Девушка с высокой причёской

Большая коричневая корова раздражённо стонет и машет хвостом, стоит Лавоне прикоснуться к разбухшему вымени. Молоко доится тяжело, приходится тискать длинные розовые соски со всей силы — Лавона хорошо помнит, как, не раз делала в родной деревне. Но теперь корова кажется чудовищем размером с дом, а выжать молоко из её вымени не легче, чем из камня. И всё же, это лучше, чем возвращаться в Германию, на родную ферму и стыдиться смотреть в глаза родителям. Или в конструкторское бюро. Хорошо, перед всей этой заварухой Лавона сообразила уволиться. Доить приходится обеими руками, и Лавона жалеет, что нельзя отдохнуть и положить ладони на ноющий живот. В кишках крутит, словно перед месячными, боль отдаёт даже в поясницу. Ложная тревога, успокаивает себя Лавона. Она слишком много пережила, вот организм испугался и сбился с ритма — положенных кровотечений нет уже два месяца. Она ни о чем не подозревает, хотя два месяца от вида еды ей тошно, а весь мир выглядит невероятно раздражающим. Лавона злится на всё, даже на животных, за которыми ухаживает. И на хозяйских детей, которых учит немецкому языку. Подростки, оказывается, просто невыносимые! В подойник натекло немного — только Джошу и Рене на завтрак. Корова недовольно мычит — в вымени, значит, осталось ещё. Лавона не хочет признавать себя плохой работницей — поэтому, передохнув пару минут, вновь берётся тискать коровьи соски огрубевшими руками. Боль не отпускает, и чем дольше Лавона думает о своём состоянии, тем сильнее скручивает всё между ног. «Надо отвлечься», — думает она и доит так, что корове, наверное, больно. Это не помогает — Лавона останавливается лишь тогда, когда бельё становится мокрым. «Это всего лишь вернулись месячные, всё в порядке», — как мантру, твердит она себе — до тех пор, пока на её крик не сбегается вся семья. *** Скрипит дверь, и Лавона неохотно разлепляет глаза. Под одеялом спокойно и тепло — и впускать кого-то в это гнездо она не хочет. Вот только она настолько слабая, что даже не может прогнать вошедшего словами. В открывшийся зазор заглядывает половина лица — розовая щека, вздёрнутый нос и стёклышко очков. Лавона опасливо подтягивает колени к груди — хозяйские дети на одно лицо, даром что погодки, и если это Джош… Высохший живот снова пронзает болью. Не дождавшись разрешения, Рене бочком заходит в комнату, застенчиво заправляет за ухо длинные волосы. В отличие от младшего брата, она тихая, зажатая. Из тех, кого в школе Лавона на словах презирала, а на деле защищала от каждого косого взгляда. За два месяца, что Лавона живёт в этой семье, они особо не сблизились. У Рене хорошее произношение, учёба даётся ей легко — больше о воспитаннице женщина ничего не знает. Да и не считает нужным сближаться. Рене тем временем подбирается ближе, стараясь не наделать шума — будто в клетку с тигром заходит — останавливается у кровати, долго молчит, наматывая на палец тёмно-русую прядь. Лавона торопливо закрывает один глаз, делает вид, будто спит. По правде сказать, Лавоне интересно, что сейчас будет. Когда она лежала в коровнике в собственной крови, дети собирались в школу, шумно и бестолково, как обычно. К счастью, мама вовремя вытолкала их за дверь и без лишних разговоров вызвала врача. Госпожа Дженет — дама серьёзная, наверняка не хотела, чтобы дети узнавали об ужасном состоянии их помощницы и няни. И сама подбадривала Лавону, пока скорая помощь ехала через глухой лес из ближайшего города. Рене склоняется над кроватью, опершись руками о колени, длинные волосы чуть не задевают лицо Лавоны. За большими очками — любопытство. — Как ты себя чувствуешь? — голос девочки наполнен страхом и нежностью. — А