Рука помощи

Люцерис выглядел, как мужеложец, от макушки до пят. Его внешний вид кричал об этом как минимум, а про все повадки и нечестивые мысли, которые так явно проступали на лице и во взгляде, Эймонд вообще молчал. Да Эймонд в принципе молчал, потому что, святые семеро, кто бы ему поверил? Сверкающие жемчуга на его одежде и лоск его буйных кудрей отсюда могли бы ослепить какого-нибудь лорда в самом Дорне, надо полагать. А масло его елейного, томного голоска, очевидно, залило его маменьке глаза и уши, раз она напрочь игнорировала такое ненормальное поведение сына, позволяя ему делать, что вздумается. Носить, что вздумается, и думать, что вздумается. Вот же вздор! Помыслы Эймонда регулировались святыми Писаниями, и это была наиболее выигрышная форма существования в этом хаотично устроенном мире. Рейнира даже о реакции двора не беспокоилась. Да и сам двор будто давно привык. И только Эймонд самоотверженно нес свой дозор, не оставляя попытки повлиять на положение дел. Не упуская шанса каким-нибудь мерзким словом окликнуть проходящего мимо племянника. Выдать грандиозный по своей многозначительности тост за семейным ужином, чтобы уколоть. Поддеть его на тренировке, на которой, конечно, из религиозных убеждений Эймонд отказывался становиться с племянником в пару. Была бы воля Эймонда, он по дуге обходил это порочное создание, да только… Кто если не он? Это его долг, как воина и верующего. — Какая-то у тебя странная зацикленность на длинных и широких предметах, — довольный собой, однажды кинул он, когда Люк в очередной раз выбрал в качестве оружия меч. — А у тебя на маленьких и коротких, — с непроницаемым лицом парировал племянник, выразительно оглядев кинжал в руках Эймонда. — Какая-то у тебя странная зацикленность на том, на чем там зацикленность у Люка, — задумчиво пробормотал Эйгон по окончанию тренировки. Они, вспотевшие и уставшие, стояли рядом, провожая глазами удаляющихся племянников. Эйгон тоскливо смотрел вслед Джейсу, ну а Эймонд свирепым взглядом вылизывал спину Люка. Эймонда, конечно, волновала новая заморская портупея — подарок от дедушки из путешествия, которая даже не несла никакого функционала (!), а так, просто бесстыдно подчёркивала изгибы его стройного, крепкого тела. И совсем не то, что Люк снова всех партнёров по спаррингу уложил. — Отвратительный, — процедил сквозь зубы Эймонд. — Заноза в заднице. — Иголка в глазу, ты имеешь в виду? — Эйгон затем хохотнул, но это чуть не стало последним, что он почувствовал в жизни, потому что взгляд единственного глаза брата заставил его подавиться смешком. Эйгон не был бесстрашным, просто тупым, но даже он тут посчитал, что лучшим решением будет просто покинуть компанию брата ради сохранности своих внутренностей и конечностей. А Люцериса ничего не брало. Одежды на нём становилось все меньше и меньше с каждым разом; изгибы его тела, развязно утопающие в травах, все чаще походили на девичьи. Заставая его периодически за чтением книги в тени деревьев, Эймонд часто «путался и пугался незнакомке» в семейных владениях. О чем, конечно, не уставал сообщать племяннику в притворной манере дружеского совета, мол, смотри поосторожнее, а то как-нибудь приму тебя за девицу да как от..! Отошлю из замка, не узнав родственное лицо. Люк обычно только удостаивал его рассеянным взглядом и уходил в другое место. А Эймонд оставался одиноко стоять, брошенный всеми слепцами Вестероса в этой борьбе за традиционные ценности и корни представлений об истинном обличии мужчины. Но самое возмутительное, чем занимался Люцерис, это свидания с мужчинами прямо под крышей дома, благословленного Семерыми. Ни в темном затхлом переулке, не в особенной секции борделя на Шелковой улице, не позорно прячась и загнанно перебегая из угла в угол, как крыса, а свободно и открыто… На мягкой постели, благоухающей цветами, в окружении теплого свечного пламени, в уютной интимной тишине. Вопиющая наглость! И ни одна душа, конечно же, даже не ведала о том, что Люк ночью водит в покои своих приятелей из города или боевых напарников. Мало ему прижиматься на тренировочной площадке к мускулистым мужским телам, так он ещё и — обычно в разгар предлунного