Рука помощи

— Да я бы ещё пять зим тебя не видел! — фыркает Эймонд и отводит взгляд. Люцерис взгляд не отводит. Он пристально глядит дяде в лицо, сложив руки на спиной и перекатываясь с носка на пятку, наклоняясь к дяде то ближе, то дальше. — Не ври мне, дядя, — расплывается он в ехидной улыбке. — Я тебя насквозь вижу. — Заткнись, — Эймонд возмущённым взглядом окидывает самодовольную физиономию племянника, который получает какое-то больное удовольствие от этого бессмысленного разговора, — и найди своему рту полезное занятие. — О, это так мило. — Да, мило, — передразнивает Эймонд его елейный голос и кривит губы. — Я верю, что ты способен на большее. На что-то большее, чем просто преследовать его сутками по замку и донимать своими идиотскими, откровенно нездоровыми размышлениями о сути некоторых вещей и о сути их отношений — на его субъективный, бастардовский взгляд, конечно. — Ты прав, дядя, мой рот способен на гораздо большее. Ничего его не берет, что за несносный мальчишка! Только в очередной раз весь расплывается от уничижительной реплики Эймонда, выкручивая ту в комплимент, и сквозь блаженный прищур продолжает наблюдать. Стоит аж в полуметре от него, а Эймонду уже, кажется, нечем дышать. При том, что они на балконе, — укутанные вечерними сумерками и подбирающейся ночной прохладой. Эймонду становится невыносимо жарко, ему рядом с Люком всегда так. Это точно он от злости закипает! — Мальчики, — с мягким укором произносит Рейнира; голос её внезапно возникает в пространстве, заранее никак не предупредив о себе, и Эймонд вздрагивает. Теперь она наконец отчётливо стучит каблуками по гладкому камню балконной плиты и, подходя ближе, обеспокоенно оглядывает сына и брата, потому как слышала враждебные интонации в их голосах прежде. — Что не поделили? — Ответа она, конечно, не дожидается, потому что наверняка знает, что не получит его. — Уже пора к столу. Люк опускает лукавый взгляд, поворачивает голову к матери и уже смотрит на неё щенячьими глазками, превращаясь в нежный цветок, трепещущий под маменькиным строгим, но ласковым взором; становится таким, каким он был всегда при других. И только Эймонду повезло — определенно нет! — лицезреть это мелкое исчадие Пекла в истинном его обличии. Эймонду ничего не оставалось, кроме как, сжимая челюсти, проследовать следом за сестрой, которая подхватила сына под руку и, тихо что-то бормоча тому на ухо, повела его в зал. Сидеть под пристальным блудливым взглядом племянника с играющей на лице кривой усмешкой ему не привыкать… Почти каждую неделю они собираются на такой вот ужин, где обязаны, по просьбе Короля, присутствовать все без исключения. Никаких больше трапез в покоях или по разным углам столового зала. Хоть один вечер — все вместе для разбавления статистики. И для Эймонда, если подумать, это было едва ли не самое безопасное место. Единственный вечер, когда он мог расслабиться, насколько это было возможно, — сейчас их хотя бы разделял стол длиною, как лапа дракона. После того, как преследуемый Люком с его навязчивыми домогательствами Эймонд в течение очередной недели, заполошно оглядываясь, носился по замку с целью найти укромное место, тут теперь мог отдохнуть… душой и телом. И как же ярко, наверное, на его лице проступают недоумение и возмущение, когда Рейнира, подойдя и мягко коснувшись его плеча, тихо произносит на ухо: — Пересядь к Люку, пожалуйста. — Ч-ч... … то, блять? — У Хелейны же сегодня день рождения, а не у тебя, — любезно объясняет она свою просьбу, — её нужно посадить в центр и поближе к отцу. — Она в искреннем непонимании дует губы и обеспокоенно заглядывает брату в лицо, когда замечает, что он не двигается с места и... цепляется мертвой хваткой за края стола? — У Люка место свободно, Бейла не успевает вернуться сегодня к ужину. — Почему..? За что, ебаная драконья пасть этого притона?! Эймонд вопрос почти что скулит, но не успевает закончить, Рейнира тут же прерывает его с ироничной улыбкой: — Или садись с другой стороны, около Рейны. Эймонд поднимает стеклянный взгляд, прежде вперившийся в скатерть, в сторону предлагаемого места. Справа от Рейны сидит Деймон и всем своим видом показывает, что ему явно будет находиться безопаснее чуть поодаль от него. У дяди всегда была какая-то непреодолимая и сдерживаемая будто только Рейнирой тяга поиздеваться над племянником. Нелестные