как, по-твоему, я должна себя чувствовать, потеряв ребёнка? — вяло огрызается Лавона. На самом деле, она без понятия, что́ чувствовать. Выходит, у неё целых два месяца жил в животе ребенок — эта мысль бьёт женщину как обухом. Она ведь не знала ничего, ни сном ни духом! Знай она, то сейчас, может быть, горько оплакивала бы нерождённое дитя. Но слёзы высохли, не начавшись, как и опустевшее чрево. Вот тебе и царица колонии эксплоуженитов — одного уберечь не смогла… — Мне очень жаль… — круглое лицо Рене испуганно вытягивается, но тон искренен, и Лавона уже не хочет её прогонять. — Чего жалеть-то, там спасать нечего было, — ворчит она и слышит, как голос истерически подрагивает. Рене присаживается на край кровати, стараясь занять поменьше места, нерешительно перебирает пальцами, будто хочет обнять или поправить слежавшиеся волосы. Лавона почему-то опасается смотреть на девочку и утыкается лицом в подушку. — Скажи, — осторожно окликает Рене, — твой жених… Он знает? Извини, если тебе не хочется об этом говорить… — Без малейшего понятия, — обрывает её Лавона. — Даже не знаю, жив ли он. Да он и не жених мне. Так, несколько месяцев… общались. Последний раз она видела Эдгара, когда человек с серебряным лицом поздно вечером высадил их в окрестностях Мордхауса, в лесу. И всё, что осталось Лавоне на память — браслет-передатчик, откуда раздаётся лишь шипение. И ребёнок, не сумевший выжить. Напарник Эдгара, зловещий альбинос, вытащивщий её из пожарища, предлагал остаться в бункере, спрятаться там от всего мира. Но Лавона попросила увезти её подальше. Обнаружив себя в живых, она не пыталась наводить справки даже о подругах, а решила исчезнуть сама. Так было бы безопаснее. — Я вообще от него детей не хотела, — прибавляет Лавона и гонит прочь рой мелких помыслов, которые говорят совсем другое. — Всё равно грустно, — вздыхает Рене. — А ты совсем-совсем одинокая? — любопытство оказывается в ней сильнее сострадания. — Ну, родители мои в Германии остались. Так получилось, я давно им не писала. Да и они, мне кажется, обиделись на меня, чего их зря беспокоить… «А подруги у меня на глазах сгорели, как спички», — добавляет она про себя. В глазах темнеет от слабости, и на мгновение мозг окутывают страшные призраки — языки чёрного пламени. Лавона шумно потягивает носом. О маме и папе она старается не думать, не хочет слушать наставления совести. Но порой задумывается вернуться и жить, как прежде. Жить, как живут родители — следить за хозяйством, ездить иногда проветриться на ярмарку или в молл закупиться продуктами. А потом выйти замуж за соседа-фермера с соломой вместо мозгов, плодить детишек и превратиться в грудастую бюргершу с красными ручищами. Отличное будущее, ничего не скажешь! Лучше уж одиночество в чужой семье… Лавона натягивает на плечи одеяло и заворачивается поплотнее. Тяжёлое одеяло — замена объятиям, а так хочется, чтобы её обняли! — А чего ты сюда приехала? — считав её желание, Рене подносит руку к одеяльному рулету. — Обстановку переменить захотела, — Лавона всё не отказывается от грубого тона, замыкается, хотя душа ищет сочувствия и общения. — Физическая работа, знаешь ли, неплохо помогает от депрессии. — Тебе нельзя работать сейчас! — горячо возражает Рене. — Отдыхай. Я не буду тебя донимать, если хочешь. И Джошу скажу, чтобы не шумел! Девочка опирается о матрас кончиками пальцев, собираясь встать, но Лавона останавливает её: — Посиди со мной. Ладно, чего скрывать, я ужасно одинокая. Рене охотно пододвигается, гладит её по плечу, и Лавона наконец расслабляется. Чёрт знает, почему она вдруг подпустила к себе не миссис Дженет, такую же строгую и замкнутую, а эту девочку. Хотя, девочка-подросток — тоже женщина, ей можно довериться. Лавона отлично помнит, с каким интересом в этом возрасте следила за семейными переживаниями взрослых соседок. Взрослые — это что-то загадочное и непонятное, но такое привлекательное… — Джош взялся готовить блинчики на ужин, — с нервной усмешкой произносит Рене, чувствуя, что её время подходит к концу. — Будешь? *** Восстанавливается Лавона долго — душевно и физически. Хозяева не донимают её просьбами, но дела простаивают, и валяться в кровати целыми днями тяжело — совесть мучает. В зеркале отражается жуткий призрак. Бледное лицо, тёмные круги под глазами, искусанные губы, чёрные патлы свалявшиеся, как у ведьмы. Красные руки — совершенные клешни, просто ужас. Кто теперь назовёт её красавицей? И всё же Лавона старательно расчёсывает волосы. Они больше не спускаются ниже лопаток, лишь ложатся на плечи — отстригла перед позорным побегом. Куда ей делать причёски? Женщина проводит прямой пробор, закладывает сальные пряди за уши и хмурится, глядя в зеркало. Нисколько не красит. И пусть. Не для кого ей прихорашиваться. Отмахиваясь от уверений всей семьи отдохнуть, она натягивает джинсовый комбинезон и потихоньку отправляется ползать по дому: убираться и собирать детям в школу невкусные бутерброды. Лишь бы не слушать голос совести. Тот называет женщину развалиной, нюней и размазнёй — а ведь Лавоне всего двадцать шесть. Хотя, дома её записали бы в старые девы. «Это даже хорошо, что я потеряла малыша, — тщетно утешает она себя, стоит встретить сострадание в глазах окружающих. — Если бы он выжил, то болел бы постоянно, мешался… Организм же лучше меня знает, кто достоин жизни. А мой ребёнок должен быть сильным». Но чем больше Лавона думает об этом неродившемся ребёнке, тем хуже себя чувствует. Ей, считавшей воспитание детей своим предназначением, всё вокруг начинает напоминать о неполноценности, ущербности. Соседи все семейные, ребёнка-одиночку не встретить — всё по двое да по трое. Словно и не уезжала с родной фермы. Да Господи, даже у коровы есть телёнок! Ощущать себя бездетной и одинокой в этом обществе невыносимо. Лавона приходит к мысли, что хотела бы оставить этого ребёнка на память об Эдгаре. От таких мыслей глаза краснеют и зудят, но остаются сухими — плакать Лавона не научилась. До сих пор не отказалась от детского убеждения, будто слёзы — средство слабачек и неженок. И вымещает тоску, как может — хлопает дверьми, ломает свои вещи, кричит на кур и на толстую серую кошку, пока не охрипнет. — Попробуй бить крапиву палкой, — ядовито советует Джош, когда она разбивает очередную чашку. И совет противного пацана вдруг кажется отчаявшейся Лавоне не лишённым рационального зерна. Миссис Дженет, словно не понимая её проблемы, советует работать усерднее. — Сама же говорила, это помогает отвлечься. Вот, иди, окучивай картошку, а то она какая-то бледная. Прямо как ты, милочка, — и затягивается тонкой сигареткой. Лавона окучивает картошку с такой яростью, что чуть не разрубает на куски чахлые кустики, но легче не становится. Хочется уйти далеко в поле и покричать, как в детстве. От прыжка в пучину самоуничтожения Лавону спасает компания Рене, доброй и рассудительной, как оказывается при ближайшем рассмотрении. По вечерам, когда миссис Дженет смотрит телевизор, а Джош рубится в компьютер, Рене приходит к Лавоне в комнату на втором этаже и старается поговорить по душам. — У тебя так чисто, — однажды восхищается она, застав Лавону за уборкой после очередной разрушительной истерики. — Я слышала, немцы любят чистоту. — Стереотип, близкий к правде, — цедит женщина сквозь зубы. Не говорить же маленькой подруге, что в хозяйском доме всегда отвратительный