва присев за чайный стол напротив, принялась вытаскивать из кухонного короба одно блюдо за другим. - …сидели с шизце после уроков на кухне, и как-то зашел разговор, что вы наверняка вернулись с Цяньцао ужасно голодным, и как-то так получилось, что госпожа Мэн, старшая повариха, предложила каждой из нас сделать то блюдо, которое лучше всего получается… Нин Иньин щебетала, казалось, все так же, а Шэнь Цзю задумчиво смотрел на целую гору еды, причем, если ему не изменяло зрение, едва ли не половина была приготовлена из духовных ингредиентов. -...так что мы вас очень ждем, и даже с других пиков заходят справиться о вашем здоровье - вот, например, Лю-шимэй… Да, самых простых, но духовных. И это явно было заявление - заявление от женской половины Цинцзин, вполне уверенной, что ныне глава достаточно силен, чтобы поспорить со старейшинами. Несмотря на беспечное вроде бы щебетание, Нин Иньин оставалась чуткой и потому поклонилась и ушла довольно быстро - явно довольная своей ролью посыльной и голоса женской половины Цинцзин, оставив Шэнь Цзю задумчиво смотреть ей вслед. Значит, еще и ходоки с других пиков. Что за суета перед аукционом? Что он пропустил, пока бултыхался в пещерах с Юэ Ци? Что и кому успел показать или пообещать небесный подменыш, раз уж Ци-шимэй решилась двинуть в гущу разборок ценнейшую из своих учениц? Или шимэй решила поиграть в шахматы семи царств и не дать второму пику чрезмерно усилиться? Лю Цингэ, конечно, не стал бы претендовать на мужа сестры и тем лишил бы небесного недотепу надежного и верного клинка. Дева Лю из всех достоинств числила за собой исключительно красоту да фамильную твердолобость. И пела бы с голоса Ци-шимэй исключительно в интересах Сяньшу. А был ведь еще Ци-гэ, который совершенно очевидно благоволил главе Цинцзин. Если бы Шэнь Цзю понадобилось без скандала убрать камень с доски, он действовал бы точно так же. У меча Сюя не было ни единой причины отказываться от брака с девой Лю, несравненной красавицей и талантливой заклинательницей из хорошей семьи, связанной сразу с двумя пиками школы. А если бы причины нашлись, то всегда можно было бы устроить нечаянную встречу в павильоне на отшибе. Ну и свидетелей, ясное дело, “найти”, чтоб придержали Лю Цингэ, который явно будет готов начистить старому недругу рожу за честь сестры. Да и глава Юэ не сможет смотреть на гнусного развратника с прежней благосклонностью. Небесному подменышу никак нельзя было позволить появляться на аукционе. Этого идиота обманут в два счета и втянут в скандал, на радость всем старейшинам и прочим жадным до чужой власти тварям. Власть и Ци-гэ принадлежали Цзю. Он сам их выгрыз и совершенно не собирался делиться. Являться на подобное собрание призраком было нечего и думать: один взмах четок настоятеля Учэна - и тело Шэнь Цзю уже не понадобится. На временную одержимость вряд ли согласился бы Шэнь Юань: стоит только Шэнь Цзю получить тело обратно - и, положа руку на сердце, он сам не дал бы гарантий, что освободит его в указанный срок. Не говоря уже о том, что это тело трахалось с Лю Цингэ. - Эта твоя жидкая медуза - сколько продержится тело, если окунаться в бочку? Шэнь Юань ответил неожиданно понимающим взглядом. - Сутки, - ровным тоном признал он. - Особенно если окунаться хоть на счет до трехсот. У тебя даже есть прикрытие. Шэнь Цзю вопросительно вздернул бровь, и небесный писарь кивнул на янтарную чашу: - Фениксу нужно восстанавливать баланс минимум трое суток, Дуань-шимэй предупредила. Что ж, это упрощало дело. - Останешься на Цюндин на время аукциона, - постарался небрежно бросить Шэнь Цзю. - У собственного дома главы ордена есть павильон с личной сокровищницей, он хорошо защищен. Устроим там твоего феникса - и бочку. Шэнь Юань словно замер - на немыслимо долгое мгновение - а потом кивнул. - Надеюсь, ты достаточно ревнив и территориален, чтобы вышвырнуть меня оттуда сразу же, как аукцион закончится, - съязвил он, но как-то уже без ставшего привычным азарта. Как-то… устало? Что-то было не так. Шэнь Цзю едва отследил, как оказался к подменышу почти вплотную - и слегка нависнув: - Ты подозрительно покладист, - протянул он. Шэнь Юань не дрогнул. Даже не отступил. - Я умер - перед тем, как попасть сюда, - бесстрастно напомнил он. - Это все твое - тело, положение, внешность, даже меч. Мои годы здесь коротки - в любом случае. Настроение испортилось резко и необъяснимо. Небесный подметальщик и до смерти своей наверняка был честным и доверчивым идиотом. И даже могила его не исправила! Ну какой дурак так легко отказывается от всего, что само пришло в руки? - Отправь на Чжицзи запрос, - Шэнь Цзю выдохнул, стараясь скрыть раздражение. - Немедленно. Потребуй от Линь-шиди проверить ваши с девой Лю восемь знаков. Подкидыш забавно и явно искренне удивился, даже рот приоткрыл, и тут же совершенно по-байчжаньски вспыхнул: - Я не собираюсь к ней свататься! Шэнь Цзю еле удержался от того, чтобы босяцки закатить глаза. И окончательно утвердился в мысли о том, что выпускать это из цинцзинской библиотеки никак нельзя. Хотя, может, у них, там, просто были другие обычаи. Строгие, как у бездуховных. - Зато она вполне ясно выказала намерение. Если ты промолчишь, значит, не имеешь ничего против, и к тебе придут уже старейшины Лю, - вышло чуть-чуть более ядовито, чем следовало бы. - И что, в итоге я окажусь женатым на деве Лю? - Нет. - Сейчас подменыш выглядел откровенно растерянным. - Конечно, нет. Я откажусь. Она… - Из хорошей семьи. Прекрасное