комментарии, брошенные на тренировке, отсутствие хотя бы наигранной любезности при приветствии и прочие мелочи склоняли его к этой мысли. Конечно, по сравнению с интенсивными атаками Люка это было незначительно, так что Эймонд редко размышлял об этом. Но сейчас плотоядная улыбка дяди, играющая на губах, не предвещает ничего хорошего, зазывая в увлекательное «путешествие»… Эймонд предпочитает отказаться. Эймонд предпочитает сесть рядом с, простите боги, Люком. Ну, в конце концов, не станет же он прилюдно его изводить! Прилюдно не станет... Но кто же знал, что этот огромный, просто необъятный стол укроет собой всю необъятность люцерисового порока. Кто же знал, что, хоть и ни на секунду не веря скромной улыбочке Люка, который с горящими от застенчивости щёчками то и дело опускает глаза в тарелку, когда ему посвящают тост, Эймонд вскоре обнаружит себя в ловушке. Не имея ни одного доказательства и прежде, раньше он хотя бы мог сбежать или как-то постоять за себя, так как оказывались они всегда исключительно наедине. Но теперь у всех на виду — он находится в плену Люцериса и ничего, совершенно ничего не может поделать. Когда босая нога Люка игриво касается голени Эймонда, племянник все ещё завороженно слушает тост Визериса, сложив свои маленькие поганые ручки под подбородок, с потрясающе непроницаемым лицом для того, кто чем-то ещё был параллельно занят. Под столом. И когда он успел стянуть сапог? Который, между прочим, будучи надетым на ноге племянника, на самом деле защитную функцию нес для Эймонда! Но теперь и этого не стало. Когда правая нога его, уложенная на колено, двигается выше, перебирая пальчиками, все ещё с тем же ангельским выражением лица Веларион вглядывается в лицо сияющей Хелейны, которая благодарит всех за поздравления. И только, когда Люк скользит ступней к внутренней части его бедра, Эймонд замечает исказившиеся ехидством губы, впрочем, которые племянник тут же прячет в бокале с вином. Сам же Эймонд вцепляется в кубок, в другой руке сжимая вилку для баланса, но выпить не решается. Да, сейчас бы он предпочёл умереть, но точно не так мучительно — подавившись ненароком и став уродливо-синюшным перед последним издыханием. — Свинина очень вкусная, — скромно подмечает тихим голосом Люк, поднимая голову на мать, восторженно ловящую каждое слово своего дитя. И внезапно, вновь её растревоженный взор на себе ощущает Эймонд, который сверлит потемневшим взглядом стол перед собой, изо всех сил пытаясь свести колени вместе. Но Люк настойчиво надавливает ему на внутреннюю часть бедра, отводя таким образом левую ногу. — Эймонд, братец, тебе не здоровится? — чуть наклоняясь, спрашивает Рейнира почти шепотом, чтобы не прерывать важный спор Визериса и Отто, внимать которому по традиции регулярно полагалось всей семье. — Всё… в порядке, — даже не скрывая фальши в натянутой улыбке, отвечает Эймонд, когда с опозданием поднимает голову на звук её голоса. Старается дышать глубоко и медленно, пока живот сотрясается судорогой; едва держится, чтобы не создать подозрительный шум. Сестра была бессовестно слепа и раньше, с чего бы сейчас ей подметить хоть что-то в его наигранно-любезном лице. Когда нога Люка двигается дальше по бедру, кажется, что хуже уже ничего не может быть. Эймонду думается, что он болезненно бледен с сухими сжатыми добела губами и одновременно обливается потом с пылающим багрянцем лицом. Эймонд не в себе, но какое-то состояние должно быть правдой. Видимо, ничего из этого не примечательно настолько, чтобы хоть душа обратила внимание. И вдруг за спиной раздаётся спасительный громкий голос припоздавшей Бейлы, которая в одежде для полетов — видимо, прямо с дракона — врывается бойко, но элегантно на застолье. — Прошу прощения, семья, — лучезарно улыбается девушка, направляясь к своему месту. — Я спешила как могла. И как я рада, что успела! Сердце Эймонда начинает стучать чаще от взгляда на свою освободительницу, ноздри дрожат в трепетном облегчённом вздохе. Как минимум, она станет, отвлекающим элементом, как максимум — ему позволят вернуться на свое место. О, как сильно Эймонд ошибается. Девушка, не теряясь, с ходу замечает свободный стул возле Эйгона, в момент хватает его и подходит уже к привычной части стола. Окинув родственника подозрительным взглядом, Бейла, однако, очень любезно касается плеча парня и просит