бардак, сколько бы она не убиралась. Лавону утешает хотя бы свой угол держать в порядке. — Чего прибежала? Джош опять жалуется, что твоя футболка с Dethklok попала в его вещи? — Нет, всё окей, — Рене устраивается на стуле у подоконника, на краешке, будто в гостях. — Просто ты последнее время на взводе… Мне страшно! — Разве… Так заметно? Лавона замирает с тряпкой в руке. Широкий рукав клетчатой рубашки скатывается, обнажая чёрный браслет на худом запястье. — Прости, что я всё лезу, — Рене переплетает короткие пальцы, — но это из-за твоего малыша, да? Лавона растерянно всплёскивает руками и плюхается на безупречно застеленную кровать. — Если бы я знала, что от этого бывают дети, то да… Ну, тебе тринадцать лет, взрослая девочка, понимаешь, что я имею в виду, — неуклюже выкручивается она, чувствуя, как краснеют уши. — Я не знала, что именно нужно делать для.. получения детей, так сказать. Вот и думала, будто ничего не случится… Будто я в порядке. Рене смотрит ласково и терпеливо, и растерявшаяся Лавона прибавляет невпопад: — Твоей маме об этом знать не нужно, понятно? Рене пытается найти к ней подход, помочь разобраться в собственной душе, это Лавоне ясно. Но с неприязнью к хозяйским детям она ничего поделать не может. Оказывается, на чужих детей, особенно подростков, материнское чувство не распространяется. Наверное, своего малыша Лавона задушила бы до полусмерти от любви. — А откуда у тебя этот браслет? — чуть погодя спрашивает Рене, видя, что выходить на контакт женщина не хочет. — Передатчик. Сделал мой жених, как ты говоришь, — неохотно ворчит Лавона и нажимает маленькую кнопку рядом с динамиком. Комнату заполняет шипение, до боли напоминающее треск огня. От этого звука слёзы подкрадываются к глазам, щекочат в носу… Но вместо слёз вырываются слова. Не в силах остановиться, Лавона рассказывает всё — и про детство на ферме, и про дружбу с Ангеликой, и всю эту затею с колонией из потомков Нэйтана, закончившуюся одной грандиозной лажей. Глаза Рене за круглыми стёклами становятся всё больше и больше, однако она молча слушает — понимает, нельзя прерывать. Лавона, непривычная так долго говорить, уже хрипит, однако откровения сыплются из неё, как кукуруза из рваного мешка. — Так значит, — Рене делает долгую паузу, будто пытаясь переварить всё услышанное за один раз, — ты больше не видела своего жениха? — Нет, — Лавона всхлипывает и вытирает нос ладонью. — И не знаю, есть ли смысл надеяться. Из Мордхауса живым никто не возвращается. — Но ты же вернулась! — горячо возражает Рене. — И что?! Да я бы лучше сгорела заживо вместе с подругами! А вместо этого живу в тревоге и страхе! Рене не пугается криков и спрашивает осторожно: — Боишься, тебя будет искать Оффденсен? Лавона трусливо закусывает губу и кивает. Если менеджер Dethklok узнает, что она покушалась на жизнь Нэйтана, сотрёт в порошок. А он наверняка знал, видел её той ночью! В новостях говорили, будто Чарльза Оффденсена после кровавой вечеринки нашли в окрестностях дворца без признаков жизни, но Лавону этот факт не успокаивает. Чарльз — сверхчеловек. Восстанет из мёртвых и достанет её из-под земли, если понадобится. — Послушай, — окликает Рене. — Я никому не скажу. Да, ты была Отомстителем, но я не боюсь тебя. Ты бы убила нас всех, как они убивали фанатов Dethklok… — Хочешь сказать, я, типа, исправилась? Рене с мягким отрицанием качает головой. — Тебе не нужно исправляться. Ты сама говорила, союз твоих подруг с Отомстителями был отчаянным шагом. Ты, возможно, это отрицаешь, но я вижу, что ты хочешь обычной жизни. У тебя, как бы сказать, традиционные взгляды… Рене поднимается, подсаживается поближе к Лавоне и делает то, чего