воспитание. Красива. Талантливая заклинательница. Почему глава Цинцзин отказывается от такой великолепной партии? Шэнь Юань честно задумался. - Не подобает брать в жены свою же ученицу? - Это если бы тебе сватали деву Нин. А дева Лю - ученица Ци-шимэй. Еще? - Слишком молода и еще не имеет золотого ядра? - Крайне талантлива и при регулярном парном совершенствовании с господином Шэнь достигнет его в кратчайшие сроки. - Ее брат будет против. - Зато старейшины - глубоко за, - Шэнь Цзю выразительно взмахнул веером. - А на Чжицзи тебе скажут, что знаки ваши категорически не совпадают, и союз с девой Лю грозит тебе величайшими бедствиями. Старейшины заткнутся раз и навсегда. Возможно, подменыш собирался что-то сказать, когда за порогом полыхнуло знакомой яростью и в дверь гулко стукнули. Возможно даже ногой. Байчжаньский варвар был легок на помине и определенно жаждал скандала. Что ж, Шэнь Цзю собирался понаблюдать за ссорой в раю и даже простить отсутствие тыквенных семечек. Чтобы опробовать в деле новое кольцо вокруг золотого ядра, а вместе с ним ту прибавку в силе, которую оно дало, ничего лучше драки не было и быть не могло. Тем более что Байчжань все еще выяснял, кому сколько морской живности достанется, и не пустовала ни одна из арен. Сбалансированное, почти иньское кольцо лежало на сердце, словно прохладная ладонь на лбу. С течением времени оно выровняется, конечно, полностью слившись с остальным ядром, сделав его менее обжигающим и более устойчивым, но… Лю Цингэ хотелось прижать ладонь к этой прохладе, сомкнуть на ней пальцы, прикоснуться губами - как он приникал к прохладным ладоням Юаня-гэ. Их только этим утром вместе видели на Линьюй. Юань-гэ сказал: никто не должен знать, он полагается на навыки Цингэ как охотника, умеющего скрыться от самых внимательных глаз. Юань-гэ предупредил: слишком много стрел и взоров нацелены в их спины, лучший способ для Лю Цингэ не стать жертвой интриги - это избежать ее. Лю Цингэ собирался проверить новые силы, обойти арены, возможно, побыть арбитром, если нужно - а потом отправиться на охоту перед самым аукционом. Треххвостый хамелеон сам себя не поймает, знаете ли. …ладно, еще тайно зайти на Цинцзин перед отбытием. Уж пару поцелуев-то Юань-гэ для него найдет. А потом можно будет не появляться на пиках, пока вся связанная с аукционом суета не утихнет. И вся прочая суета вместе с ней. И сплетни. Байчжань, конечно, низших с высшими не путал, но излишнего чинопочитания тоже не проявлял, и за каких-то полшичэня, пока Цингэ проверял тренировочные площадки, он успел наслушаться искреннего восхищения своими стратегическими талантами. Потому что мудрый и дальновидный глава Лю сумел подкупить гнусного и подлого Шэнь Цинцю и тем самым показал всей школе, кто тут самый лучший, а кто продажное слабое звено. Если все это выплескивалось за пределы пика, а оно непременно выплескивалось, уж настолько-то Цингэ в людях разбирался, удивительно, что Юань-гэ еще не выставил его за дверь, приказав больше никогда не появляться. Байчжань был вотчиной меча Чэнлуань, Байчжань трепал языками хуже базарных баб, и меч Чэнлуань совершенно ничего с этим не делал. Не знал. Не думал. Не считал важным - и был когда-то полностью согласен. Стоило ли сейчас вызвать кого-то из этих, самых уверенных в собственной безупречности и непогрешимости, на площадку? Лю Цингэ никогда не вступался за честь Шэнь Цинцю. С чего бы начать? Прекрасное утро стремительно теряло краски. Рядом встал мастер Ху, сухой, невысокий, на одной из охот повредивший плечо так, что не помогли и все чудеса Цяньцяо, уже много лет бывший бессменным наставником всех орденских новичков в науке правильно держать меч. - Будет интересный поединок, - мастер Ху глянул на арену, где как раз кружилась пара бойцов, и вздохнул. Цингэ посмотрел тоже: адепты были опытные, из старших, ухватки и любимые приемы друг друга знали назубок, так что особенной зрелищности ждать не приходилось. - Будут ждать чужую ошибку, - спорить с мастером Ху Цингэ не собирался. - Примерно равны по силам. - Уверен ли глава Лю, что впутывать во всю эту историю деву Лю будет правильно? - мастер Ху чуть наклонил голову к плечу. - Я бы на сяо Вана поставил. Для него победа важнее. Цингэ, если честно, тоже поставил бы на сяо Вана. Адепту Вану до золотого ядра оставалось всего ничего, и нынешняя поставка иньских припасов вполне могла помочь ему накопить ци на последний шаг. Но вот Минъянь тут была совершенно не при чем. Или ей тоже нужны были мальки, но Цингэ она попросить не рискнула? …Минъянь, заступиться за которую - за них обоих - перед старейшинами клана Лю просил Цингэ Шэнь Цинцю, и Шэнь Цинцю обещал. Шэнь Цинцю сделает, Цингэ в этом не сомневался - и вслед ему будут лететь слухи о продажности и… Цингэ заставил себя остановиться - и вовремя, его молчание подтолкнуло мастера Ху продолжить. - Прийти прямо на Цинцзин лично, даже если только ее руку Шэнь Цинцю счел достаточно ценной ради еще одной услуги… - мастер Ху покачал головой. - Храбрая девочка - так продемонстрировать себя этому развратнику… …что?! На мгновение Цингэ увидел это: Шэнь Цинцю, обнимающий сестру в алом со своей обычной непреклонной лаской, Минъянь, пытающаяся остаться суровой и холодной и исполнить свой долг перед кланом, старейшины Лю, получившие куда больше, чем мечтали… Вот так Шэнь Цинцю собирался сдержать слово?! Собственная ци полыхнула вокруг так, что мастер Ху отшатнулся, закрывшись рукой от жара, а Цингэ взвился в воздух на одной