Рука помощи

Вдавливая голову между подушек и утопая в них, Люк морщится, чувствуя, как внутри разгорается пожар. Ночи нынче выдались жаркими, и он давно привык к постоянным пробуждениям посреди сна из-за неприятно липнущей ночной рубахи и взмокших кудрей, облепивших виски, лоб и щеки. Но в этот раз это ощущается несколько иначе. Этот пожар разгорается не в груди, иссушивая рот, так что хочется озеро залпом выпить. Это пламя стягивается внизу живота, пульсируя, поднимается выше, к горлу, заставляет, наоборот, захлебываться слюной. Люк распахивает глаза и подскакивает, упираясь на локти. Все еще чувствует уверенные прикосновения рук на себе, но никого... совершенно никого нет в его покоях. Озирается заполошно по сторонам и вглядывается в темные углы комнаты, будто это сколько-нибудь могло помочь его проблеме. Неведомая сила, накрывшая его поверх штанов, не прячется в пыльной темноте уж точно, она прямо здесь, перед ним. Но, убиться ему на это месте, он не видит. Но очень хочет найти. Да только мысли начинают все больше путаться, и хочется уже только одного — чтобы это не кончалось, либо кончилось поскорее. Он зажмуривает глаза, оставаясь приподнятым на локтях, и запрокидывает голову. Грудная клетка резко опадает, чтобы подняться и расшириться с новой силой, когда юноша шумно втягивает воздух в ответ на ласку. И тут в голову ударяет осознание. Воспоминание о прошедшем вечере — сквозь марево тянущего томления и головокружительного желания. Проклятый Эймонд Таргариен! Люк подскакивает на ноги, его ведёт. Стены комнаты пошатывает, а его вместе с ними — и толи от резкого подъёма, то ли от трепетных прикосновений чужих рук, что туманили его разум несколько мгновений назад. Вдруг невообразимо сложно направлять свое тело в пространстве, будто и не его оно вовсе. Лицо горит от жары и жа́ра, лижущего внутренности, но кровь закипает круче, яростнее. Фантомная рука — хозяин которой уже известен — не оставляет его тело, в таком состоянии просто невозможно добраться до этого ублюдка. Так что он делает шаг к изголовью кровати на неуверенных ногах и с силой ударяет в стену, пытаясь отвлечь того, кто находится за ней, пытаясь выразить свое негодование из-за его бесправного проникновения. Он ударяет ещё несколько раз, пока наконец образ чужой ладони на теле не тает. Люцерис дышит, наслаждаясь покоем. Но в тот же миг он чувствует, как призрачные руки с новой силой атакуют. Одной ведут выше по животу, к груди, другой заводят за кромку штанов. Этот одноглазый не понимает с первого раза, гори он в Седьмом Пекле! И Люцерис тут же бросается к двери, с яростью распахивая её, босой вылетает в коридор и такой же взбешенной фурией вламывается в соседнюю комнату. Эта сволочь встречает его кривой ухмылкой, чуть приподнимая голову с подушек. Даже сквозь тусклость его покоев, Люк хорошо видит очертания этой довольной наглой рожи. Скользит взглядом по руке, которой тот намеревается опуститься ниже, и уже точно не поверх плотной ткани. Люцерис тут же кидается к постели, прыгает на него, словно не боится вовсе кости все переломать — между прочим, в каком-то роде свои кости — усаживается на бедрах и перехватывает за запястья. Вжимает их в мягкие перины, поднимая выше белесой башки Таргариена, и нависает сверху. — Что это было, извращенец? Эймонд осклабливается, бесстрашно смотря в глаза племяннику, а затем бесстыдным взглядом облизывает его лицо. — А что такое? Сам же согласился… — Я не думал, что это сработает, — кривится Люцерис. — Я тоже, — елейным голосом тянет Эймонд, ерзая под ним. И Люк тихо шипит сквозь сжатые зубы, прикрывая глаза то ли от гнева, то ли от подступающей жаркой волны, когда осознает свое тело лежащим под чьей-то тяжестью. Но под ним тело Эймонда Таргариена, бледное, жилистое тело... А чувства и ощущения его собственные. И жжение болезненной хватки опутывает его запястья, когда как это он руки Эймонда прижимает к постели. — Проклятая ведьма… — Он смотрит убийственно на раскрасневшееся лицо дяди, безмолвно уверяя, что тому больше не стоит так елозить под ним, иначе это будет последний в его жизни раз. — Проклятый ты. — Я благословленный, — щурится тот, вскидывая с мягким вызовов подбородок, поворачивает голову и зубами схватывает свою же нежную кожу плеча. Но от боли вздрагивает и чуть сгибается в локте рука Люцериса. Он снова шипит; ноздри расходятся от гнева, которым он пропитан, в какой-то больной пропорции смешанного с предвкушением и некоторой тоской по тем ощущениям, с которыми он подскочил посреди ночи. — Нам нужно противоядие! — в последний раз взывает он к рассудку Эймонда, скорбно изламывая брови, пытаясь взять его хотя бы жалостью, раз угроза