той так долго хотелось — закутывает обнимашками. — То есть, мне не нужна была колония эксплоуженитов… — догадывается Лавона и застывает с широко раскрытыми глазами. — Мне нужна была семья… Женщина вспоминает родной дом — беленький, с высоким крыльцом из массивных тёмных балок, таких же, какие в традиционном немецком стиле украшают фасад. Фрау Суккубосо любила сидеть на крыльце по вечерам с кружкой кофе, любоваться заходящим солнцем. Но вместо матери Лавона представляет Эдгара — и улыбается. Всё встаёт на свои места. — Да, — Рене накрывает её руку тёплой ладонью. — Но мы об этом никому не скажем. *** После разговора с девочкой, которую Лавона осторожно переводит в чин младшей подруги, сестрёнки даже, в душе что-то становится на место. Тоска сменяется ожиданием, и общество семьи становится не таким неприятным. Потихоньку надо вылезать из скорлупы, решает Лавона и пробует наладить с хозяевами общий язык. С совместных обедов переходит на совместный просмотр вечерних новостей, а однажды и вовсе приезжает в местный парк развлечений. Очень скромный и маленький, где главный аттракцион — огромная бочка с кукурузой. Лавона с удивлением обнаруживает, что влезает в детские качели — в отличие от Джоша, застрявшего боками в подлокотниках. Дети местных фермеров, не видевшие ничего лучше, чем эти немудрёные аттракционы, бегают и хохочут вокруг, и Лавона беспечно развлекается вместе с ними. Раскачивает на качелях, помогает самым маленьким подсесть на тарзанку и громко подстрекает нерешительных скатиться с деревянной горки. Рене, облюбовавшая песочницу с кукурузой, замечает это и посылает Лавоне ободряющую улыбку. «Если у меня будет малыш, — думает Лавона, снимая с качелей чьего-то карапуза, которого от развлечений уже тошнит, — ничего не стану ему запрещать. Пусть дурачится, ест песок и ходит на голове. Пусть веселится, чтобы от тоски не повторял моих ошибок…» — Ты так визжала на карусели, — с удивлением, но без осуждения замечает миссис Дженет, когда все, наевшись горячей кукурузы и сладкой ваты, загружаются в машину, — я думала, у девушек в твоём возрасте другие интересы. Женщина невольно заезжает по больному месту, но Лавона лишь отмахивается. Где ещё можно покричать без зазрения совести, кроме как в парке аттракционов, вместе с другими малышами… — Это конечно не дэт-ярмарка в Томагавке, — тоном эстета протягивает Джош, — но тоже было весело! — Хотела бы я оказаться на месте чувака, которого тогда убило гигантским начос, — вздыхает Рене. Подобные диалоги, которые случаются по десять раз на дню, до сих пор кажутся Лавоне странными. Семья эта какому-нибудь зомби-Отомстителю действительно бы показалась красной раздражающей тряпкой. Джош и Рене целые дни проводят в жарких спорах: от того, как разделить две одинаковые чёрные футболки из Hot Topic, до того, кто из гитаристов круче — Токи или Сквизгаар. Лавоне иногда хочется разлить их холодной водой, как дерущихся котов. Миссис Дженет в силу возраста не выражает чувства столь бурно, но когда в «Минутке Dethklok» показывают Сквизгаара, томно вздыхает и с выражением неутолённой страсти прикладывает руку к внушительному бюсту. «Знойная женщина, — понимает Лавона, по семейному обычаю занимающая место на диване рядом с хозяйкой. — Понятно, отчего она не замужем. Обычному мужчине такую просто не удовлетворить». — Незаконно быть таким прекрасным! — однажды восклицает миссис Дженет во время вечернего эфира светской хроники. — И какого чёрта он живёт так далеко? Я же как раз в его вкусе! На экране Сквизгаар, золотоволосый и голубоглазый, ничуть не изменившийся со времён создания группы, обнимает дебелую женщину лет сорока. Сразу видно — не звезду, а