только силе чистого гнева, едва вспомнив призвать Чэнлуань. Полет сквозь зимние, низкие облака помог слегка охладить мысли. Достаточно, чтобы начать думать, а не только пылать. Шэнь Цинцю мог быть подлой и гнусной тварью, но слово он держал. С подводной княжной. С девами Цяньцяо. Шэнь Цинцю держал слово. Постыдным было бы обвинять его, даже не узнав, в чем дело. …разве не так всегда поступал Байчжань? Возможно, это была часть того самого плана, о котором говорил Юань-гэ. Будь они как раньше, до Линси, до всего, Цингэ точно бы взлетел, полыхая гневом. И была бы грандиозная, безобразная свара, которую так просто не скроешь, особенно перед самым аукционом, когда в школу уже начали собираться почетные гости. И все усилия чжаньмэн-шисюна усилить авторитет школы пошли прахом: нет веры тому, что расколото изнутри. И все это на проверку оказалось бы пустым недоразумением. Кто-то что-то увидел, кто-то что-то недослышал, кто-то что-то недопонял. Никто не виноват - и ничего уже не исправить. Цингэ не раз видел, как это делается. Он был Лю, в конце концов. А Лю были очень обширным и очень старым кланом. Вполне способным нацелиться на второй пик в придачу к седьмому. Или это сам Шэнь Цинцю заигрался в какую-то из своих интриг? Но зачем бы ему рушить репутацию Минъянь? К дому главы Цинцзин Цингэ спускался уже почти спокойно. И даже в дверь постучал практически сдержанно - во всяком случае, старался. Шэнь Цинцю бледно улыбнулся ему с порога и выглядел странно усталым. Встревоженным или даже мрачным, Цингэ пока не научился определять. - Что случилось? Искажение? Мне бежать за Му-шиди? От чужой заботы вдруг стало тошно. - Говорят, ты сватался к Минъянь, - Цингэ сходу выпалил самое животрепещущее и замер, потому что сказать надо было совершенно не это. И совершенно не так. Потому что Юань-гэ кривовато ухмыльнулся, даже не пытаясь эту ухмылку спрятать за веером, а потом вдруг шагнул навстречу, стремительно и резко, и Цингэ невольно отступил - за порог, обратно. И только потом это понял. В груди что-то оборвалось. - Ах да. Дева Лю вчера навещала пик этого ничтожного мастера. Беседовала за чаем с девой Нин, - голос у Юаня-гэ тоже вдруг сделался вежливый и пустой. - Может этот ничтожный поинтересоваться, кто сообщил о сватовстве Лю-шиди? “Все болтают”, - ответ даже в мыслях прозвучал на удивление глупо. Болтали не все. Болтал… Байчжань. А сестра, выходит, просто зашла к знакомой. А Байчжань уже трепал языками ее имя. И имя Юаня-гэ. И славил его то сластолюбцем и распутником, то жадным подлецом, готовым продать школу. А сам Лю Цингэ полетел устраивать скандал Шэнь Цинцю - вместо того, чтобы взять мастера Ху за грудки и хорошенько вытереть тренировочную площадку теми, кто готов верить в гнусные сплетни. И теперь стоял на пороге перед открытой дверью в дом, откуда еще вчера мечтал не уходить вовсе. - Я знаю, что ты не стал бы, - попытка как-то исправиться получилась неуклюжая, как выпад дурного сопляка, впервые взявшего в руки меч. - Но ей еще замуж. И что теперь делать? Юань-гэ… Шэнь Цинцю посмотрел устало - и выглядел при этом таким далеким, что Цингэ невольно отступил еще на шаг. - Что ж, раз Лю-шиди пришел с этим вопросом официально и среди бела дня, то и решать его придется так же, - словно сам себе, ответил Шэнь Цинцю. - Дабы ни у кого, кто оказался столь озабочен тем, что надежный союз с седьмым пиком слишком уж усилит второй, не возникло стремления двинуть этот камень снова. Цингэ невольно сглотнул. Юань-гэ - Шэнь Цинцю предупреждал его, что их… отношения должны остаться тайной. Что вокруг сплетает кольца, словно облачный сельдяной король, неизвестная интрига. А теперь Шэнь Цинцю прошел мимо и спустился по ступеням в сад, а потом призвал Сюя - не позволив даже взять себя под руку, не говоря уже о том, чтобы взойти на Чэнлуань - и взмыл в небо. Не ядовитый, не ощетинившийся колючками или лезвиями, каким был когда-то. Просто сделавшийся далеким, словно луна в небе, оставив глупой обезьяне лишь отражение в луже. Лю Цингэ отмер и, бросив меч под ноги, рванулся следом. Догнать Шэнь Цинцю в небе удалось без труда: казалось, тот торопился взлететь, а не сбежать, но слишком сокращать дистанцию Цингэ опасался. Так что, не думая, пристроился “в сопровождение”, как учили весь Байчжань - чуть ниже и тем же курсом, чтобы успеть пресечь любую атаку и даже поймать, если вдруг спазм ци заставит меч утратить летучесть. Надо было что-то сказать, но как? Если кричать, то и слова может унести ветром, и неровен час кто-то услышит с земли. Шэнь Цинцю решил и эту проблему за него: по мечу впереди вдруг прокатился блик, ци качнулась вокруг фигуры в зеленом, и Цингэ невольно напрягся, ощутив себя под воздействием какой-то техники. - “Если Лю-шиди чуть ослабит щиты вокруг разума, этот Шэнь будет очень благодарен”, - прошептал в голове голос Юань-гэ, и Цингэ с трудом, только циркуляцией ци, удержал краску, бросившуюся в лицо. - “У нас и так немного времени”. Решения проще, чем убрать защиту, Цингэ давно не принимал. Юань-гэ желал разговора, а не собирался молчать и дальше. - “На встрече Лю-шичжи и Нин Иньин они были вдвоем, - заговорил Юань-гэ негромко, но внятно - и голос его в голове слышался так близко, словно Цингэ обнимал его со спины, прижавшись щекой к макушке, а Юань-гэ неторопливо рассуждал вслух, разъясняя тонкости охоты на очередную тварь или рассказывая про знакомого, встреченного на аукционе. Цингэ не знал, когда они в следующий раз смогут так сидеть. - Ученица