Коллекция драбблов по Люцемондам

Люк выруливает на подъездную дорожку особняка, в котором сейчас живет Алисента, его названная бабушка, и его начинает тошнить. Он сдерживается изо всех сил, чтобы не блевануть от волнения, потому что прямо сейчас на заднем сиденье этим занимается Эйнис, его пятилетний сын. Рейна, перегнувшаяся к нему с переднего сиденья и скрючившаяся в три погибели, держит бумажный пакет прямо у его рта, попеременно вздыхая и искоса поглядывая на мужа. А что муж, он ведет машину и следит за дорогой. Следил до недавнего времени. Теперь-то зачем. Они почти приехали — даже если захочешь, никуда не врежешься, и Люк невольно замечает другие вещи. Из прошлого. Он гонит от себя непрошенные воспоминания и мысли, но взор все рано устремляется на покатую крышу трехэтажного дома, пока жена сдерживает трехэтажный мат — их сын все никак не перерастет укачивание в любом виде транспорта. — Все-все, дружок, приехали, дыши носиком, — говорит Люк, оборачиваясь и смотря на сына как можно более успокаивающе. — Все будет хорошо. Паркуясь возле дома, он видит черный Рено, получается, Эймонд с женой и детьми уже здесь. Он замечает капли дождя на машине, а значит, она стоит здесь уже давно — дождь шел всю ночь, и весь вчерашний день. Грудь теснит знакомое чувство, и чтобы побороть его, он снова оборачивается назад и улыбается дочке и сыну, который выглядит немного лучше, потому что машина наконец остановилась. — Алисента, — восклицает Рейна, раскидывая руки для объятий, пока Люк отстегивает детей от детских кресел, помогая им выйти из машины. Боковым зрением он видит Эймонда в дверном проеме и дышит так глубоко, как только может. Когда Люк подходит к входной двери, Эймонд протягивает руку вперед, но он смущенно улыбается, показывая, что держит в руке полный пакет для рвотных масс, и Эймонд понимающе улыбается в ответ, отходя вглубь дома и пропуская вперед детей. Крики Джейхейриса и Джейхейры, радующихся гостям, уже слышны из прихожей, и Люк пользуется заминкой, говоря жене, что выбросит пакет, покурит и присоединится ко всем. Наконец дверь в особняк закрывается, скрывая вопли, приветствия и другие выражения радости членов его семьи, и он остается один на один с охватившими его воспоминаниями. Люк не был здесь уже сколько? Лет пять точно. До этого семейные сборища несколько раз проходили в доме его матери и отчима, однажды вся семья собралась на одном из курортов на Летних островах, но нигде он не ощущал так сильно невыносимой тяжести бытия. Он смотрит на крышу дома и видит на ней двух детей с бутылкой ликера. Одному двадцать («он уже не ребенок, это ты здесь ребенок» — голос матери неизменно кричит в его голове), другому едва исполнилось шестнадцать. Они хихикают сдавленно, и отползают дальше от края, к середине. — Блять, — говорит Эймонд, и счастливая улыбка на его лице никак не соотносится со страхом в словах, — мы тут как на ладони, это пиздец! — Не ссы, — отвечает ему Люк, его решимость рождена первым в жизни алкогольным опьянением и близостью тела дяди. — Они просто не подумают посмотреть наверх. Из окон нас не видно, из сада тоже, а если увидим кого-то у ворот, просто ляжем. Никто не заметит. И они ложатся, уже порядком пьяные, соприкасаясь висками и переплетая руки. Остатки рома плещутся на дне бутылки, а в их разгоряченных, больных головах плещется чистое, пока не высказанное желание обладать друг другом. В любом качестве, в любом из возможных миров, в каждом из возможных состояний. — Твоя мать меня убьет, — Эймонд еле ворочает языком, и Люк гордится, что выпил столько же, а остался трезвым. Или хотя бы трезвее своего дяди. — С чего это? — Люк может говорить только короткими фразами, может, он и не так уже трезв, как думал. — Ну-у-у-у, — тянет Эймонд. — Сначала я тебя напоил, даже не спорь, я же старше. А потом… поцеловал. Люк приподнимается на локтях и смотрит в глаза дяде с самодовольной дерзкой улыбкой без тени замешательства или непонимания. — Но ты меня не целовал. Эймонд глядит на него несколько секунд, а потом