Рука помощи

Эймонд попытался глубже вдохнуть, но пропитанный сажей и дымом воздух застрял в иссушенном горле, он зашелся кашлем, чем привлек внимание Люцериса. Парень обернулся через плечо, но мог наблюдать только спину своего верного воина. И вскоре вновь вернулся взглядом к мелкому, почти, кажется, дрожащему под его грозным взором каменному трону на изломанном блеском обсидиановом выступе. С которым заигрывали солнечные лучи, теперь беспрепятственно проникавшие в затхлое углубление пещеры, с огромной дырой посередь некогда крепкой породы. За ней гномий король ощущал себя в безопасности, пока не согнулся вдвое под обломками этой самой защитной баррикады. Иронично всё-таки. Разгром упрямых, самодовольных наглецов, что возомнили себя великими воинами, способными тягаться с силой его войск, особенно приятно ощущался поутру. На заре нового дня, когда ещё оставалось так много времени для новых свершений (или же отдыха); когда пылающий диск в небе только набирал силу и цвет; когда вопли изнывающих от боли солдат, что уже не жильцы, и хлюпающая кровь в перерезанных глотках его врагов перемежалась с робкой, только зарождающейся птичьей симфонией. Люцерису безумно нравились такие утренние захваты. И Люцерису нравилось делить эти впечатления с ним. Со своим боевым товарищем, самым преданным другом и самым смертоносным оружием. Меньшую, чем у прочих солдат его армии, мышечную массу он компенсировал усердием и заходящимся в груди праведным гневом, с которым рвался в бой во имя его. Эймонд хорошо делал вид, что был неисправимым романтиком. Он внимательно всматривался в дымящееся, изрытое поле; залитое кровью, усыпанное предсмертным хрипением, на котором утренние цветы раскрывались в такт с опадающими последним вздохом грудными клетками. Те в свою очередь утыканы стрелами, ровными линиями, гармонирующими с параллельно им тянущимися к небу серыми столпами. Совсем недолго измождённый воин интересовался этой картиной, его больше волновало то, что происходило за спиной, его волновал Люцерис и только он. Но Эймонд, вслушиваясь в тяжёлое дыхание позади, продолжал смотреть в другую сторону и хорошо делал вид, что был неисправимым романтиком. А может, это была та правда, в которой он не желал себе признаться. Но абсолютно точно можно было сказать, что его интересы лежали в иной плоскости, нежели расцветшее необходимыми насилием и болью поле боя. Эймонд не являлся кровожадным и жестоким настолько, насколько в том были убеждены все вокруг. Его круг смыслов замыкался в искрящихся глазах Люцериса, возбужденного предстоящей бойней. Его понятия красоты скользили меж буйных кудрей его, с которыми играл ветер, томились в темных кругах, залегшими под его глазами, в улыбке на перепачканном лице, оголяющей зубы, окрашенные красным. Люцерис сплевывал кровь и поднимался с колен. Люцерис, беззвучно воя от боли и лишенный оружия, бежал вперёд. Люцерис брался за любой поход, даже когда в самый последний момент разведка сообщала о засаде, даже когда ночью проливал бешеный ливень, а выступать требовалось уже утром. Люцерис вел их через болота, океаны грязи, через метели и зной, он всегда шел вперед, боролся до конца и... побеждал. Для Эймонда этот мужчина был другом, братом, товарищем, самим богом… И определением красоты. Всем. Ни яростные сражения, ни мелкие ленивые схватки, ни гневные порывы, несущиеся меж звуков разорванной плоти, ни реки крови — ничего из этого не интересовало Эймонда в отрыве от Люка. Впрочем, тот вряд ли мог догадываться об этом, даже не представляя, насколько безрадостными были бы для Таргариена эти победы, не раздели он их со своим Королем. Эймонда привлекала сверкающая сталь меча только в крепкой хватке тонких люцерисовых рук; кровь волновала его только, когда стекала по его головокружительно красивому, дышащему убийством лицу. Вот и сейчас, простояв сколько возможно спиной к Королю, он более не смог изводить себя и обернулся, чтобы лицезреть очередное восхождение Люцериса на трон. В этот раз маленький, гномий, доставшийся малой кровью, но ему к лицу была каждая из его коронаций. Ему к лицу были кровоподтёки на