Нин не доложила бы о сути вопроса никому, кроме этого мастера. Ученица Лю тем более не желала бы огласки. Так откуда на Байчжане узнали об этом так скоро?” Юань-гэ летел чуть впереди и выше, и очередной порыв донес до Цингэ знакомый аромат мокрого бамбука и сяньмао, лимонного сорго, заставив сглотнуть. Это были его домашние благовония: ведь когда Цингэ вынудил его пойти на Чжицзи, Юань-гэ не стал даже переодеваться или даже накидывать сверху официальное пао, вышел как был. И теперь такого Шэнь Цинцю, каким он раньше показывался только Цингэ, увидит весь девятый пик. Потому что Цингэ невыносимо было подождать ответа - или потому, что Юань-гэ не захотел впустить его в дом? Ведь Цингэ вполне бы мог подождать на террасе или даже во внутреннем дворике, пока глава Цинцзин не выплывет во всем своем блеске и славе! Или Юаню-гэ тоже важно было как можно быстрее разрешить недоразумение? - “Этот шиди виноват. Байчжань слишком много говорит. Этот глава совсем распустил подчиненных”. - "Давно ли Лю-шиди волнует, что именно говорят об этом Шэне на Байчжань?" - в сказанном даже не было не то что яда, а даже упрека. - "Тем более не стоит переменять это обыкновение сейчас, без весомого повода. Не следует привлекать внимание". Шэнь Цинцю не надеялся на его защиту ни до, ни после. Шэнь Цинцю предложил сохранить их... сделку в тайне, и Цингэ согласился, не думая - словно отношения с Шэнь Цинцю были постыдным секретом. Даже после Линси. Даже сейчас, когда Цингэ собирался делать предложение. Кто запретит Шэнь Цинцю ответить отказом - столь же бестрепетно, как и тайно? Кто запретит Лю Цингэ хотя бы попытаться доказать, что он достоин? Хотя бы потому, что пики должны быть едины, раз уж грядут непростые времена и кто-то настолько осмелел, что решился отнять у Лю Цингэ Байчжань. Он не был идеальным владыкой и мудрым наставником. Он любил хорошую охоту и хорошую драку куда больше, чем бесконечную бюрократию или светский серпентарий. Но Байчжань был его пиком! Его владением по праву силы! И только Цингэ решал, о чем Байчжань будет говорить и когда. Иначе Байчжань окончательно забудет, на чей зов должен являться. Иначе кому нужен будет глава пика, не сумевший удержать собственное владение? - “Они трепали имя моей сестры”, - Юань-гэ говорил про достойный повод? Для начала достаточно будет окоротить самые длинные и самые быстрые языки. Остальные примолкнут сами. - “Я ведь вправе защищать ее имя”. - “Достойный повод”, - согласился Юань-гэ. - “Этот Шэнь лишь надеется, что Лю-шиди окажется достаточно убедителен, чтобы тот, кто двинул камень, отложил его в сторону - и больше не прикасался”. Цингэ чуть перевел дух. Он начнет с защиты чести сестры, а там… найдется повод повторить, если одного раза для Байчжаня окажется недостаточно. Как назло, после очередного поворота показался Чжицзи - и Цингэ мысленно выругался, сообразив, что не успеет больше ничего сказать: техника, едва ощутимо сдавливавшая виски, развеялась. Девятый пик, как обычно, был затянут то ли дымом, то ли туманом, и выбирать место для приземления было совершенно бессмысленно. Цингэ приблизительно представлял себе, где дом главы пика, и уже собрался направиться туда напрямую - и вдруг заметил, с каким вниманием оглядывается по сторонам Шэнь Цинцю, словно Чжицзи был ему в новинку. У него даже дернулась рука, словно в попытке взяться за кисть, и Цингэ постарался максимально приглушить свое присутствие, словно на опаснейшей из охот: пусть Шэнь Цинцю не позволял к себе прикоснуться, но уж упускать случай пройтись с ним по Чжицзи, впитывая его присутствие, пока признанный мастер искусств запоминает виды, Цингэ не собирался. В конце концов они остановились рядом с небольшой беседкой на берегу пруда, заросшего туманными изменчивыми лотосами, и Цингэ замер у Шэнь Цинцю за спиной, почти вплотную, вдыхая запах волос и наслаждаясь тем, что Юань-гэ не стремится восстановить дистанцию, не говоря уже о том, чтобы счесть Цингэ за угрозу. Лотосовый пруд дышал ци - и едва заметно тянул ее. Цингэ не возражал: на Чжицзи все норовило повзаимодействовать с тобой, чтобы отразиться знаками и символами. Вот и сейчас по лотосам пробежала рябь - и все они вдруг изменили цвет на черный и серый. Шэнь Цинцю рядом вздрогнул - и словно очнулся, повернувшись навстречу вышедшему к ним Линь-шиди. - Приветствую шисюнов, - чуть склонился тот, а потом перевел взгляд, полный необидного веселья на Лю Цингэ. - Неужели Лю-шисюн все-таки пришел узнать насчет своей алой нити? Первый раз Линь Циншуй спросил его об этом, едва их, главных учеников, официально представили друг другу. Лю Цингэ тогда, проходивший испытание на Кусин, чтобы справиться со страстями, вышел из себя: любая мысль, что кто-то может быть ему назначен, бесила его несказанно. Потом острота неприятия спала, но все равно у этой шуточки отросла борода еще до того, как Цингэ сделался главой пика. А прямо сейчас Цингэ вдруг понял, что в ней почти не осталось веселья. Он все еще не хотел знать… потому что определился. - Нет, - с обычной грубостью буркнул он. - Линь-шиди еще не надоело задавать этот вопрос уже который год? Линь Циншуй пожал плечами со своим вечным прохладным спокойствием. - Когда Лю-шисюн дозреет до ответа, может быть уже поздно, - он перевел взгляд на Шэнь Цинцю, - этот шиди успел прикинуть ответ на вопрос Шэнь-шисюна… но хотел бы обсудить его в более приватной обстановке. Шэнь Цинцю неторопливо склонил голову и первым шагнул вслед за начавшим подниматься