в темнеющих глазах не действует на дядю. — Противоядие нужно от яда, племянник, — философски протягивает он, — а я не отравлен. — Эймонд резко подтягивает ноги, сгибая в коленях, и толкает Люка вперёд, так что тот не удерживает равновесие от такого рывка и валится на обнаженную грудь, стукаясь подбородком. Подбородок ударяется о грудную клетку. В такой ситуации нельзя точно сказать, кому хуже, но Люк уверен, что ему, потому что острый удар в грудь — больнее, а грудь эта — по ощущениям его. И в приступите искреннего презрения подскакивает и впивается ногтями в собственный живот, царапая со всей силой, совершенно не ощущая боли, но видя, как искажается лицо Эймонда. Но тот продолжает улыбаться даже сейчас, когда в уголках глаз скопилась влага, когда на коже Люка проступили мелкие бисеринки крови на алеющих строго очерченных линиях. Но вся боль достается дяде, и Люцерис ликующе щерится. Как это, оказывается, приятно. — Где найти твою ведьму? — усмирив ненадолго дядю, продолжает он серьезный разговор. — Она не моя совсем! — возмущается Эймонд, нервно хихикая после, все ещё ощущая, вероятно, болезненно горящие полосы на своем фантомном теле, когда как настоящее — под Люком — он не чувствует. — Ты же видел сам: стояла там мрачной фигурой, торговала своими зельями без таблички, без имени. Как я тебе отыщу её? — А может, вы в сговоре были, как я могу тебе в верить? — Теперь улыбка не сходит с лица Люцериса, хоть он и продолжает закипать от ярости из-за невозмутимо-довольной физиономии дяди под ним. Не выдавая себя, Веларион сначала тянется языком к запястьям, облизывает их, зачем-то подготавливая этого ублюдка к боли, а потом вгрызается со всей одури, так что дядя глухо рычит, и лицо его наконец теряет прежнее самодовольное выражение. — Нам нужно вернуть все обратно, ты меня слышишь? — А ты меня? — закипает Эймонд. В глазах его разгораются огоньки Седьмого пекла, ничего хорошего Люк не ждёт, но он готов. У него есть оружие — власть над его ощущениями. — Я не знаю, как это исправить, ясно?! Хочется верить этому отчаянному восклику и смиренно лежащему под ним телу. Эймонд действительно был из тех, кто быстро смиряется и безропотно принимает всё, что уже случилось. Это Люк готов был распыляться ещё несколько дней, прежде чем возмущение его отпустит. Но Эймонд также не выпускал из поля зрения происшествие или трагедию, пока не выжимал из неё всё положительное, — в его извращённом понимании — что возможно. Всегда выискивал для себя выгоду, цинично оглядывая пепелище со всех сторон. И виновником пожара в большинстве случаев сам же и являлся. И теперь, подкидывая племянника на бедрах, вновь толкает его в спину согнутыми коленями. А Люцерис, хоть и валится вперёд, успевает удержаться на руках, выставленный по бокам от среброволосой головы. Но затем-то, почему-то, ведомый неизвестными ему силами, сгибает руки сам и припадает ближе. Может, ведьмино зелье, что они с насмешливо-презрительными лицами приняли из её рук и тут же выпили, извратила ещё и их сознания? И запутала, смешав их такие разные желания и стремления, создавая одну на двоих горючую смесь? Но Люк больше не хочет думать о ведьме, накрывает рот Эймонда своим, больно ударяясь зубами — и болят те самые зубы, которыми он сейчас владел. И чувствует своим настоящим языком влажную теплоту рта, в который настойчиво пробирается, и вкус этот кружит ему голову, его собственную. Почему-то их языки сплетаются в ярости и желании, но все остальное… Их тела все ещё отзываются на ласки и боль с противоположной стороны. И, несмотря на это, Эймонд царапает ему — себе — спину, а затем чуть выгибается от болезненных ощущений. О, если ему так нравится страдать, Люк с радостью это устроит. Потому что он все ещё ненавидит дядю за то, как много его рядом с ним, как часто он доставляет ему неприятности, как постоянно что-то горит и пылает, разрушается и гибнет, когда он близости. Его личное проклятье — этот Эймонд Таргариен. И как Люк ненавидит, что тот даже не пытается исправить свои ошибки или раскаяться. Вот и сегодня, часами ранее, потащил его на ночную прогулку, обещая веселье, выпивку, уличные театральные представления, благодаря которым можно разузнать, какие настроения царят в народе. Почерпнуть для себя что-то и сделать выводы. Увлекательное путешествие он предлагал... И тут из темного закоулка это протяжное: — Мальчики... — И ведьма зазывает попробовать что-то новенькое. И Эймонд, пугающе походящий на своего слабоумного брата как никогда, с улыбкой распоследнего идиота настаивает, что им это непременно надо. Люцерис кусает его губы, слышит, как дядя сдержанно стонет. Затем, запамятав, вгрызается в