откидывает бутылку с остатками рома, и она катится по скату крыши, бликуя в закатном солнце, рисуя калейдоскопы на лице его племянника. Люк открывает рот прежде, чем дядя прижимает его к себе и накрывает его губы своими. Конечности переплетаются, головы наклоняются синхронно и никак не прервать этот поцелуй, никак не остановиться поглощать друг друга и дарить себя другому. — Да не ссы, — Люк снова смеется над Эймондом, теперь они в тату-салоне. С их первого секса прошел всего месяц, но они уже знают, что никогда и ни с кем им не будет так хорошо. — Твой батя меня убьет, — Эймонд если и переживает по озвучиваемому поводу, по нему этого не видно, он смотрит на Люка с любовью, пока игла бегает под кожей, выбивая то, что ничем не стереть. — Все будет хорошо, — подмигивает ему племянник. Потом настает черед Люка, он усаживается в кресло, и Эймонд берет его руку в свою, и целует, успокаивая. Но Люку не страшно. Он занят самым правильным действием из всех возможных — он рядом с Эймондом, пропускает его под кожу, обещает всего себя навсегда, клянется в вечной любви. А вот они в машине Эймонда, с ногами Люка на его талии. — Я тебя так люблю, Эймонд, так люблю, — шепчет Люк, оплетая своего любимого всеми четырьмя конечностями, пока в динамиках надрываются Radiohead, рассказывая о том, как исчезнуть полностью. И Люк говорит вдруг невпопад настроению и ситуации, проникаясь дурным настроением песни: — Исчезнем, а? Сбежим навсегда от всех? — Дурачок, — отвечает ему Эймонд с улыбкой. — Зачем? Все же хорошо. И все всегда будет хорошо. Он целует Люка и в данную секунду все, действительно, хорошо. Нет. Все просто великолепно. В следующий раз они в придорожном мотеле. На дворе ночь. Эймонд измеряет комнатушку широкими шагами, нервно кусая ногти, отрывая заусенцы зубами и поглядывая на испуганного племянника, которому обещал, что все обязательно будет хорошо, что они справятся, что никому не позволят их разлучить. — Не ссы, — говорит он Люку, подмигивая, но эта их шутливая фраза неуместна сейчас настолько, насколько это вообще возможно. И Люк плачет, сотрясаясь всем телом, дыша, как астматик, потерявший ингалятор в городе, где ни аптек, ни докторов. И Эймонд говорит ему успокоиться, прилечь, поспать. Он обнимает его и обещает, что они что-нибудь придумают позднее. Что сейчас нужно отдохнуть. И Люк верит ему. Он приваливается к нему плечом, он хочет заснуть, веки его наливаются свинцом… Люк, кажется, не закрывает даже — прикрывает — глаза на долю секунды, и вот он уже стоит в гостиной Алисенты и смотрит, как Кассандра держит своего второго сына на руках, присадив на большой живот, и, нарочито сюсюкая, рассказывает мальчику о том, что совсем скоро у него будет сестричка. Рейна гладит ее по животу с другой стороны и с улыбкой говорит о том, как сама рожала во второй раз, как скорая едва успела приехать. Она убеждает свою золовку, что все обязательно будет хорошо, и Люк отчаянно желает, чтобы и ему кто-то сказал то же самое. Пусть это и вранье. Он знает, что после сегодняшнего семейного вечера ему нужно пережить лишь сутки, чтобы не сброситься с крыши. Сейчас часа четыре и двадцать четыре — после. А потом… В понедельник у него всегда сложный день и гонка на работе, а вечером у Эйниса кружок по керамике, на который его обычно отводит отец. Ну как можно думать о руках и губах бывшего любовника, с которым не спал уже больше десяти лет, когда лепишь со своим пятилеткой белочку или кувшинку. Во вторник и пятницу у Лейны гимнастика вечером, а там предаваться своим мыслям ну никак не получится — в холле, где обычно родители ждут детей, висит огромный экран, на котором транслируется тренировка. Лейна чудо как хороша в спорте, и вообще просто цветочек. Каждый раз, когда он смотрит на свою любимую девочку, он думает, что сбеги он тогда с Эймондом, у него не было бы ни ее, ни ее младшего брата. Не было бы их объятий, веселого смеха, их пробуждений среди ночи и топота ног, бегущих к ним с Рейной в кровать, чтобы рассказать о ночных кошмарах и детских страхах, не