его двинуться в сторону, позволить ей сесть рядом с мужем. Ну в самом деле, не к Джейсу же ему придвинуться на семейном застолье при живой жене. Куда краше, если он придвинется к Люцерису, который и так имеет слишком большой доступ к его телу и столько же непозволительной власти. Спасибо тебе огромное, блять, Бейла. Усевшись теперь у люковой стороны стола почти плечом к плечу, Эймонд облегченно осознает, что племянник оставил в его покое, потому что теперь совершенно неудобно сгибать ногу. И успевает припасть к бокалу, дабы заглушить подвывающее раздразненное нутро и отпраздновать победу... Только чтобы вскоре ощутитьруку Люцериса на своём бедре и всё-таки подавиться вином, остатки которого выплёвывает тут же в кубок, не успевая отнять ото рта. — Свинина и правда вкусная, — довольно кивает Алисента, коротко окидывая взглядом Рейниру и следом переключая внимание на дочку. — Спасибо Рейнире, что помогла организовать этот праздник для моей прекрасной Хелейны. И спасибо Семерым, что этот праздник у нашей семьи случается из раза в раз… в этой теплой, дружеской атмосфере. Неслыханно дружеской. Невыносимо теплой. Невозможно горячей, сказал бы Эймонд, если бы был в состоянии сейчас хоть что-то членораздельное произнести. Хоть каплю иронии изобразить на лице, а не только выражение мучительно-восторженного томления, которую пытается спрятать, склонив голову к груди, пока люкова рука двигается дальше, сильно выше положенной черты. — … Я снова рада видеть Бейлу и Рейну… — продолжает свой тост Хелейна, — Эймонд не слушал — затем неловко улыбается, отводя влюбленный взгляд от сестер и оглядывая остальных присутствующих. — Всех рада. Утро сегодня было пасмурным... Сквозь шумящую в ушах кровь Эймонд с трудом может расслышать последующие отвлечённые размышления сестры об изменчивости погоды в этот особенный для неё день, сжимает салфетку на столе; ногти на пальцах другой руки в кулаке больно впиваются в ладонь. А ладонь Люка тем временем по-хозяйски ухватывается за то, что ему не принадлежит, как ни крути и не выискивай лазейки в уставных грамотах права собственности. И Эймонд сдерживает стон, выпуская шумно его истлевшие на языке остатки. — Эймонд, — вновь обращается к нему Рейнира, — что такое? Почему, твою мать, тебе так интересно вдруг? Прежде ты такой заботы не проявляла. Так и теперь будь добра оставь в покое!.. — Я-а... — начинает Эймонд сдавленным голосом, но вдруг чувствует, как чужие юркие пальцы раздвигают полы кожаной туники, поднимаются выше. Эймонд не выдерживает и резко накрывает запястье Люка у себя внизу рукой. Это отродыш Седьмого пекла все ещё хранит на лице маску доброжелательности ко всему живому, прямо на виду у матери пробираясь под складки его заправленной рубахи, и только лишь едва заметным подрагиванием уголков рта себя выдает. Но они все слишком глупы и слепы, чтобы хоть что-то заметить. Зато прекрасно замечают, конечно же, как странно и внезапно Эймонд хлопает себя рукой по ноге. И никого не смущает, что рука Люка также опущена под стол. Мать твою, Рейна вообще будто внезапно ополоумела и потерялась в пространстве, раз, сидя рядом с Люком, даже краем глаза не улавливает подозрительные движения сбоку. — Дядя, — скорбно вскидывает брови племянник, наконец поворачиваясь к нему впервые за все это время, — ты и правда нехорошо выглядишь... Эймонд, сжимая руку Люка изо всех сил свой правой, вторую держа на столе и начиная приглядываться к ножу, цедит сквозь зубы: — Я в полном... порядке. Он не знает, что ему выбрать, но уж точно не эту вязко расплывающуюся по всему тело истому и муку — либо помогите ему кто-нибудь, либо оставьте в покое и дайте Люку... закончить. Нет, блядский Неведомый, эту радость он ему не доставит. Стараясь никак не выдать движениями тела тот бой за право неприкосновенности, что ведётся чуть ниже уровня, уставленного изысканными блюдами, Эймонд изо всех сил работает только кистью, пытается оттолкнуть руку Люцериса, которому, кажется, вообще не надо стараться, чтобы остаться вне подозрений. Его сладкая мордашка, его вторая рука, периодически сжимающая то пальцы Рейны, то кубок, его непринужденно сгорбленные плечи и вихрастая голова, беззаботно склоняющаяся в любопытстве словно живут отдельной жизнью. И будто отделены от его мелкой, шкодливой ручонки, что настойчиво пытается пробраться за край его