на террасу Линь Циншуем. Прежде чем нагнать их, Цингэ бросил взгляд на пруд с лотосами. Черные и серые лепестки едва заметно колыхались на легком ветерке. Что увидел в этом знаке Шэнь Цинцю? Позволит ли он Цингэ когда-нибудь узнать? Терраса петляла, и даже Цингэ, отродясь не жаловавшийся на свое чувство направления и не плутавший даже в лабиринтах, затруднился бы ответить, в какой именно части пика они оказались. Просто отворились высоченные, словно в главном приемном зале Цюндин или в драконьих вратах императорского дворца, двери, и сделав шаг внутрь, Цингэ едва не схватился за меч. Воздух в павильоне был пронизан нитями и полотнами ци, словно исполинской паутиной. Для бездуховного комната оказалась бы чиста и почти пуста, но для них… Цингэ вскинул голову и без удивления увидел потолок, весь засиженный хрустальными шепчущими шелкопрядами. Часть их еще шевелила крыльями, часть уже наметала коконов, кое-где эти коконы омывал свет ночных жемчужин, словно горячая вода, и вокруг рабочего стола Линь Циншуя медленно вращались почти все из двенадцати прялок, разматывая нить. Нити из многократно перевитой ци тянулись дальше, к ткацкому станку, ложились и основой, и утком. Сейчас станок спал - и Цингэ только успел моргнуть, когда Шэнь Цинцю подошел к маленькой тускло-зеленой прялке. От его прикосновения та засияла подлинным искристым цветом цин, которым Цингэ любовался каждый раз, когда Шэнь Цинцю заклинал что-то серьезное. Цингэ обошел его и почти не удивился, когда увидел прялку, стянутую ремнями, а чуть поодаль еще одну неподвижную. Словно присыпанная пылью или пеплом от сожженных денег или погребальных благовоний, прялка Байчжаня - или же самого Цингэ? - провернулась не сразу, будто изрядно засохнув, и пришлось подтолкнуть три-четыре раза, раскручивая колесо, чтобы ее тихий стрекот влился в общий хор. Отозвавшись на пробуждение всех прялок, поперек основы невидимой ткани проехался челнок и снова затих. - Линь-шиди стоило пригласить нас раньше, - Шэнь Цинцю выглядел бледнее обычного. - В павильон Наблюдения нельзя попасть, зная, куда идешь, - с той же безмятежностью отозвался Линь Циншуй. - Этот мастер прежде всего наблюдатель и не имеет привычки озвучивать ответ до вопроса. Шисюны просили о гадании, готовы ли они услышать вердикт? Хотя там нет ничего особо интересного. - Если Линь-шиди будет так любезен, - Шэнь Цинцю развернул веер. - Возможный союз не принесет ни пользы, ни гармонии, ни счастья ни Лю-шичжи, ни Шэнь-шисюну, - Линь Циншуй протянул Лю Цингэ лист с краткой резолюцией и двумя печатями - Чжицзи и Цанцюн. - Поскольку Лю-шисюн является старшим родственником, этот шиди имеет право отдать итог расчетов ему. Цингэ невольно перевел дух, пряча свиток в цянькунь. Понятно, что в интересах Цанцюн и против желания Шэнь Цинцю никто не пошел бы, но знать, здесь даже не придется лгать - и что сам Цингэ не лишает сестру удачного брака… - Собственно, если Шэнь-шисюн хотел бы в будущем надежно защитить себя от подобных поползновений, этот Линь предложил бы гадание на определение алой нити ему, - а вот теперь безмятежное спокойствие Линь Циншуя сделалось фальшивым. Лю Цингэ подавил желание рявкнуть на него: за такое вмешательство в свои дела Шэнь Цинцю не пустил бы его на порог еще месяц. Но, может быть, он еще откажется сам? Эта надежда рассыпалась в прах еще до того, как Шэнь Цинцю заговорил: с таким знакомым любопытством он склонил голову к плечу, словно любопытная птица. - Вряд ли Линь-шиди найдет там что-то воодушевляющее, но почему нет? - охотно согласился он. - Что за радость знать, что тебе кто-то там назначен, - проворчал Цингэ, все же не удержав язык за зубами. - Можно подумать, Вэй Гу был так уж счастлив с этой своей нареченной, раз даже не смог устроить брак своим детям без помощи Подлунного старца! Линь Циншуй на его скепсис только закатил глаза. - Если бы Лю-шисюн взял на себя труд ознакомиться хоть с чем-то кроме сказок для бездуховных, то он знал бы, что суть алой нити, связывающей души, совсем иная, - с преувеличенным терпением пояснил он. Цингэ только скривился на снисходительный тон. - Тот, с кем человек связан сквозь цепь перерождений, есть результат его предыдущего многократного выбора. Алая нить не назначается нам - она свивается массой решений в течение жизни и желанием остаться вместе не только одну жизнь, но и следующие. - Очень интересно, что же найдет Линь-шиди у этого мастера, - Шэнь Цинцю благожелательно улыбнулся - словно главе Чжицзи нужно было это поощрение! Линь Циншуй необыкновенно воодушевился, передумал продолжать лекцию и немедленно развил суету. Освободил место на столе и извлек откуда-то совсем простую на вид книгу в простеньком мягком переплете, с виду довольно потрепанную, а потом раскрыл ее перед Шэнь Цинцю. - Если Шэнь-шисюн соблаговолит подуть на страницы? - протянул он книгу перед собой на раскрытых ладонях, и Цингэ успел заметить, как от его дыхания только что пустые страницы начали покрываться незнакомой вязью вроде “черепашьего” письма. - Отлично, вполне достаточно! Линь Циншуй опустил взгляд в книгу сам, ведя пальцем по проступившим столбцам, и заскользил им по бумаге. От его прикосновения знаки таяли, а радостное предвкушение и искреннее любопытство на его лице понемногу сменялось сначала недоумением, а потом изумлением - и неловкостью. - После порога смерти вопрошающий лишился предначертанной судьбы, - нараспев, неторопливо говорил Линь Циншуй, словно читая с листа. Лю Цингэ не мог не