Рука помощи

Гидроплан мацает шумно речную гладь. Секс-игрушки в ручную кладь.

— Блаженны нищие духом, так учит нас священное писание... На бормотание Эйгона, идущего прямо за ним, Джейс раздражённо выдохнул через нос и трижды проклял себя во всех позах за то, что снял шумо(эйгоно)подавляющие наушники так рано. Стоило сделать это после приземления. — Если ты весь полет будешь сыпать цитатами из словаря мессионера, то я предпочту спрыгнуть без парашюта прямо сейчас, — любезно сообщил Джейс о своих планах, сворачивая в нужный ряд, направо, и фокусируя внимание на пока что непримечательном виде в иллюминаторе. — Вообще-то это Оксимирон, — цокнул Эйгон и зыркнул на Джейса так презренно, словно тот разговаривал нечленораздельно и ходил на четвереньках большую часть своей жизни, но Веларион уже не мог этого видеть. — Да ты расслабься... — Эйгон прошел следом за Джейсом и встал около соседнего с ним места. Джейс тем временем уселся поудобнее и собирался прикрыть глаза, потянувшись к наушникам, и тогда осознал факт этого неприятного соседства. — Представь только, что нас ждёт: уютный пирс, мясо чилийского сибаса... — А ну быстро почиллил и съебался.* Теперь Джейс смотрел на дядю, как на существо из начального уровня эволюции, даром что снизу вверх. Эйгон по такому случаю даже умолк и довольно осклабился, наблюдая негодование, искрящееся во взгляде племянника. — Мальчики! — мягко возмутилась Рейнира, которая, подходя к их ряду, уловила краем уха обсценную речь, мелькнувшую в беседе. — Мам, я серьезно, какого хера он со мной рядом сидит? Билеты перепутали? — В роддоме тебя перепутали, блять, Веларион, — довольно пробормотал Эйгон и плюхнулся в кресло, прикрывая глаза и упоенно вслушиваясь в возмущенные ерзания племянника рядом, который оглядывался на мать, закидывающую вещи на полку над сиденьем чуть поодаль. — Ты хочешь, чтобы я села с тобой, мое золотце? Это был ироничный вопрос с подвохом и укором, потому что Рейнира знала, что её общество часто наскучивало старшему сыну, плюс ко всему крайне раздражала её манера все ещё опекать, словно маленького мальчика, которым он уже давно себя не считал. Посему Джекейрис, сдавленно рыкнув, повернулся, попытался сесть поудобнее и расслабиться, насколько можно было это сделать, когда с тобой рядом сидела эта отрыжка генной мутации целого поколения. Эймонд и Люцерис, которым в лотерее самых ублюдочных пранков выпало тоже лететь вместе до райского места, сидели впереди своих братьев и вслушивались в активные разговоры, от страха и неловкости зажав буквально языки меж зубов. Таким образом, конкретно для Люцериса цена отдыха на курорте оказалась слишком высока: 60 тысяч рублей за билеты на человека, новые шлепанцы по скидону в «Дикси» и десять часов(кругов) ада рядом с... Дядей, который вчера по чистой случайности сделал отношения между ними ещё сложнее, но одновременно проще. И оттого и более неловкими. Ужасными, просто невыносимыми! Тут плотный шум суматохи рассаживающихся по местам пассажиров звонко рассек звук, внезапно полившийся из чьих-то динамиков. «Твой вкус — платина, Мой — паутиной по антикам патина. Чё, как будем ебать тебя?»* Трек был поспешно вырублен под аккомпанемент злорадного смешка Джейса, возмущённого восклика Алисенты где-то позади и матерного — Рейниры. — Сорян, — махнул Эйгон матерям, подняв руку вверх, рассчитывая, чтобы они в этом бездушном жесте увидели его глубокое раскаяние из-за случайно выдернутого штекера наушников. Как бы им ни было любопытно, что у братьев позади них происходило прежде и почему они сейчас внезапно замолчали, никто из них не мог пошевелиться. Ни дыхнуть в сторону друг друга, ни тем более встретиться взглядами. Тем временем телефон Люцериса продолжал настойчиво вибрировать, но он не мог позволить себе такую роскошь — потянуться за ним и отклонить какой-то там по счету звонок. Или хотя бы вибрацию, которая, кажется, скоро могла отпечатать на его пятой точке форму мобильника, что усердно наяривал в заднем кармане свою симфонию секс-игрушки, которой отказали на собеседовании в престижный магазин утех. В щель между креслами просунулась любопытная рожа Эйгона; кажется, Джейс отгородился от него наушниками, и этому не по медкарте, но по состоянию души сдвгшнику надо было себя чем-то занять себя. — Что я слышу? — расплылся он в дурацкой улыбке. — Кто-то не сдал свои увеселительные штучки в багаж... — он наигранно осуждающе зацокал. — Решил сэкономить место в ручной клади и сразу в себе везёшь? Вибрирует битый час уже. Люк и Эймонд просто физически не смогли вынести всей мерзости, произнесенной Эйгоном, и на эту его абсолютно убогую