штанов. В конец концов, когда Эймонд ощущает прохладу тонких пальцев на своей коже, его прошибает горячей волной, он вздрагивает всем телом, в порыве чувств ударяя по столу кулаком. Все взгляды теперь обращены на него. Сердце пульсирует в висках, в горле, опускается ниже узлом и начинает болезненно-сладко тарабанить внизу, где Люцерис настойчиво держит позицию. Прежде всего привлекая внимание к себе своим резким вскидывающимся движением, он незаметно для всех — хотя они и без того блаженно слепы — отдергивает руку племянника и встаёт. Поднимает кубок. Раскрывает рот. И воздух застревает у него в горле. Внезапно такой любопытный и учтивый племянник, оставляет руку своей невесты, в полоборота поворачивается к нему, подпирая щеку рукой, и готовится внимать. Другая рука Люцериса, заведённая сзади, уже мягко гладит по внутренней стороне бедра. И Эймонд благодарит богов, что высота стола не позволяет этому невыносимому чудовищу подняться много выше колена. Благодарит и проклинает. — Хочу посвятить тост своей милой сестрице... — Таргариен сглатывает, чувствуя, как рассыпаются мысли на мелкие частицы и улетучиваются куда-то за пределы сознания. Его сейчас волнуют только медленные поглаживания, прикосновение руки к дрожащим ногам, на которых едва удается стоять. — В этот раз... не тебе, — Эймонд окидывает взглядом Рейниру, словно пытаясь в очередной раз заверить ту, что с ним все абсолютно в порядке, что его горящие щеки, напряжённые губы и покрытая алеющими пятнами шея — все это в пределах нормы. И возвращается к Хелейне. — Я лично отчаянно сч... Счастлив был наблюдать, как ты растешь и... — Пальцы Люцериса начинают вырисовывать незамысловатые фигуры и — сраное пекло — он затем действительно поднимается все выше и выше, бесстрашно и бесстыдно. Конечно, все взгляды сосредоточены на лице Эймонда, кто додумается глянуть чуть ниже, где эти мерзопакостные ручонки всеми любимого сына и внука... о боже.. — Пусть хранят т-тебя С-семеро! Ладонь Люцериса снова там, где болезненно пульсирует. Эту неуместность скрывает, к счастью, от чужих взоров туника. Как и клятую руку Люка, по всей видимости. Внезапно и скомкано Эймонд оканчивает свою речь из пары предложений, которая для него тянулась невероятно долго. Головокружительно противоправное посягательство Люцериса нужно было срочно пресечь, так что он тут же плюхается на стул — Люк, конечно, вовремя оттягивает руку — и залпом опрокидывает содержимое кубка. И Эймонд не успевает сделать и вдоха после того, как громко возвращает кубок на место, а племянник снова принимается за дело. Эймонду невыносимо жарко, страшно, тошно и больно от невозможно близкого и такого далёкого сжимающего прикосновения через плотную ткань, так что он почти сгорает от ненависти к себе и к Люку после того, как неосознанно двигается чуть вперед, скользя бедрами по креслу. Люцерис не мог не подметить этого жалкого, умоляющего движения навстречу непрошенным, нежеланным ласкам. Племянник расплывается в победной улыбке. И уже беспрепятственно забирается внутрь. Локти опираются на стол; Эймонд опускает голову на выставленные перед лицом ладони и тихо, теряя все остатки самообладания, сжимая челюсти, скулит прямо в унисон — как удачно — с надрывно взвизгивающей виолончелью. Развесёлые танцы беззаботно продолжаются, пока зубы Эймонда впиваются в нижнюю губу и тело напряжённо схватывается перед разрядкой. И вскоре все внутри него крупно вздрагивает и опадает, сладко разливается по телу. Сознание, словно жухлый осенний лист, рассыпается на крошки изоженной трухи. — Ох, — где-то совсем рядом, но так далеко вздыхает Рейна, — свинина и правда вкусная! Она радостно делится впечатлениями, очевидно, с рядом сидящим женихом, который, скорее всего нежно ей улыбается, милостиво поглаживая — или обтирая ладонь — Эймонда по бедру. Пока сам Эймонд, приложив руку козырьком ко лбу и стыдливо укрыв тенью лицо, остаточно подрагивает и старается выглядеть непринужденно. Почему, дери всех Неведомый, в этой семье меньше всего шансов что-то подметить у него, но наглухо слепые здесь все остальные? И блядская Рейна, которая сидит буквально в двух шагах от него, ослепленная будоражащим гастрономическое сознание жареным, блять, поросёнком, совершенно не замечает, чем весь вечер занималась вторая рука её обожаемого друга, кузена и жениха. Ну ёб твою Мать.