слушать - и боялся оглянуться на Шэнь Цинцю. - Алая нить покинула его, и ныне лишь он определяет путь, по которому идет, и ничье сияние не пересечет его дорогу. Шэнь Цинцю молчал и не мешал, словно был согласен. Словно уже знал. Словно знал куда больше, был убежден, что и без предсказания, больше похожего на проклятие, не найдет никого, чьи руки могли бы поддержать его, кому мог бы показать спину, кто встал бы на его сторону. Надо было все-таки согласиться на глупое гадание самому, но... Лю Цингэ испугался. Испугался услышать, что их ничего не связывает - или что сам Цингэ связан с кем-то другим. Книга закрылась с шумным хлопком, и Линь Циншуй вздрогнул, будто проснувшись. - Шэнь-шисюн, я… этот шиди приносит извинения. Шэнь Цинцю с силой обмахнулся веером - и только потом заговорил. - В содержании донесения нет вины посыльного, - процитировал он. - В сказанном Линь-шиди нет вины, есть только сведения, а именно знания Цинцзин ценит больше всего. Что же касается порога смерти… Веер двинулся снова, а Цингэ невольно затаил дыхание в ожидании ответа. Что произошло? Что он пропустил, пока медитировал в Линси? - Линь-шиди мог слышать об отклонении ци у этого мастера весной, - продолжил Шэнь Цинцю. Линь Циншуй сдвинул брови, явно пытаясь вспомнить, и как-то неуверенно кивнул. - Или нет, в конце концов, они у этого Шэня не редкость. Линь Циншуй смутился уже неприкрыто: явно воспринимал их примерно так же, как когда-то Лю Цингэ - у Шэнь Цинцю проблемы с совершенствованием, отклонения ци для него - обычное дело. Уши у Цингэ горели, словно намятые, как в юности. - Но - я прошу сохранить эти сведения в тайне - в этот раз урок вышел особенно доходчивым: по свидетельству Му Цинфана в какой-то момент души хунь оторвались от материального тела, остались только души по, - так же устало и невыразительно продолжал рассказывать Шэнь Цинцю. - И до самого пробуждения Му-шиди не был уверен, что души хунь вернулись неповрежденными. Это объясняло многое. Это объясняло все - души хунь, испытавшие околосмертный опыт, могли измениться как угодно. Повезло, что не пострадал Сюя - но, кажется, духовные мечи были завязаны на души по, как часть телесных навыков. Могли потеряться воспоминания. Потускнеть чувства - любви и ненависти, вражды и дружбы. Возможность взглянуть на свою жизнь с порога смерти меняла людей. …не поэтому ли Шэнь Цинцю решился попробовать бороться со своими отклонениями ци радикально? От скольких его успел уберечь сам Лю Цингэ - всего лишь восстановив баланс инь и ян? - Так что Линь-шиди может не терзаться виной как вестник беды - ее на самом деле не существует. Линь-шиди помог, и этот Шэнь запомнит оказанную услугу. Сейчас же, - Линь Циншуй открыл было рот, чтобы возразить, и замолчал, - этот Шэнь должен вернуться на Цинцзин, если Линь-шиди больше нечего добавить. Вместо ответа Линь Циншуй склонился в глубоком, поясном поклоне - и Шэнь Цинцю отразил его, будто в зеркале, а потом столь же размеренно, как говорил, направился к выходу. Лю Цингэ нагнал его почти сразу, и Шэнь Цинцю не стал возражать, когда его сопроводили почти до самого Цинцзина. Цингэ проводил взглядом фигуру в зеленом, успешно приземлившуюся в саду бамбукового дома, и развернул меч на другой курс. Ему предстояло многое сказать Байчжаню, а потом - вернуться на Чжицзи. Цингэ собирался задать Линь Циншую несколько чрезвычайно важных вопросов. За все прошедшие годы это место все еще оставалось для Ци Цинци домом. Что бы ни случилось, как бы ни взбесили ее боевые братья и сестры, не говоря уже о хищных тварях, человекообразных и не очень, за пределами родного пика, какие бы поражения она ни потерпела, чем бы ни пожертвовала ради побед, павильон Цветущего персика оставался местом ее силы. Ци Цинци вошла и привычно сбросила сапожки, глубоко вздохнув, когда почувствовала знакомый запах серебряных персиков и янтаря, а потом, не нуждаясь в руководстве, опустилась на одно колено перед ширмой, расписанной золотыми цветами. - Досточтимая Но, эта Ци алкает твоей мудрости, - выдохнула она привычную фразу. - Боюсь, ход с ученицей Лю проигран. За ширмой молчали. Ни шороха ткани, ни перезвона украшений. Ци Цинци не обманывалась тишиной. Там, за прикрытием золотых пионов, слушали внимательно, взвешивая каждое слово. - Лю-шисюн получил официальный ответ на Чжицзи. Восемь знаков не совместимы, свататься нечего и думать. Глава Юэ наверняка будет крайне доволен, когда услышит. - ...тем не менее, Цинци старалась изо всех сил, - от этих слов на мгновение даже пошла кругом голова. Разговор уже был сладок - нежной, успокаивающей рутиной, омывающей разум. После провала, пусть и не слишком весомого, Ци Цинци не надеялась на награду: сочла бы благодатью приложиться лбом и губами к благоухающей персиком ладони, даже если сегодня из-за ширмы не покажется больше ничего. Но теперь Цинци услышала шорох - шорох скатывающихся одежд, когда досточтимая Но встала - и поспешно упала лицом в пол, едва вспомнив подставить локти. Вжалась лицом сильнее, суеверно закусила щеку и едва не забыла дышать, когда шорох продолжился. Скрипнула, складываясь, ширма, по ступеням, накрытым ковром, прошелестела ткань одежд, а потом мягкие тапочки с золотой вышивкой настолько густой, что ткань почти не гнулась, на мгновение замерли рядом, у самого лица. Ци Цинци показалось, что они тоже пахнут персиком и янтарем - как чудилось каждый раз. Досточтимая Но прошла чуть дальше - ее рукав скользнул Ци Цинци по плечу, боку, бедру… А потом это