губе и испачканная в крови броня, уставшие плечи, что он ссутулил, усевшись на холодный камень, слипшиеся все от той же крови врагов кудри с припавшей на них сажей. У Эймонда от этого зрелища перехватывало дыхание и слабели ноги, как у какой-то трехлунной пикси, узревшей вдалеке тролля. Эймонд готов был преклоняться сутками, выстаивая дозор у кровати своего Кровавого Принца, но Люцерис, к несчастью, не любил коленопреклонения. Никогда не желал возвышаться. Никогда не планировал ходов, в которых сам не будет участвовать, никогда не бросал своих воинов и не отказывал в их просьбах. Всегда ел вместе с простыми солдатами. Каким и себя считал. Но он никогда не был простым человеком для Эймонда. Мужчина почти благоговейно вздохнул, понаблюдав, как Люцерис разминал шею, открывая его пытливому взору свою уязвимую часть. И все, о чем Таргариен мог думать, как страстно он желает припасть к ней и выцеловать-вышептывать его имя. Ему только и оставалось довольствоваться фантазиями, несмотря на то, что он был ближе всех к Люцерису, к их королю, юноше, которого они почитали, как божество. Эймонд был его жрецом, но находился настолько же далеко от него, как и все прочие. Эймонда убивала эта необъятно далёкая близость. Но он стоически терпел каждый болезненный удар томящегося сердца, что причинял ещё больше боли, потому что шел в разрез с бьющимся для него сердцем воина. Солдату нельзя было любить. Только не своего командора. Только не Люцериса. — Подойди, — мягко подозвал Люцерис. Ранее расслабившийся в каменном кресле, он вскинулся и уселся ровно. Эймонд вдруг почувствовал, что... напуган. Он осознал, что чуть ли не впервые не мог понять выражение его лица. Ни гнева, ни радости, и спокойствие какое-то слишком мрачное, слишком задумчивое. Таргариен так расслабился после одержанной победы, что каким-то невероятным, абсолютно постыдным образом выдал себя? Может, слишком надолго засмотрелся на лицо Люка? И темная, пропитанная жаждой и тоской поволока упала на его глаз, а чуткий Люцерис это подметил? Что, если он вовсе недоволен им в бою? Эймонд коротко хмыкнул, обозначая, что услышал приказ и скоро приступит к исполнению. Эймонд в последний раз оглянулся на зарево, расписанное дымом погребальных костров. Он готовился остаться наедине со своими удушающими чувствами, которые охватят его при такой близости к Люку. И он несколько замешкал на подходе к трону, до сих пор не убирая руки с рукояти меча. А затем опустил взгляд под ноги, аккуратно переступая через каменные глыбы, — осколки некогда крепко стоявшей здесь грани пещеры. — Почему ты не преклонил свое колено, гномий подданный? — Люцерис, вероятно, дразнился, но на лице его не было ни тени улыбки. Эймонд путался в собственных мыслях, путался где-то между его губ, с которых слетали шутливые слова. И совершенно не понимал, что от него, солдата, требуется сейчас. Так что серьезно отвечал: — Ты не любишь, когда я становлюсь на колени. Ты сам говорил, помнишь? — Я так говорил? — нахмурил брови, на мгновение разорвав зрительный контакт и скользнув по взбитому в каменную крошку полу. А затем снова взглянул на Таргариена из-под полуприкрытых век. — Я уже не уверен… Эймонд стоял неподвижно, ожидая четкого приказа, но, честно говоря, впервые в жизни терялся. Не был готов услышать его, не был готов и исполнить. На Люцериса это было совсем не похоже. Невозможно, чтобы он изменил мнение, не насчёт этого точно! Взгляд — будто заигрывает с самыми темными уголками Мира Предков, но голос звучит мягкий, по-детски невинный. И он заставляет Эймонда тревожиться больше, чем рев несущего конского войска на их пеший отряд. — Я хочу увидеть тебя на коленях. Может, дело действительно в нем, думает Эймонд. Особенным ему не быть, только если в дурном плане отличиться... Так он провинился? Люцерис собирается причинить ему боль? Что ж, он готов принять наказание. Для него его Король — сама суть боли, как и отрады, как и любви, красоты, самых низменных пороков, самых сладких запахов. Люцерис для него все. Но ему важно знать, чтобы впредь не совершить подобную ошибку. Мечты у Эймонда просты, как