из простых. У звёзд не бывает складок на боках и отёкших лодыжек. — Мама! — не то со смехом, не то с возмущением восклицает Рене и тянется к тарелке с чипсами на журнальном столике. — Я бы на месте Сквизгаара встречался вот с этой маленькой Триндл, — с видом знатока женской красоты тянет Джош. — Вот Триндл секси, вот ей я бы… — Джош! — рявкает миссис Дженет и влепляет сыну подзатыльник. Лавона со смешком запускает в рот чипсину и сосёт, как леденец. И вправду, будто домой вернулась. — Это и прочее, — бурчит обиженный паренёк себе под нос. Про Триндл рассказывали в новостях — по телевизору вообще с каждым чихом знаменитой группы носятся, как с писаной торбой. А уж личная жизнь Нэйтана, который ни с того ни с того решил встречаться с фанаткой, долго не давала никому покоя. Можно понять, почему — да хотя бы взглянуть на фотографии этой девицы. Чёрная чёлка до самых глаз, как у девочки-паиньки, а зрачки огромные, словно она что-то курит. Не исключено — нормальный человек не станет подрывать себя на глазах у возлюбленного. Триндл выслеживала парней, похожих на Нэйтана — наверное, тоже с какой-то высокой целью. Но Лавона думает, что не взяла бы её в «Succuboso Explosion». Слишком импульсивная, такая наворотит делов, не посоветовавшись, не подумав и все испортит. Зато какая зрелищная смерть! Нэйтан потом по кусочкам счищал останки возлюбленной с лица. Впрочем, ничего нового, как сказал бы ведущий с федерального канала. — А тебе, Лавона, кто нравится? — спрашивает миссис Дженет. Рене украдкой делает страшные глаза и трясёт головой, умоляя не говорить, но Лавоне нечего терять. Она всё равно не знает, что с любимым — жив ли, мёртв ли… Главное — не забывать его. Тогда он останется рядом. — Эдгар Джомфру, — говорит Лавона, не дрогнув ни единым мускулом. — Да, я конченая. — Да ну? — впервые за знакомство в голосе Джоша проскальзывает восхищение. — Ты общалась с легендой? — Да, мне в какой-то момент повезло познакомиться с ним, — Лавона застенчиво опускает глаза, но в следующую секунду вздрагивает, словно ошпаренная: — Так, постойте! Про него… то есть про братьев Джомфру ещё кто-то помнит? Кроме меня?! Джош поднимает палец, и круглые, как у сестры, очки, в кои-то веки придают ему умный вид: — «diefordethklok.com» — это база, про которую должен знать каждый, кто вступает в наш фэндом. — Всё равно, как если бы ты в детстве не увлекалась Древним Египтом и динозаврами, — переводит миссис Дженет. — А то, что он возглавил Отомстителей, это, по-моему, ужасно брутально, — продолжает Джош, — какое-нибудь общество колясочников наверняка сделало его своим символом. За эти слова ему прилетает второй подзатыльник — от Лавоны. Рене понимающе подмигивает. *** Проходит четыре года. Рене превращается в симпатичную барышню и готовится поступать в колледж, Джош остаётся смешным вздорным гиком, а Лавона замечает, что из-за всей этой физической работы заметно раздалась в плечах и бёдрах. Жизнь в фермерском посёлке течёт своим чередом — до их глубинки сотрясающие всю Америку последствия «чихов» Dethklok не докатываются. Про всё узнают из телевизора: про воскрешение Оффденсена, про чудовищный шторм, уничтоживший танкер с новым альбомом, про новую девушку Нэйтана и похищение Токи остатками Отомстителей… Лавона даже счастлива, что в последний момент отказалась ввязываться в эту кашу. Однако новости становятся всё фантастичнее — женщина уже не знает, что думать, когда дети приносят ошеломительную весть: — Лавона, представляешь, они отправились спасать Токи и уничтожили всех Отомстителей, прямо как в «Маленьких пони» — силой дружбы! — кричит раскрасневшаяся Рене, заглядывая в коровник. — И пробудили сверхновую