оказался не только рукав. Досточтимая Но теперь вела ладонью по бедру, пока не прихватила легким широким щипком ягодицу, и Ци Цинци стиснула зубы, пытаясь не застонать - во врата удовольствия словно кипятка плеснули. И все-таки вскрикнула, когда досточтимая Но одним движением задрала на ней платья, небрежно отбросив подолы Цинци на голову. Прохладный воздух обжег бедра, а пальцы, раздвинувшие разрез на давно уже влажном белье, показались раскаленными. Досточтимая Но стояла позади Цинци, пылающая, словно солнце в зените - жаркой персиковой сладостью, и Цинци, дрожа, пыталась сдержать свою неуемную жажду - течь, вздрагивать, но хотя бы не насаживаться. - Цинци старалась изо всех сил, - шепот лег на спину невесомой дурманящей вуалью, - Цинци преуспеет в следующий раз. В следующий раз. В следующий раз непременно. Да. - Следует ли этой подыскать другую девицу? Думать было тяжело. Нижний дяньтань наливался жаром, и досточтимая Но только распаляла его короткими, жалящими уколами ци. Такой, как Минъянь, несравненной красавицы и сестры Бога Войны, больше не было, но были другие. Не хуже. Даже удобнее - послушные и безупречные, как статуэтки. Дева Лю была слишком похожа на брата. Досточтимая Но чуть повернула руку - и большой палец ее лег прямо на бутон наслаждения. Провел круговым движением, размазывая телесные соки, и Цинци все-таки вскрикнула, не успев спрятать этот звук в локте. - Не стоит, познав жемчуг, соглашаться на черепки, - возразила досточтимая Но, упершись во вход костяшками, чтобы пальцы не скользнули глубже сами. - Цинци найдет другую возможность - и больше не будет демонстрировать свою руку так открыто. Ах. Вот что заставило досточтимую Но покинуть место за ширмой: тревога о том, что рука Ци Цинци в происходящем была слишком очевидна и могла сделать ее целью? Эта забота покорила Ци Цинци когда-то, еще до того, как она стала даже старшей ученицей - и заставляла возвращаться все эти годы. Досточтимая Но требовала уважения и была достойна безусловной верности… а то, что от одного ее присутствия Ци Цинци поначалу приходилось пользоваться ватными затычками, чтобы не промочить белье - что ж, досточтимая Но нашла куда более подобающее применение этим обильным водам. Тело Ци Цинци знало эти пальцы буквально годы - и поэтому первый раз, когда она достигла сверкающего пика, не заставил себя долго ждать. Хорошо, что она уже стояла на локтях и коленях, иначе рухнула бы прямо на ковер. А сейчас Цинци только жадно глотнула воздух, когда подолы вернули на положенное место. Досточтимая Но остановилась у лестницы, расшитые золотом туфли замерли рядом с локтем, но прежде чем Цинци сообразила удивиться, досточтимая Но присела здесь же, прямо на ступени. И когда Цинци, сглотнув пересохшим ртом, подняла голову, досточтимая Но уже успела поднять подол - и теперь немыслимо властным, неторопливым движением развела колени. Там пахло, влажно и солоновато, и Цинци невольно ахнула, от этого запаха между ног скрутило от вожделения. Она подползла ближе, мазнув губами по гладкому теплому бедру, и закрыла глаза, бесполезные в темноте, а потом принялась собирать драгоценную влагу: начала с самого низа, облизнула словно запылавшие губы и провела по раскрытой для нее щели языком, прежде чем скользнуть им внутрь. Эта ласка, начавшаяся когда-то как служение, давно сделалась у Цинци одной из любимых: ей дозволили сначала помогать с одеванием, потом с укладкой волос, потом - с омовением, и лишь после гуаньли досточтимая Но впервые допустила Цинци к потаенному источнику. К тому времени Цинци уже входила в павильон Цветущего персика, словно падала в чашу с раскаленным персиковым вареньем: стоило лишь переступить порог, закрыв за собой дверь и проследив, как проснулись защитные печати, вдохнуть знакомый запах - и всю Цинци словно охватывало незримое бездымное пламя. Когда однажды досточтимая Но, пребывая в особенно хорошем настроении, пожелала отплатить за услугу и причесать Цинци в ответ, она даже не сразу сумела подобающе поблагодарить по окончании: где-то в конце второй трети сандаловый гребень с силой скользнул по загривку и коже шеи, и Цинци только ахнула, впервые заглянув на сияющий пик. Досточтимая Но помогла ей встать и, все еще не растеряв своего расположения, уложила отдохнуть в свою же постель в ногах, укрыв тонкой, но немыслимо теплой шалью из шерсти огненных кроликов, и Цинци промучилась в полусонном сладостном дурмане всю ночь, не сумев ни сомкнуть глаз от жара и вожделения, ни заставить себя покинуть это ложе. Стыдно вспомнить, как неловка она была в первый раз, не зная, ни куда приложить губы, ни язык, и едва не помешала досточтимой Но достичь сияющего пика! Сейчас Цинци даже не требовалось думать: полученной науки было достаточно, чтобы накрепко затвердить, что сперва требуется как следует обласкать снаружи губами и языком алый бутон и скрывающие его лепестки - чтобы досточтимая Но, вознесясь, не отвергла служение, допустила глубже, а женские соки открыли дорогу к потаенному источнику. Лишь после первого пика можно выдохнуть порцию ци, и тогда смягченная наслаждением досточтимая Но не сумеет подавить отклик нижнего даньтяня и отдастся круговороту ци. У Ци Цинци всегда был обширный резерв, и именно между бедер досточтимой Но она одержала первую, самую сладкую победу, скользнув внутрь желанного тела не только языком, но и ци - а потом, когда досточтимая Но уже лишилась воли к сопротивлению, и пальцами. Тогда Цинци нашла потайную жемчужину с одного