рецепт искрящихся венчальных пирожков — он просто хотел оставаться рядом как можно дольше. — Могу я узнать, что я..? — Становись, — ещё мягче прежнего, так обыденно отвлечённо произнес Веларион. И со слабо сквозящим удивлением, будто просил о чем-то незначительном и привычном и дивился ступору своего солдата. — Но сними броню сначала, — вдруг добавил юноша и лениво поднялся, опираясь на каменные подлокотники трона. Люк, приближаясь, наблюдал, как Эймонд первым делом снимал с себя перевязь. Эймонд вздрогнул, когда так внезапно и непривычно руки Люцериса зашли ему за спину и приступили к растегиванию кожаных ремешков нагрудного доспеха. Люцерис усердно ковырялся где-то там, горячо выдыхая где-то тут... Почти в губы Эймонду. Такого теперь роста он достиг, невозможно неправильного — ни выше, ни ниже. По окончании безбожно невинный взгляд Кровавый Принц вскинул на своего верного боевого товарища, почти коснувшись своим носом чужого. — Ты устал, я помогу тебе, мой друг. От теплоты, которой Люцерис одаривал его весь их совместный путь, Эймонду хотелось дневать и ночевать у его постели. Но эта фраза, пропитанная такой несвойственной ему нежностью и почти девичьим кокетством, вскружила Эймонду голову, бесповоротно стирая все границы, сжигая толстенные фолианты запретов и причин, которыми он исписал мысленно страницы в своей голове. Но он держался, ибо верил во все свои убеждения и точно знал, что это было лишь в его голове. В действительно уставшей, несколько раз приложенной о землю голове. Люцерис наслаждался этой близостью, ему нравилось почти чувствовать на своих губах рельеф губ Эймонда, но все же не касаться их. Ещё немного, еще совсем чуть-чуть, чтобы точно убедиться в искренности своих намерений, во взаимности своих желаний. Ему нравилось стоять вот так близко, прежде изнемогая от невозможности найти правдоподобный повод, но все же он слабо зарычал, когда последняя застёжка отказывалась поддаваться. По итогу наконец броня спала со стройного тела Эймонда, и Люцерис отступил чуть назад, почти внутренне скуля из-за этой необходимости. С чего вдруг его так вело от одного взгляда на Таргариена? На его вытянутое бледное лицо, все перепачканное алым соком, — кровь с молоком? Его крепкие руки, размахивающие мечом; его уверенно бьющие в любую из целей, что он укажет, кулаки. Сомкнутые в решительности губы всегда завораживали Люцериса, но он никогда даже не мог подумать, что этот жар под ребрами означал нечто иное, нежели мальчишеский восторг от созерцания беспощадного, неукротимого воина, нежели благодарность и братскую любовь командора к самому сильному из своих солдат. Самому близкому из приближенных и самому далёкому. Всегда угрюмый, за исключением когда чуть подвыпьет, всегда собранный, отстраненный и до одури трогательный. В своей преданности, в кровожадности во имя Люцериса. И в привычке подолгу всматриваться в небо, распирающееся от жара новой зари. Ему, к сожалению, давно пришлось осознать, насколько красиво на Эймонде смотрелись доспехи, особенно в деле, особенно после него — забрызганные кровью. И как сильно Люцерис хотел увидеть его под ними. Совершенно беззащитного, все такого же угрюмого, но тающего под прикосновениями. Люцерису отчего-то мечталось стать единственной слабостью Таргариена. Но ему также пришлось принять, что эти мечты несбыточны. Что солдата тянет к долгу, к бою, к крови и стали. Люцерис для него — единственная крепость, которую он никогда и не решится взять. Люцериса это расстраивало. Люцерис не хотел быть препятствием для Эймонда, ему следовало идти дальше, расти выше. Эймонд был безупречен, бесспорно, но... Люку так сильно хотелось слиться с его этими безупречностью и непоколебимостью, стать личным погибелью и спасением. И он вдруг решился. Вдруг сидя на этот маленьком смехотворном троне и оглядывая крепкую спину, ему нестерпимо захотелось впиться ногтями в неё, ощущая себя дрожащим под тяжестью желания. А затем сломить его настойчивую тягу и невозмутимое лицо, нависнуть над ним и сокрушить. Всей своей обидой, накопленной за годы безразличия, настоящего или притворного. За притворное