звезду! — Злодеев просто разорвало на маленькие кусочки! — подхватывает Джош с не меньшим восторгом. — Без волшебства точно не обошлось! — А Оффденсен повысил себя до культиста, — протискивается следом за детьми миссис Дженет и трясёт головой с выражением полного шока. — У Dethklok и собственная религия есть, в принципе, я догадывалась… Но в интернет заходить нельзя! Везде теории заговора — кто же станет новым менеджером? Лавона роняет подойник, молоко разливается по деревянному полу. Корова возмущённо стонет ей в ухо. — Так и знала, они не совсем люди, — шепчет она. — И обычному человеку справиться с ними не под силу. *** — Сегодня нам наконец станет известно то, чего мы так долго ждали, — краем уха улавливает Лавона голос того самого ведущего, пока чистит картошку к ужину. — Dethklok и Чарльз Оффденсен, ныне глава Церкви Чёрных Часов, представил общественности кандидата на свою должность. Нож с тонким звяканьем падает на пол, мокрая картошка выскальзывает из рук. Чуть не своротив вставший на пути стул, Лавона врывается в гостиную. Вся семья уже собралась перед телевизором — бледные, напряжённые, со сжатыми кулаками, словно сейчас решится их судьба. Лавона вцепляется в спинку дивана, чтобы не потерять сознание — внезапный мандраж охватывает её с ног до головы, сводит ноги и приводит челюсти в истерическую дрожь. Забытое ощущение — так себя она чувствовала, когда показывали Нэйтана, хоть бы в коротком выпуске, упоминали в бегущей строчке. — Весь мир давно делал ставки, кому же выпадет честь (и огромная ответственность) принять на себя эту ношу, — вещает с экрана негр с седыми волосами. — В качестве кандидатов рассматривали продюсера мисс Эбигейл Ремелтиндринк, ассистента мистера Оффденсена — клокатира под номером три тысячи девятнадцать и собственно, самого Оффденсена. Однако кому же предстоить вершить дела группы на самом деле? С нами наш корреспондент Джеймс Флаундер, он ведёт прямой эфир с церемонии торжественной присяги. Джеймс, как обстановка? — Не томи! — шипит Джош. И в этот момент подключается камера корреспондента. — Организаторы умеют создать интригу, — прорываясь сквозь рёв толпы, кричит корреспондент. — Похоже, Оффденсен подготовил нам сюрприз, и какой! Всё внимание приковано к сцене, где сейчас появится новый менеджер! Из-за циклопического красного занавеса показывается Чарльз в сутане и с массивной цепью на шее. Позади в узнаваемом порядке выстраивается группа. Люди в толпе заходятся безумными воплями, готовые разорвать себя и друг друга на куски. Лавона до боли закусывает губу. В глазах темнеет от волнения, и каково же её удивление, когда помутневший взгляд замечает рядом с Чарльзом силуэт инвалидной коляски… Камера наезжает, как в фильме ужасов, заставляя нервы зрителей истончаться до предела — и теперь Лавона не может не узнать его. Да, никому больше не могут принадлежать эти нахмуренные брови, очки и чёрная бородка, которую женщина не перестала считать такой нелепой… От счастья и облегчения хочется кричать, плакать, молиться и хохотать одновременно — но Лавона лишь крепче хватается за диван. — Ты там живая? — сдавленно шепчет Рене. — Не очень. Тем временем Чарльз встаёт к микрофону. — Я рад сегодня представить вам моего преемника. Эдгар Джомфру — многим это имя покажется знакомым. Мы знали его и его брата как авторов сайта, на котором выросли поколения фанатов — и в то же время как лидера Отомстителей, беспощадного в своей жестокости. Эдгар нетерпеливо перебирает пальцами, и по толпе прокатывается смешок. — Однако я сумел направить его ум и энергию в доброе русло, — в безжизненном робоголосе раздаются горделивые нотки, — доказать, что служение Dethklok, — на