было бы удивления в их больших глазах каждый раз, как Люк рассказывает детям о порядке планет или устройстве ключа для открывания консервов, улыбок и поцелуев. А Эймонд… Эймонд у него был бы. Люк вдыхает глубоко, глаза начинает жечь. Он делает большой, просто огромный глоток шампанского, и начинает кашлять громко, оправдывая слезы, которые уже ручьями стекают по щекам. — Извините, — с милой улыбкой, он поднимает руку, давая понять, что все в порядке, и, продолжая кашлять, скрывается в ванной комнате. Только один вечер, а потом еще сутки. Ради семьи. Ради Рейны. Ради детей. — Ради ребенка, Люк, это все только ради ребенка, — сказал ему Эймонд двенадцать лет назад, когда узнал, что Кассандра забеременела от него их первым сыном. — Я не могу теперь ее бросить. Просто не могу. Ребенок не виноват. Давай подождем. Она родит, и мы все решим позже. И они подождали. Восемь месяцев, пока на тот момент еще девушка Эймонда не родит, потом еще полгода, пока она не откормит грудью, потом Люк психанул и сказал, что женится на Рейне, если Эймонд не расстанется с Кассандрой сейчас же, и они сами расстались на полгода, потом у Кассандры умер отец, и Эймонду было неловко бросать ее, потом Люк все же женился на подруге детства, потом и она забеременела. Потом Кассандра объявила о второй беременности и наконец вышла за его дядю. Потом Рейна слегла с раком на долгий год и сразу забеременела вторым, выйдя в стойкую ремиссию. Сейчас Люк описал бы это все одним словом «облажались». Не следовало им идти на поводу у родителей тогда, в самом начале, и пытаться забыть друг друга, встречаясь с другими. Не было бы тогда у них жен, их беременностей, обязательств… Но теперь у них четверо детей на четверых и пятый на подходе, у жены Эймонда в животе, и этот клубок уже никак не распутать. И Люк плачет в ванной, зажимая рот обеими руками, чтобы никто не услышал, чтобы даже заподозрить не смел. Больше десяти лет… Почему все еще больно? Когда это пройдет? Они видятся дважды в год, разве это не должно пройти уже давно? Иногда по ночам — очень часто на самом деле — Люк думает, а что если бросить все, и быть с Эймондом? Он ведь не перестанет от этого быть отцом Лейне и Эйнису? Он будет так же возить их на керамику и гимнастику, брать с собой на выходные, летать с ними в отпуск, звонить им, целовать, обнимать, дарить подарки. Останавливает его лишь одно. Не жена, не двое детей, а то, что Эймонду это уже не нужно. Люк, конечно, прямо никогда не спрашивал, но он видит, как тот смотрит на своих двоих детей, как прикладывает ухо к животу Кэсс с их первой дочкой внутри, как рассказывает всем присутствующим о достижениях старшего сына в шахматах и как подкидывает к потолку младшего. Эймонд — прекрасный отец. И кто такой Люк, чтобы детей такого отца лишать. Он вытирает слезы, продышавшись, и открывает дверь в ванную с ослепительной улыбкой на лице и немного мокрыми кудрями. — Все хорошо? — Рейна тут как тут, держит на руках сына человека, который спал с ее мужем, и который знает его тело лучше, чем свое. — Конечно, просто подавился. Уже все нормально. Идем за стол. Ужин как всегда великолепен и изыскан — Алисента с ее безупречным чувством прекрасного постаралась на славу. Звенят бокалы, звучат тосты, играет классическая музыка — выбор хозяйки дома, и, кажется, что все настолько хорошо, насколько вообще может быть в этой большой и разношерстной семье. И лишь четыре человека знают, как дела обстоят на самом деле. Рейнира, заставшая однажды своего обнаженного сына-школьника в объятиях своего сводного брата, который почти на пять лет его старше, Харвин, прибежавший на ее крик, да сами Люк с Эймондом. То ли у его матери и отца проблемы с памятью, то ли они хорошо скрывают истинные чувства и мысли по поводу случившегося много лет назад, но ни разу с тех пор они не подняли тему, не взглянули косо, не намекнули на эту оставшуюся в прошлом греховную связь. Когда Дейрон притаскивает свой ноутбук, чтобы показать на большом экране семейные фото разных лет, Люк снова наливает