часа — отрабатывал с ними отнюдь не боевые позы. От одной этой мысли у Эймонда вспыхивало лицо, от непередаваемой злости, конечно, за развратные деяния в доме, что был свяче церкви для него. Он в нем рос и полнится знаниями об истинном устройстве мира, он здесь возмужал и стал настоящим воином, он здесь планировал создать семью и продолжить службу как защитник рода. И сейчас его главной задачей было вытравить эту скверну из родной обители. Скверну с игриво спадающими на глаза кудрями. Скверну с самой обольстительной улыбкой на всем континенте. Неудивительно, что вокруг него вилось так много юношей. Он бы и сам может... Если бы был из этих. Но Семеро сохрани! — Ты разве сам свои волосы «Росянкой» не выпрямляешь? — отвлеченно проговорил Эйгон, сосредоточившись на том, чтобы отлить себе вина. — Как-то не по-мужски, смею заметить. Парень вальяжно уселся в кресле. Картина маслом: правитель на троне, только вместо державы и скипетра в руках кувшин с вином и кубок, а на голове пока пусто, как и внутри черепушки. Прям так и заявился к Эймонду в комнату, стащив выпивку с кухни. Долбил ногой дверь, возмущаясь, что ему так долго открывают, ведь руки-то заняты и вообще устали от такой тяжести. И теперь сыпал своими мудрыми замечаниями. — Ты сейчас сравнил мою безобидную ненависть к кудрям и фестиваль разврата, что наш племянник устраивает почти каждую ночь? Выслушивать многочасовые тирады братца ему удавалось только на пьяную голову, но даже так — глаза периодически закатывались до боли. Спрятав от его взгляда свое замученное лицо, так удачно потянувшись за отставленным на полу сосудом с алкоголем, Эйгон пробурчал: — Поразительная осведомленность… Эймонд презрительно сощурил глаз, так что старший почувствовал затылком горячий след его взора. — Ненависть не бывает безобидной, — изрек он по-философски, когда выпрямился, и Эймонд заключил, что примерно половину кувшина брат выклюкал. — Вон ты как с Люком носишься. А по итогу: оба не удовлетворены. — В моем сердце, как у любого истинно верующего, ненависть только к пороку. — И, словно пробуя на вкус, произнес следом: — Люка я... не ненавижу. — Конечно! — Эйгон внезапно вскинул голову с дурацкой улыбкой, словно осел, завидевший морковку. — Ты его хочешь. — Драконье дерьмо тебе за шиворот! И он кинулся на Эйгона, который уже подскакивал с насиженного места, ведь прекрасно знал, до того, как раскрыть рот, что ему достанется похлеще, чем на тренировке. Где обычно его идиотский брат выбивал из него дух, как в последний раз, желая покрасоваться. Но Эйгон мог многое стерпеть ради того, чтобы быть в центре событий. Его эго подпитывала собственная всеведущность и осведомленность. Проницательности и безмолвному наблюдению его научила Хелейна. Затыкаться почаще парень так и не научился, но вот приглядываться — да. И, конечно, с превеликим наслаждением наблюдал за тем, как истово братец пытался сгнобить Люка. Так сильно, что был готов, кажется, жертвенно насадиться на него, лишь бы скрыть от девственных глаз мира эту порочность, что выпирала у их племянника между ног. Как и у него самого при виде вышеупомянутого, если уж говорить обо всех естественно-очевидных истинах. Вот и сегодня у Эймонда был настоящий фестиваль в запаренных льняных застенках. Праздник равноденствия. Или же солнцестояния, но с солнцем мало что общего имело, в основном только со стоянием. Люцерис явился на семейный ужин в рубашке нежно-голубого цвета, переливающейся перламутром. Снова подарок дедушки, по всей видимости. Из Вольных городов, где нравы у всех были такими же. Рубашка была усыпана мелкими бисеринками камешков и имела глубочайший вырез, какой видывал Вестерос. Так что взору была доступна полоска оголенной груди Люка от самой шеи до пупка. Жемчужное ожерелье на шее игриво поблескивало в такт с сапфиром в подергивающемся глазу Эймонда. Такое же — из жемчуга — набедренное украшение: рассыпаясь паутинкой от одного ряда бусин на талии слева до трех на правом бедре. Эймонд невольно метнулся взглядом ниже, нервно сглатывая, багровая от возмущения, и, кажется, пересчитал все жемчужины, пока Люк приближался к столу. — Мой милый мальчик, — вздохнула