шею, поддаваясь давно припрятанным за глухой стеной желаниям. Эймонд все вокруг себя разрушает — и эту защитную его стену тоже. Собственная шея неприятно пульсирует от укусов, тогда Люк снова вспоминает, как именно работает зелье. Он очень хочет оторваться и сделать что-нибудь ужасное с чувственным естеством дяди, но пока не находит в себе силы для этого, снова яростно припадает губами к чужим, впивается в бледные плечи, ощущая болезненные уколы ногтей на своих. Но наконец выпрямляется на бедрах Эймонда и несколько раз хлещет себя по щекам, смотря на багряные щеки дяди сверху вниз. Эймонд рычит глухо, но тут же в голове его зреет план; рука дяди тянется к низу своего живота, туда, где напряжённо горит и не терпится, но уже Люку. Но он тут же пресекает поползновения и отмахивает чужую руку в сторону. Впивается пальцами себе под ребра, проводит болезненно вдоль них, довольно сощуривает глаза, видя, как дядя хмурит брови от неприятноприятных ощущений. Кажется, ему нравится боль. Или только боль, которую дарит Люк? Или только Люк?.. Поток его мыслей сбивается резким ударом согнутой ноги сбоку. Эймонд уловил момент, когда племянник отвлекся на свою маленькую месть и поднялся на колени, встав одним из них ему между ног. Таким образом, одна его нога осталась свободна. После атаки Эймонд тут же вскидывается, заваливает обескураженного Люка в сторону, перекатывается — они вместе валятся вниз с края кровати. Знатно прикладываются о пол с шумом и хрустом. Люку достается меньше всего — на спину с высоты приземляется, конечно, он, однако охает Эймонд. Злорадная улыбочка, кривящая губы Люка, одномоментно выводит и заводит Эймонда. — Ну всё, ты исчерпал мое терпение. Эймонд приподнимается с Люка ещё дальше, остаётся сидеть на нем и запускает руку себе за пояс, грубо сжимает, а Люк, полный пылающего раздражения и уверенности, что прямо сейчас всечет дяде за это, тут же вбирает воздух всей грудью, выгибаясь. — Убери...свои р... Юноша тщетно пытается добраться до штанов Эймонда, но в которых насилию и несогласованным ласкам подвергается его собственный орган. Но дядя одной свободной рукой как-то умудряется отбивать слабые атаки Люцериса. — Убери... — в последний раз судорожно вздыхает Веларион, закатывая глаза и глубоко втягивая живот на очередное пылкое касание. — … Свои поганые руки! — И в момент, собравшись с силами, сбивает дядю в сторону, прикладывая широкой ладонью по виску. Не придавая значение тому, где уже болит и сладко ноет, не рассчитывая от какого его действия у кого из них и в каком месте вылезет синяк, Люк победно наваливается сверху и до боли сжимает Эймонда за подбородок, чтобы обездвижить хоть так. А рука дяди тянется к его затылку и хватает за волосы на затылке. Люцерис мгновенно думает о том, что дядюшка только себе хуже этим делает, но вдруг осознаёт, что неприятно оттягивают волосы ему... Больно-то ему! И челюсть его собственная не ощущает давления, стало быть, это Эймонду сейчас несладко под крепкой хваткой его руки. И Люк пребывает внезапно в таком ступоре, ведь уже успел привыкнуть, что вредить своему телу — означает доставлять неприятности Эймонду. А когда отмирает, в тело вливается прежнее сладкое томление, потому что Эймонд снова ерзает под ним, уже полностью владея собой. А Люк ощущает себя сверху, накрывающим жаркое тело дяди. И руки Эймонда больше не тянутся к своим штанам. Он тоже понял, что их фантомные сущности вернулись на места. — Я тебя ненавижу, — сообщает Люцерис, с облегчением осознавая, что этот урок пройден... и усвоен. — Ненавидь сильнее, — игриво скалится Эймонд. — А то я что-то нихрена не чувствую. Видимо, ему было недостаточно припечатанной об пол спины, приложенного о широкую ладонь лица, кровяных царапин... которые теперь жгут на животе Люцериса! Он охает от внезапных ощущений и на ранее оцарапанной Эймондом спине. И обезболивающий эффект ему оказывает только мысль, что теперь можно в полной мере издеваться над лежащим под ним дядей, не боясь навредить себе и имея возможность дотянуться до всех мест. Взгляд Люцериса мрачнеет, губы искажаются в тонкой острой ухмылке, и Эймонд, лишенный инстинкта самосохранения и прежде, с бесстрашием встречает этот взгляд и с благодарностью уже принимает все, что Люк собирается дать. Проклятый Эймонд Таргариен! Дядя свой урок ещё не усвоил. Но Люк обязательно расскажет ему, почему нельзя брать из рук ведьмы непрозрачные флаконы с подозрительной жидкостью, подбивая своего племянника шутки ради принять внутрь зелье. И Люк ему обязательно продемонстрирует всю силу своей неприязни. Сейчас, сейчас... только высосет из него всю душу через рот, чтобы сил сопротивляться больше не осталось.