Рука помощи

— Ты хотел видеть меня? — боязливо пробирается в тишину комнаты его голос. Почти бесшумно Эймонд входит и замирает на несколько шагов дальше двери. Окидывает взглядом Люцериса, с откинутой назад головой раскинувшего руки по краям деревянной бадьи. Он молчит некоторое время, продолжая млеть в горячей воде, и абсолютно не считает себя обязанным ответить поскорее. К какому-то моменту начинает казаться, что ответа вовсе не поступит. Эймонд, конечно, ждёт. Люк на несколько пальцев выше него и на ширину ладони у́же, Люк младше, Люк его племянник. Но Люк подавляет, грозит, управляет и имеет безграничную над ним власть. И Эймонд одновременно вскипает из-за этого в моменты осознания и трепещет под его внимательным, изучающим взглядом каждый раз. И ничего не может поделать с собой. Он пытался избавиться от этих странных, страшных чувств, но все без толку. Истово пытался, но даже не из страха осуждения, не из страха за себя и свою жизнь, правом распоряжаться которой Люк непременно однажды воспользуется в самой изощрённой манере. Эймонд просто прекрасно понимал, что никогда в жизни не получит… не заслужит взаимности. Люцерис вдруг елейным звоном возникает в спутанном комке его мыслей: — Хотел попросить тебя об услуге… Эймонд незамедлительно подаёт голос: — Да, конечно, чем смог- Эймонд проглатывает окончание фразы, а во рту становится так влажно, будто ведро воды залили. А на душе так тошно, словно вода эта была с уличной канализации. Люк поднимается из ванны и предстает полностью обнаженным, каким ещё никогда не показывался ему. Невольно Эймонд пробегается взглядом по всему, что открывается взору, задерживаясь внизу и возвращаясь в итоге к лицу. Люк, конечно, замечает его взгляд и то, как он сглатывает нервный комок. Но племянник ничего не говорит, только кривит уголок рта. — Войди, — снова мягко, почти по-дружески просит Люк, но лицо его нарочито холодное, безэмоциональное, хотя и похоже на смертоносную маску. Но Эймонд уверен, что в безопасности... пока. И Таргариен делает шаг вперёд. Опасливо, словно прощупывая почву, которая может провалиться в момент. Затем ещё один. Следом два более уверенных, старается изо всех сил себя не выдать. Но внутренности все ещё дрожат. От страха или трепетного волнения — непонятно, Эймонд перестал различать. Как и оттенки на лице и в голосе племянника. Больше ему не удавалось угадать, когда ему сделают больно, а когда приятно. Но все из этого было желанно, все, что преподносила ему рука Люцериса. Эймонд вскоре оказывается около ёмкости с водой, неизменно держа руки за спиной, словно боясь, что не сумеет сдержаться и схватится за Люка сильнее, чем тонущий за бревно. И покажется тому ещё более жалким, чем обычно. Мужчина ожидает, вперившись взглядом в замутненную уже гладь воды, но не выдерживает мрачного молчания племянника, поднимает глаз. Тот, склонив голову, притворно спокойно глядит в ответ: глазах темнеет и наливается силой буря, но мышцы лица расслабленны, губы безэмоциональны. — Войди, — повторяет Люцерис. И тогда Эймонд осознаёт, что тот имеет в виду. И теряется, кидая взгляд на ванну, затем снова на Люка. Почти молебно вскидывает брови. — Я не... понимаю, — понимает. — Мне что, раздевать тебя самому? — теперь его голос больше не скользит мягко в распаренном воздухе; теперь слышится сталь, нарастающее возмущение. И в мгновение — насмешка. Потому что, Эймонд знает, Люк не злится на самом деле, он получил желаемую реакцию — увидел, как Эймонд растерянно захлопал глазом. Насладился этим. — Давай же, дядя, ты справишься. — И снова мягко, тягуче-сладко: — Залезай. Эймонд