шутку отреагировали убийственными взглядами почти одновременно. Конечно, после они встретились глазами и снова поспешно отвернули головы в разные стороны. — Малыш-то совсем вырос, — обращаясь к Люку, мечтательно вздохнул Эйгон и перевел взгляд на брата. — Да, Эйм? — Исчезни, пожалуйста, — процедил он в ответ, не двинувшись ни на йоту, смотря строго перед собой. — Ля, блять, — фыркнул оскорбленный Эгг. Не найдя желанной поддержки у брата и поняв, что шутку развить до локального мема не получится, высунулся обратно. Невыносимо было сидеть с дядей рядом, боковым зрением мониторя каждое мизерное движение и параллельно прокручивать в голове картинки вчерашнего вечера. В бане они не были, но парило знатно. Люк просто не мог предположить, что одно простейшее действие — а точнее его отсутствие — приведет к катастрофе такого масштаба. И ни выхода очевидного, ни виновника не было, чтобы хоть как-то исправить ситуацию или излить все томящиеся в груди чувства разных мастей. Был соблазн просто сорваться на Эйгона, как делали все в этой семье по любому поводу, но пошевелиться Люк все ещё боялся. — Джейс, тебе не жарко? Разделся бы. — Мне нормально. — Да ладно, чего ты. Разденься, а то упаришься. — Эйгон, мне не жарко. — Ну разденься, пожалуйста. Насколько нужно было отупеть за один совместный ужин со второй частью их семьи, чтобы даже не забыть, а посчитать абсолютно не нужным закрыть дверь в ванную. В собственном доме, конечно, этого не требовалось обычно, но приехали Хайтауэры, чтобы уже от них полететь к месту отдыха. Всего лишь одно движение малюсенькой защёлки на ручке — и не было бы одной из двух самых больших ошибок в истории человечества. Вторую — рождение Эйгона — никак было не избежать. Ибо миру предписано погибнуть в огне, который разожжет этот антихрист. Люцерис аккуратно, медленно, почти не дыша, сглотнул накопившуюся во рту слюну. Не дайте боги, чтобы Эймонд это услышал и как-то не так расценил. Хотя что тут было расценивать сейчас, если все выводы дядя сделал вчера, когда они вместе оказались в одной ванной и не смогли покинуть её в тот же миг... Не захотели. Люцерис тогда сглатывал намного многозначительнее, чем это возможно было сделать теперь. Мысли Люка внезапно рассеялись под настойчивый и по предварительным ощущениям слюнявый бубнеж Эйгона позади. Кажется, он пытался зачитать рэп; сопровождением ему, вероятно, служил минус выбранного трека в наушниках, но в действительности — его неумелые попытки впечатлить Джейса происходили под шумное сопение Отто, сидящего третьим в их ряду. В итоге Эйгон с самодовольным выражением последнего сноба сообщил Джейсу, театрально сдерживающему наигранные рвотные позывы: — Ты не шаришь, это вайбово. — Нет, ты просто читаешь хуево.* Умаявшийся — а ещё даже самолёт не взлетел! —Джейс отвечал все так же невпечатленно и уже абсолютно бесстрастно. А взволнованный, тревожащийся Люк не мог разделить это его настроение. Как Джейс не смог бы понять его вчерашний поступок. Даже не его в целом, даже не эту ошибку, не эту роковую случайность. А то, что Люк чувствовал в тот момент, то, что сейчас... И самое страшное — то, что хотел почувствовать вновь. Странный, пугающе заинтересованный взгляд всегда такого безразличного — или даже более того, нарочито отстраненного и презирающего — дяди можно было, конечно, пропустить. (Хотя не сказать, что этот липкий взгляд единственного распахнутого глаза не щекотал что-то внутри Люка до дрожи в коленях.) Но все остальное… Люк не мог поверить самому себе в этот момент, прокручивая вновь и вновь в голове то, что ощущалось заново так ярко из-за находящегося рядом Эймонда. Из-за его четко прорезающегося сквозь гул самолёта дыхания. Это же дыхание опаляло его разгоряченную после душа кожу. Это дыхание он перехватывал и глотал; жадно, требовательно, словно смертник в газовой камере. Все остальное... Люк бы многое отдал, чтобы вновь ощутить руку Эймонда на себе, затем обнаружить её опускающейся к полотенцу на талии. Другая же скользила вверх, к лопаткам, желая заботливо придержать спину, которой Люк вынужденно упёрся о ледяную плитку, — когда как секунды назад они с дядей стояли в разных концах комнаты. Как это вообще получилось? О, как же неважно это было. И как же он проклинал незакрытую дверь в тот момент, но как благодарил уже через несколько мгновений, когда полуголый был пригвожден к стене стройным телом и изучающим взглядом. Изучающим его раскрасневшееся лицо, изучающим открывшиеся возможности и варианты. Люк бы правда многое отдал, чтобы снова ощутить щекотное касание растрепанных волос дяди к своей груди, которую не успел толком