себе шампанского побольше — на случай. Вот он, двенадцатилетний, играет с Эймондом в теннис, вот дарит подарок на восемнадцатый день рождения своего дяди, улыбаясь так, что кожа на лице вот-вот лопнет, вот выпускается из школы, и Эймонд обнимает его сзади, положив голову на плечо, вот рыбачит, неловко держа удочку в руке, которую накрывает рука Эймонда. На всех этих фотографиях есть и другие люди, вся их семья, но сейчас Люк видит их исключительно в виде боке, ярких, мелких, мельтешащих перед глазами, мешающих уловить суть. Он смотрит на Эймонда мельком, желая понять, увидеть что-то, неведомое ранее, ускользнувшее от внимания, но Эймонд уткнулся в смартфон и печатает что-то с пустым лицом, не поднимая головы. Люк счастлив, он может рассматривать его недолго, незаметно, крадя мгновения у вечности. А потом его собственный смартфон жужжит, и сердце Люка останавливается, когда в ту же секунду голова его дяди поднимается, отрываясь от телефона. «Выйдем в сад? Поговорим?» — читает Люк смс от неизвестного абонента. Он заливается шампанским по самое не могу, и не утруждает себя ответом, откладывая телефон подальше от себя. Взгляд Эймонда теперь прикован к слайд-шоу, которое сотворил и показывает Дейрон. Левой рукой он обнимает Кассандру, а в правой держит бокал вина. На его лице улыбка, он сосредоточенно внимает происходящему на экране, и Люк почти уверен, что кто-то просто ошибся номером. Он тянется к смартфону и открывает диалог с неизвестным абонентом. Набирает «нет», отправляет и смотрит на Эймонда, который развернут к нему боком. Люк не слышит вибрации, не видит, чтобы его дядя потянулся к телефону. Он следит за малейшим его движением, но видит только, как рукой он поглаживает плечо жены, да иногда делает глоток вина. Люк настолько поглощен своими мыслями, что, когда вся толпа его родственников взрывается смехом, он вздрагивает и смотрит на экран. Там показывают видео с первого дня рождения близнецов, и он решает, что пропустил что-то смешное. Спустя несколько секунд он снова переводит взгляд на Эймонда, который теперь тихо перешептывается о чем-то с сестрой. Люк снова проверяет свой телефон — пусто. Похоже, кто-то, действительно, ошибся номером и решил не отвечать, когда понял, что написал не тому абоненту. Когда Люк осторожно укладывает уснувшего сына в детское автокресло и пристегивает его, его жена сообщает, что сядет с детьми сзади, на случай если Эйнису станет плохо во сне. Она отходит к дому, чтобы еще раз обняться с родственниками, и Люк вдруг слышит знакомый тихий голос совсем рядом с собой. Голос, от которого все внутри замирает против воли. — Еще не перерос? — Эймонд говорит это таким будничным тоном, что какое-то время Люк не способен понять, о чем тот говорит. Но затем он машет рукой в сторону спящего Эйниса, и Люк промаргивается, кивая. — Да, мы с Рейной не знаем, что и делать, всех врачей обошли, все лекарства перепробовали. — Это пройдет, — заверяет его Эймонд, глядя куда-то поверх автомобиля, поверх Люка и всего происходящего. — Это всегда проходит. Не может длиться вечно. Все будет хорошо. В итоге. Люк кивает, усилием воли выгоняя из своей головы никому не нужный вопрос, говорит его дядя о нездоровье его сына или… — Хорошей дороги, — говорит Эймонд внезапно, и поворачивается, чтобы уйти, но все же останавливается, пошатываясь едва заметно, так, будто одна его нога готова бежать вперед, а другая — идти назад. — И спасибо. — За что? — шепчет Люк. Эймонд колеблется мгновение, которое тянется и тянется, становясь почти вечностью, но потом все же отвечает, прежде чем уйти: — За «нет». В голове Люка фа-минором взрываются Radiohead, которые знают, почему иногда исчезнуть полностью — самый лучший вариант. I’m not here This isn’t happening I’m not here I’m not here Он кивает Эймонду напоследок и вваливается на водительское сиденье, хватаясь за руль, как за подобие спасательного круга, видя боковым зрением, как Эймонд обнимает Рейну, прощаясь. Сутки. Осталось продержаться одни только сутки. А потом… Все будет хорошо.