он поплатится вдвойне. И выцеловывать удушье, обхватывая шею кольцом из рук, затем путаясь в волосах, слипшихся от крови. Да, прямо здесь, в этой самой гномьей крови. Да, прямо сейчас коснуться его взмокшего под рубахой тела, пропитанных тянущей усталостью мышц, мазнуть горячим дыханием по наливающимся синякам, на шее и груди и... Как далеко, как близко! В конце концов, Завоеватель он или пустое место? Король или слуга? Друг..? Кричащая греховность нарушения их клятвы стиралась под натиском убежденности Люцериса в самовольности их пакта, вольной интерпретации обещаний и обещанных ролей другу другу, наглом, преступном игнорировании ролей иного толка, что не противоречили прочим. Люцерис хотел оставаться его вожаком, его другом, его богом, если так воспринимал. Но хотел и другого. Из раза в раз сквозь ревущие стоны битв он слышал стучащее в груди желание, которое только разрасталось. По окончании сражений Люк выискивал в толпе только его. А когда их разделяла толпа ликующих собратьев и разносила по разным углам зала, сторонам поля, тянулось только к нему. И Люк принял себя и свои желания. А когда он хотел что-то, он брал, широко шагая королевской поступью. Когда Эймонд внезапно ощутил тяжесть внизу живота, что только приливала с каждым мгновение и становилась все болезненнее, ему хотелось в тот же миг, словно все та же писклявая пикси, рвануть прочь, вереща от ужаса. Люцерис восхищал и ужасал его, но такой Люцерис… Он заставлял его сжиматься в страхе. В страхе оказаться не тем, оказаться не там. И разочаровать своего короля. Эймонду казалось, что Веларион спутал его с кем-то, хорошо приложившись головой, вероятно. Но абсолютно точно голову в бою повредил Эймонд, так что же — это лихорадочный мираж? Может, вовсе он уже умер, просто не заметил, поднялся и пошел разгуливать по Миру Предков? И вдруг встретил сладкое, невозможное и никогда не случившееся воспоминание? Все прояснилось и ощутилось донельзя реальным, когда броня с характерным звуком упала на пол маленького запыленного тронного зала. Люцерис слегка надавил ему на плечи, Эймонд подчинился и встал на колени, ощутив как каменная крошка болезненно впилась. И каково же было его удивление, когда его единственный бог и целый пантеон приземлился на колени рядом с ним. Он было хотел возразить, но не успел раскрыть рта, как почувствовал ласковое прикосновение. Люк бережно обхватил его уставшую, избитую руку и поднес к лицу. На ладони кровоточил небольшой разрез, и горячий язык, прислонившийся к нему, заставил Эймонда затаить дыхание. Параллельно с тем, как проходился по ране вдоль и назад, пальцами другой руки он проворно расправлялся с завязками на поручах. Эймонд завороженно наблюдал за ним, не смея возразить, не смея ответить. Сердце гулко билось, пульсировало чуть ниже, горело намного ниже, и он ничего, ничего не мог поделать с этим. Сильнейший воин своего Короля, абсолютно беспомощный перед ним на коленях, раненый его влажной лаской и неописуемо счастливый. Люцерис отстранился, довольно облизываясь, и потянулся ко второму поручу, но Эймонд опередил его. Эймонду скорее хотелось избавиться ото всех барьеров между ними, чтобы те пали с тем же грохотом, с каким повалился наземь нагрудник. Благословенный звук. Люцерис, кажется, благодарно приняв помощь, потянулся к его плотной стеганой тунике, в миг избавился от пояса и стянул поочередно с плеч ненужный более элемент одежды, а Таргариен только в помощь послушно повел плечами, не отрываясь от лица напротив. Взгляд Люцериса ощущался для Эймонда колом вбитым в сердце волкочеловеку, когда он с такой преданностью и таким желанием заглянул в его глаз. Эймонд остался в одной рубахе, прилипшей к телу. Кровь медленно и густо стекала со лба и крошечными каплями оседала на посеревшем от времени белом одеянии. Теперь Люцерис заметил эту рану, и глаза его заблестели ещё сильнее. Тогда его губы припали к взмокшему виску и начали двигаться выше, и Эймонд потерял остатки себя. Пространства вокруг не чувствовал и тела своего немеющего тоже. Тела одновременно бурлящего жерлом вулкана и застывшего во времени. Люцерис