названии группы Чарльз складывает пальцы в козу и осеняет себя крестом, — это правильная сторона, то, что каждый посчитает за счастье сделать делом своей жизни. Многим покажется странным, но я не видел лучшего преемника, чем мистер Джомфру. Ведь этот человек, что бы ни случалось, какую сторону бы ни принимал, всегда был готов отдать себя группе до последней капли крови. И оставался буквально самым большим фанатом. — Отличная шутка, мистер Оффденсен, — отвечает Эдгар ледяным голосом, и стадион взрывается смехом. — Он начинает мне нравиться, — хмыкает миссис Дженет. Лавона ничего сказать не может — лишь томно вздыхает, как когда-то по Нэйтану. Эдгар заметно похудел, да и пиджак ему к лицу. Хотя, в засаленной футболке вид у него был не менее солидный. Интересно, не забыл ли её? Всё-таки, четыре года прошло… Эдгар сменяет Чарльза за микрофоном, приступает к дежурной речи — официальные слова, как он благодарен, как сила музыки помогла ему переосмыслить свою жизнь и выбрать дальнейший путь и бла-бла-бла. Лавона не слушает — наслаждается его голосом, ничуть не изменившимся за четыре года, таким приятным, будто отнятым у голливудского красавчика. Эдгар жив. А больше ей ничего и не нужно. *** — Ну что, Лавона, прощаться нам с тобой надо, — со вздохом объявляет миссис Дженет на следующий день, за завтраком. Джош торжественно принёс румяные блинчики — единственное, что у него получается готовить. — Ты нам конечно помогла, я со своей больной спиной одна бы хозяйство не вытянула, но… — Но что? — спрашивает Лавона, и не думая стирать с лица глупое и счастливое выражение. Новости окрылили её, вот женщина и витает в облаках. Всё из рук валится, она снова влюбилась. Или старое чувство ожило и проснулось? Миссис Дженет фыркает и с обречённым видом прикладывает руку ко лбу. — Ты теперь наверняка захочешь быть с Эдгаром, — объясняет Рене. Медленно, чтобы рассеянные мысли Лавоны точно собрались в кучу. — Может, и он всё это время хотел тебя увидеть, — поддакивает Джош, выглядывая из-за высокой стопки блинчиков. Лавона опускает непонимающий взгляд на кружку кофе в своей руке. За четыре года всё в этом доме стало ей как родное, но почему сейчас кажется таким маленьким, таким далёким и несерьёзным? Неужели любовь и вправду заняла её мысли, взяла на себя управление всеми чувствами, как раньше? Слушать своё сердце — дурацкий завет из диснеевских мультиков, но жить по уму у Лавоны плохо получается. Такая она — импульсивная, неспособная чувствовать вполсилы. И спутник жизни ей нужен такой же. Эдгар любил её, Лавона не сомневается. Но она должна сама идти к своему счастью. Никто не сделает это за неё. Никто не приведёт принца на белом коне к её порогу. — Вы правы, — соглашается она. — Тогда мне, пожалуй, незачем задерживаться. Пойду собираться. Джош, спасибо за блинчики. Пацан просто расцветает, но Лавона уже поднимается в свою комнату, задумчивая и наконец-то спокойная. — Может, подвезти тебя? — окликает миссис Дженет не то с тоской, не то с надеждой. — Не, я сама. Спасибо! Вещей накопилось немного. Лавона собирает спортивную сумку — больше ей не нужно — нежно поправляет браслет, своё единственное украшение. Комбинезон и клетчатая рубашка — непрезентабельный наряд, но на улице прохладно, а дорога предстоит долгая. В зеркале улыбается красивая молодая женщина с блестящими, как серый жемчуг, глазами. Прощание напоминает аэропорт Дрездена десять лет назад, однако эту семью Лавона покидает с лёгким сердцем, исполненным благодарности. Именно их общество было нужно ей, чтобы перезапустить свою душу. Переродиться. И она ничуть не пугается, когда в покрасневшем небе над кукурузным полем появляется дэткоптер.