повинуется. Расстёгивает ремень, снимает дублет и собирается стянуть рубаху через голову, но Люк его останавливает. Протягивает руку с места, где стоит, достает до груди. Эймонд слушается снова, приступает к сапогам. И сам додумывается, что штаны тоже не требуется снимать. Мельком замечает довольную улыбку Люка и похвалу в глазах, когда ступает босыми ногами в воду. Усаживаясь, он сжимает челюсти, ощущая, какой горячей по-прежнему оставалась вода. Как Люцерис терпит эту температуру? Крепко держится за края, даже когда приземляется ягодицами на дно бадьи, поднимает вопросительный взгляд на племянника. Тот едва заметно довольно кивает, а может, вовсе и не кивает, так Эймонду мерещится. Но Люк определенно доволен, он чувствует кожей. Люк опускается рядом на согнутых ногах, упираясь коленом меж его бедер. Эймонд вздрагивает. Ещё и потому, что в открытое окно, в которое бил полуденный, до невозможности белый свет, врывается порыв холодного ветра. Люк знает, как неприятно сидеть в мокрой одежде напротив открытого окна, Люку нравится видеть хмурую гримасу на его лице. Эймонд, конечно, все ещё повинуется. — Что с руками? — нежно отнимая руку от борта ванны, задумчиво вопрошает Люцерис, обеспокоенно — это, конечно, ложь — осматривает сбитые костяшки. — Коль, — морщится Эймонд из-за очередного порыва свежего воздуха, заставляющего мириады мурашек покрывать его кожу. — Снова лез не в свое дело. Люцерис вдруг невыносимо нежно обхватывает его руку, окропляет водой, предварительно набирая в жменьку. Проходится пальцами, будто стараясь смыть кровь с ранок, давно уже сошедшую. Эймонд завороженно наблюдает за этим, чувствуя себя преступником. Ему нельзя быть свидетелем проявления Люком доброты, но он впервые получает эту заботу — и как тут не наблюдать. Но Эймонд ужасно боится, что за это племянник вырежет ему второй глаз. — Мерзкий тип, — спустя время комментирует его рассказ Люцерис, опуская омытую руку. И принимается за вторую, но только осматривает и так же погружает в воду. — Абсолютно невыносимый. Эймонд вдруг смелеет отчего-то, чувствуя, что сегодня у Люцериса поистине хорошее настроение. Чувствуя, что ему позволительно не только отвечать на вопросы и отчитываться. — Да, он- — Тихо, — бескомпромиссно приказывает Люк ласковым голосом. В глазах снова надвигающаяся буря. — Снимай рубашку. Эймонд не хочет. Не хочет показывать свое тело, изрешеченное шрамами, ссадинами, синяками, следами от зубов. Ему не стыдно за этот уродливый, периодически ноющий и пульсирующий в плохую погоду шедевр, что Люк написал на нем, ему просто... Не хочется снова видеть на себе вожделенный взгляд племянника, который восторгается только этой росписью жестокости, но не им самим, не его телом. Но куда ему перечить? Рубашка с влажным звуком падает на пол за пределы ванны, и вот снова: Люк глядит завороженно на торс дяди с ещё алеющими следами недавних издевательств, проводит рукой, заставляя того вбирать судорожно воздух так глубоко, что даже ребра проступают над животом, любуется. — Мне не нравится, что Коль всюду таскается за мной, подслушивает... — делится мыслями Люк, одной рукой скользя по телу вверх, к шее Эймонда. И вдруг хватает его за горло. Лишь на одно мгновение впивается ногтями в кожу. Улыбается победно, будто Эймонд когда-либо вообще сопротивлялся. Ничего нового. Но следующий его внезапный выпад заставляет Эймонда охнуть — задушенно, конечно, чтобы не разозлить Люка. Он таких реакций не жалует. Люк припадает к его шее. Он так никогда ещё не делал. Нет, Люцерис не касается его так интимно, не позволяет касаться и себя. Люцерис