обтереть, когда вылез из душа. В тот самый момент, когда с переглядками было покончено и решение принято. В тот сладкий миг, когда из горла Люцериса вырвался сдавленный вздох и все чувства ухнули вниз живота и скрутились в узел, потому что Эймонд резко припал губами к его коже где-то под челюстью. Это было так неестественно, так невероятно, что Велариона как током прошибло. Его дядя напротив — жаждущий, тянущийся и требующий. И самое невероятное: получающий взаимность от него. Они получасом ранее сидели напротив за столом, сверля друг друга неприязненными взглядами и отпуская завуалированные оскорбительные шуточки. Только что стояли — один у двери, ошарашенный, а второй у зеркала, разъяренный. Черт возьми! Желая — думал, что желая — все это время только выдрать пару клочков серебряных волос с головы ненавистного дядюшки, Люцерис в тот момент впутывал пальцы в безупречную шевелюру и ненавидел только то, как медленно Эймонд расправлялся с полотенцем на его бедрах, лениво водя рукой, пока работал зубами и языком где-то в районе ключиц. Люк просто обожал время. Какое же чудное свойство у него было — идти! Самолет был в полёте не первый час. Спустя эти часы даже его сердце успело успокоиться; телефон с кучей пропущенных от Рейны был отключен и наконец не тревожил. Эймонд, кажется, приуснул, отвернув голову к иллюминатору. Люку теперь удалось размять шею, дёрнуть затекшими от одной несменяющейся позы плечами, вытянуть руки. Он оглянулся в щель меж сидений: Эйгон громко сопел, положив голову на плечо деда, Джейс, кажется, просто слушал музыку с закрытыми глазами. Ещё немного — и все это закончится. Больше никакой неловкости, стыда и нестерпимого... желания. Джейс бы не понял этих его чувств. Люцерис, собственно, и сам даже не пытался. Ни вчера, пока забывался под жаркими поцелуями обычно кривящихся в отвращении губ; пока тут же изнывал от тоски, стоило Эймонду отнять губы, чтобы вздохнуть; пока судорожно втягивал воздух, кажется, целую вечность, пытаясь совладать с чувствами, ощущая, как рука дяди скользит ниже; пока разрывался, не понимая, отвечать на поцелуй или на это деликатное, но уверенное прикосновение. Ни сейчас, когда, косясь на дядю и будучи уверенным, что он периодически косится в ответ, пытался понять, что у него в голове. Хотел ли он всей душой и телом того, что вчера будто совершенно случайно произошло? Совершенно случайно — как поскользнуться в ванной. Хотел бы снова подскользнуться вместе с ним? Припасть к полу с подогревом, друг на друге. Прочувствовать наконец-то всю ту полноту чувств — которые все же до этого сдерживал холодный кафель, к которому они жались, истово дыша друг другу в губы — и захлебнуться в них? Потому что Люк бы хотел. Представлял ли он что-нибудь сейчас? Вспоминал ли? Пробегали ли у Эймонда во внутреннем взоре его родинки на спине, которые он лениво соединял в созвездия кончиком носа, когда все кончилось? Потому что у Люцериса пробегали... драгоценные воспоминания перед глазами и мириады мурашек по телу. Потому что Люцерис представлял. И Люцерис мечтал вновь о пылком прикосновении руки, что сейчас в нервном напряжении была сжата и неподвижно лежала на колене дяди. Потому что Люцерису нужно было получить хоть какие-то ответы. И если не на вопрос «Как же так произошло?», то хотя бы на «Когда это вновь повторится?». А если оно повторится, позже будет предостаточно времени, чтобы выяснить все «почему» и «как». Люку вчера некогда было размышлять об этом, а сейчас атмосфера совсем не располагала. И по прилёту их обоих снова будут разделять метафоричные стены недомолвок и бетонные стены между номерами отеля. Позже не будет возможности выяснить ни то, что на уме у дяди, ни то, что у него самого в мыслях. Люцерис поднялся как можно тише, чтобы Эймонд не услышал и не почувствовал движение справа от себя, чтобы даже не вздумал посмотреть в его сторону и тем самым заставить его полностью залиться краской. Совсем как вчера, когда он скулил дядино имя в два слога из-за прерывистого дыхания, чувствуя горячие губы, спускающиеся вниз по животу. Чтобы не смел пойти за ним. Чтобы не смел снова искусить поддаться странным чувствам, внезапно взявшихся из неоткуда и накрывших сладкой волной. А если и вздумает... Нет, не могло же пробудить Эймонда от безмятежного сна случайное, почти невесомое касание к его колену... Люцерис понимал, как маловероятно, что Эймонд последует за ним, но было бы глупо снова наступить на те же грабли и не предпринять какие-либо меры. Так что в этот раз, наученный ошибками прошлого, он потянулся к блокирующему механизму на двери туалета и… все так же оставил щеколду открытой.