добрался до самого плотного скопления крови, широко провел языком и, не закрывая рта, опустился ниже, прошёлся уже окровавленным языком по сомкнутым губам Эймонда. Люк воспользовался моментом, когда Таргариен то ли охнул от изумления, то ли пытался вдохнуть поглубже от недостатка воздуха, и тут же проник в рот, разделяя со своим самым свирепым и беспощадным воином этот металлический вкус. Позже принялся вгрызаться в его губы поочередно, получая все больше крови, смешивая их насыщенно-алую слюну. Впиваясь пальцами одной руки в заднюю сторону шеи, скулил, вскидывая взгляд вверх, словно желал извиниться или просто проверить, не против ли Эймонд. А Эймонд, полностью сдавшийся на милость королю, успел только помыслить, когда же уже почувствует, как из его полумертвого тела вытащат меч, который явно прошел насквозь, ведь... Что ещё это, если не предсмертный сон? сладкая агония? Но все, что чувствовал дальше Эймонд — это рука Люцериса на его животе, пробравшаяся под рубашку. Липко касающаяся его, надавливающая в нетерпении, опускающаяся ниже. И все его последние нагрудники, доспехи и кандалы клятв сорвались в момент. Он схватился за Люка такой бешеной, невозможной хваткой, прижал к себе и потянулся к изгибу шеи. Грязную, окропленную кровью шею он кусал, слизывал то, что осталось от их общих врагов, кусал ещё раз и надеялся испробовать на вкус уже его кровь. Ведь Эймонд любил в нем все до капли, все, из чего состоял его Король, его бог... Его любовь. Единственное представление о красоте, милости и погибели. Все, чем полнится сердце солдата. Он думал до этого момента, что ничего прекраснее не увидит. Даже когда Люк смотрел исподлобья зазывно, дразняще, проходясь языком по его ладони, и даже, когда Эймонд смог поверить, что это все явь. Но ничто прежде не выбивало из груди воздух без остатка, как осознание, что его Святой разомлел в его объятиях, сдался на неопределенное мгновение… Доверился. Люк, сомкнув руки вокруг его плеч, вынужденно оставив то, чем пытался заняться, полностью отдался чужой воле, тяжело дыша. Эймонд подобрался ближе к завязками на его штанах и, не отлипая от шеи, пробрался внутрь. Люк слабо, словно кощунственно лишенный зубов зверь, цеплялся губами за кожу Эймонда, за ткань его рубахи, лениво совершая попытки прикусить мочку уха, все то время, что ощущал жаркие, уверенные касания губ и движение рук. И, кажется, все случилось слишком быстро. Он вскоре задрожал в чужих объятьях, как изнемогающий древесный змей, но следом из последних сил потянулся и все же до крови прикусил мочку. Тогда с довольной улыбкой и с мелко поблескивающей на губах кровью, уронил подбородок на его плечо. — Я хочу коснуться тебя... — измученно выдохнул Люк. Таргариен ощутил, как затем разошлась его грудная клетка, нарушив такое идеальное слияние форм их тел. И как он потянулся рукой туда, где память Эймонда ещё хранила горячий отпечаток. Веларион чуть отстранился и без доли вопросительного оттенка, но будто заранее извиняясь, заглянул в лицо любовника. И хищно облизнул испачканные алым губы. Нет уж, подумал Эймонд. И как только он находил в себе силы? Этот юноша, что был для него Королем, Сердцем и всем его Телом. Триединым божеством. Только что содрогаясь в его руках, в следующий миг готовый ко всему и даже больше, он подскочил, возжелал, требовал и не собирался спрашивать разрешения. — Мой Король, прости, я не подпущу тебя и твои острые зубы к самому сокровенному. — Самому... сокровенному? — прищурился Люцерис и вновь игриво пробрался под рубашку, перебирая пальцами то вверх, то в бок. И, словно шкодливый карликовый гремлин, проверяющий нового хозяина дома на прочность и прощупывая границы дозволенного, наглейшим образом начал опускаться ниже и ниже. Пока Эймонд не подхватил его за подборок и не вернул на свой уровень. И эта кривая ухмылка на таком любимом и привычно спокойном лице казалась ему красивее всех утренних закатов, раскрывающихся над тлеющими остатками смертельных схваток. — После тебя, конечно, — серьезно заявил Эймонд без намека на улыбку и припал к нему, ощутив вкус собственной крови на губах Люцериса.