толчка - и не отпустила ее даже тогда, когда оглушенная наслаждением досточтимая Но увлекла ее в водоворот циркуляции так глубоко, что опустошила резерв едва не до пересыхания духовных вен. А потом хлопотала над Цинци остаток ночи и даже уложила с собой в постель - уже не в ноги, а на подушки, грудь к груди, позволяя поглощенной ци течь ровно и спокойно. Поутру Цинци проснулась первой - она всегда восстанавливалась быстрее всех на пике! - и, пока ее не успели остановить, успела скользнуть вниз, разводя податливые со сна бедра и припадая к потаенному источнику снова. С досточтимой Но сталось бы выставить Цинци после первой неудачи! В учении старейшина Но была строга и требовала совершенства, но в то утро Цинци легко приноровилась удерживать оба их потока, так что как бы ни мучило ее желание, после пары сияющих пиков даже досточтимая Но не сумела представить бывшее - небывшим, а случившееся несущественным. Теперь, спустя годы, это больше ощущалось возвращением домой. Несколько движений языка и губ, толчок ци - и досточтимая Но раскрылась, нижний даньтянь у нее начал вращаться сильнее. Цинци усилила напор, проходя по всей системе духовных вен, осторожно тронув слабую, мерцающую искру, так и не ставшую полноценным золотым ядром. Бывшая глава Сяньшу пыталась разлучить их. Пыталась обвинить досточтимую Но в соблазнении и принуждении, но даже тогда, умирая от стыда и тревоги, Ци Цинци едва не рассмеялась. Еще не став главной ученицей, только получив меч, она уже была сильнее досточтимой Но. О каком принуждении могла идти речь? Это было очевидно - что тогда, что сейчас, но откровенно средний дар досточтимой Но не мог сделать ее голос достаточно весомым, чтобы отвечать на повеления прошлой главы Сяньшу - между прочим, своей шимэй! Возмутительно! - чем-либо кроме “будет сделано”. Досточтимая Но ушла в затвор на полгода, а стоило ей выйти, как Цинци узнала, что от имени досточтимой Но главой Сяньшу было отправлено согласие на брак. Последующие года Цинци вспоминать не любила - только стискивала зубы в часы особенно черной тоски, снова понимая, что ее собственный талант настолько велик, а основа - настолько прочна, что даже ни одно отклонение ци не посетило ее за эти годы. Резерв бурлил, словно река по весне, Цинци едва успевала осваивать все более затратные техники. Не будь Су Сиянь, главной ученицы Хуаньхуа, она бы с полным правом назвала себя сильнейшей заклинательницей поколения. Су Сиянь не стало, наставница вознеслась. Досточтимая Но вернулась на Сяньшу - чтобы столкнуться с тем, что львиная доля ее влияния утрачена. Утрачена настолько, что Цинци посмела заикнуться о том, чтобы быть вместе официально, лишь раз - и обмерла, услышав разочарованное “подобное навредит пику и новой главе Сяньшу”, а потом почти месяц слушала только голос за ширмой. Утрачена настолько, что не восстановилась полностью даже сейчас - и досточтимой Но среди тех, кому назначено было прибыть на Цяньцао за своей долей мальков лопаточного нетопыря, не было. Времени на то, чтобы переиграть что-то самой, Му Цинфан им не дал. Ну конечно, Шэнь Цинцю, тварь, обеспечил ему фору в столько камней на доске - Цяньцао не стал бы привечать того, кто провинился перед его благодетелем. Негодуя, Ци Цинци воспользовалась мальком сама - и теперь еще осторожнее, чем обычно, касалась чужих вен. Даньтяни вращались, досточтимая Но стонала, отдавшись половодью ци, которой ее наполняла Цинци, но надолго увеличить таким способом резерв было нельзя - и когда досточтимая Но покинула сияющий пик, а их духовные вены начали размыкаться, львиная доля отданного вернулась к Цинци обратно. - Цинци стала на шаг ближе к вознесению, - голос у досточтимой Но был чуть хрипловатый, задыхающийся. Бедра дрогнули, с затылка, погладив напоследок щеку, соскользнули, отпуская, руки, и Цинци, широко лизнув напоследок солоноватые складки, с сожалением подняла голову. - Ученицы пика Сяньшу надежно защищены ее силой. Цинци невольно закусила губу: конечно, взрослые заклинательницы могли защитить себя сами, ее непреложная обязанность распространялась только на учениц - но она бы отдала многое, получив право защищать досточтимую Но официально! А та уже поднялась со ступеней и разгладила чуть примявшиеся складки с помощью ци. Мгновение - и на лице ее остались лишь спокойствие и безмятежность. Как-то особенно остро вспомнилось, что сама Цинци только что лежала на полу, прическа ее давно растрепалась, а лицо мокрое от любовных соков по самые брови. - Пойдем внутрь, Цинци, - досточтимая Но провела ладонью по спине и оставила ее на пояснице, касаясь самого начала ягодиц, а потом подтолкнула, заставив сглотнуть. - Умоем тебя и разденем, ты же знаешь, я не люблю, когда в моих личных покоях одет кто-то кроме меня. От воспоминаний Цинци обдало вернувшимся жаром. О да, это она помнила. Досточтимая Но, впервые допустив Цинци в личные покои, сморщила нос, увидев простые нижние одеяния из некрашеного хлопка, и выдала вместо них шелковые. Цинци, увидев себя в них в зеркале в первый раз, потом весь день ходила с алыми щеками, так лестно они были скроены - чтобы после того, как ее допустили к потаенным вратам, узнать, что они ей больше не понадобятся. Цинци носила положенные ей одежды главы пика - и только здесь могла освободиться не только от них, но и от всего, что ее сковывало. С последнего раза прошел почти месяц, и она невольно затаила дыхание, когда за ними накрепко задвинулись тяжелые дубовые створки, отсекая их от мира.