знает, как сделать ему приятно, умеет благодарить, но он не целует его, нет... Прежде никогда. Эймонд чувствует, как горячий рот втягивает кожу, затем впивается зубами и вот уже жарко дышит в изгиб шеи. Останется след, снова метка. Теперь Люку мало тех мест, что недоступны людскому взору, мало и одной единственной метки, что видели все — гла́за. Все ещё прилегая к нему, Люцерис заводит руки ему за спину и больно царапает. Скорее всего не до крови, но это все ещё метки. Его жажда заклеймить собой Эймонда неутолима. Но Эймонд терпит. — Я не думаю, что он опасен для тебя, но- Фраза обрывается тихим всхлипом. Эймонд чувствует руку Люцериса уже внизу. Движение настойчивое, упрямое, тяжёлое. Он вскидывается, будто собирается подскочить и бежать (глупо даже пытаться), как вдруг внезапно верит, что имеет право. Право потянуться к лицу племянника. Эймонд поворачивается к своему плечу, когда Люк отлипает от шеи, и пытается поймать чужие губы. Раскрывает горячо дышащий рот, почти касается рта осклабившегося, но Люк не позволяет. Он находится близко-близко, едва дотрагивается контурами губ раскрытых губ напротив, но не позволяет. Глухо посмеивается, довольный, распаренный. И так дразнит, ведя голову дяди за собой, пока тот снова не держит её прямо. Выпрямляется насколько это возможно, чтобы по-прежнему доставать рукой. Строго, пристально следит за выражением лица. Эймонд держится изо всех сил, но сложно теперь сохранять привычное непроницаемое лицо. Брови то и дело пытаются изогнуться в мольбе, губы приходится сжимать, чтобы своей дрожью они не выдали его. Но Эймонд не просил пощады раньше, не станет и сейчас. А Люк не отрывает насмешливого взгляда полуприкрытых глаз. Сжимает крепче. И приподнимается опять. Сверху дышит, все ещё у рта дяди, но не позволяет. Вслушивается в гортанные стоны, пока двигает рукой самозабвенно, ласково, усердно. Эймонд хрипло скулит из-за болезненной недосягаемости Люцериса сверху и одновременно не верит, что тот старается для него снизу. Прежде между ними всегда была стена из боли и жалких крупиц поглаживаний по голове или плечам. Прежде оголялся он перед ним только для пыток. А сейчас они, словно единое целое, сливаются с жарким паром, поднимающимся из воды. Но, конечно, Люцерис все ещё не даёт коснуться себя. Эймонд не рискнёт так самовольно и грубо прервать его. Эймонд, конечно, терпит. И, наивный, не оставляет попыток. И когда кажется, что Люк готов упасть на его губы своим ртом, он свободной рукой тянется и грубо хватает за челюсть, отворачивает от себя жалобно просящего Эймонда. Даже смотреть больше не позволяет. Эймонду не привыкать к болезненной хватке, к тому же он больше сосредоточен на новом... Прикосновении руки, из которой готов был принять все, что Люк даст. И сегодня Люк дал больше, чем Эймонд, как он думал, вообще заслуживал. Сотрясаясь всем телом в объятиях племянника, он все ещё подвывает и медленно вбирает воздух, когда все кончается. И, зажмуриваясь, чувствует, как по щекам стекают солёные дорожки. Кладет подбородок на люково плечо, чувствует через вену на шее биение чужого сердца. Люцерис недолго одаривает его заботой: снова знакомо гладит по волосам, притворно утешая, вскоре отстраняется. Садится на согнутые ноги и укладывает руку на бледную грудь как-то слишком непринужденно, по-простому (для их сложных отношений). Его просьба такая же простая. Ласково спрашивает: — Убьёшь Коля для меня? Эймонд не уверен: это он кивает, или пробравшийся в приоткрытый рот большой палец Люка надавливает так, что получается кивок. Но в любом случае, у Эймонда нет выбора. Он повинуется.