Рейнира и любовно уставилась на сына, наблюдая, как он не спеша усаживается. Где-то сбоку начала пришептывать молитвы Алисента, опустив голову, чтоб не видеть этого срама. А Эймонд, наоборот, смотрел во все глаза, если можно было так выразиться. — Как радостно видеть, — почти сразу подскочил с кубком Эймонд, едва Люк сел на стул, — как за этим столом сегодня вновь собрались прекрасные леди, бравые мужи... и Люцерис. Эймонд повел губами, чтобы скрыть проскользнувшую на них ехидную улыбку. Лица остальных были безэмоциональны, но Люк хмурился, а значит, издевку оценил. Эймонду других зрителей и не требовалось. Чем быстрее он остановит распространение этой пакости, тем лучше. Все эффективнее, чем сыпать бисер перед этими свиньями, что поощряли поведение Люка. Молитвы Алисенты — не в счёт, она ничего, кроме моления, не предпринимала. Слабачка. То ли дело Эймонд! Люцерис тут же подхватил его настрой и, не дождавшись окончания тоста, сам вскочил и поднял бокал с вином. — Спасибо, что выделил меня, дядя! Ты моему сердцу тоже очень дорог. — Он с улыбкой пробежался по лицам присутствующих. Не все из них были уверены, что не зря пришли на ужин, не все были готовы. Только глаза Эйгона довольно блестели. — Тебя, я вижу, прямо распирает от счастья. И не только тебя. И не только от счастья. И выразительно скользнул взглядом вниз, туда, где так же выразительно протестовал грязный секрет Эймонда, как горделивая любовница, рвущаяся непременно скоро заявить рогатой супруге о своем существовании. Таргариен в ответ раздул ноздри, вдобавок услышав смешок брата под ухом, и едва заметно вскинул подборок. Люк закончил с ещё более широкой улыбкой: — Полностью разделяю с тобой это чувство, дядя. — Вам бы что-нибудь другое разделить уже, — вздохнул Эйгон, закатывая глаза. Чувствовал себя лютособакой Старкова, у которой развился рефлекс на такое выражение лица, а сигналом к нему были эти двое. — Благодарю, — процедил Эймонд, сквозь натянутую улыбку-оскал, — моя милая племянница. — Мальчики... — протянула Рейнира, изумленно оглядывая их поочередно, когда оба уселись на свои места и продолжали сверлить друг друга взглядом. Ища поддержки и помощи в понимании происходящего, женщина огляделась. Присутствующие неловко покашливали и опускали глаза. Где-то сбоку у неё фоном шумел нервный шёпот подруги детства: — Святая Старица, помилуй языки их... — И чресла, — закончил Эйгон себе под нос. Может быть, бой и проигран, но отнюдь, сука, не война, подумал Эймонд. И с яростным желанием разоблачить племянника раз и навсегда направился бодрой походкой к его покоям. После ужина в своей комнате Эймонд много размышлял над тем, почему у него встал... ком посреди горла. Ведь он так долго репетировал свой очередной восхитительный спектакль, в котором помидорами закидывать надо было зрителей. Зрителя и конкретно одного. Люка. Но по итогу порешил, что это злые силы его смущают, чтобы он позабыл о главной цели. И направился прямо по коридору с дерзким желание присоединиться к торжеству похоти… и подрасстроить им их инструменты. Да натянуть посильнее струны, чтобы порвались и больше никогда свою мерзопакостную симфонию не играли. Вообще ни крупицы стыда не имели: обычно скрип кровати слышно было за третьим столбом в коридоре, из-за которого шпионил Эймонд. Но сегодня было тихо. Но это не остановило его, он даже решил, что так лучше. Так Эймонд всего лишь застал бы племянника за его порочными делами и наслаждался блаженным всеведением, пока Люк бы ходил и трясся, боясь быть раскрытым им. Удовольствие от этого несомненно — хоть пастью Вхагар жуй. Но много ли толку? Эймонд будет изводить Люка осведомленностью его секретом, но ничего не сможет сделать, ведь ему снова не поверят. Куда лучше будет отыскать хоть какие-то доказательства. Кокосовое масло, девичьи благоухающие настойки, может, даже какие-нибудь мерзкие приспособления и игрушки опытного мужеложника. Искать то, что неизвестно, как выглядит, довольно сложная задача, но Эймонд вступил на этот путь и отступать поздно и недостойно мужчины. В процессе того, как он медленно открывал дверь в час по чайной ложке, беспокоясь, чтобы та не скрипнула, вслушиваясь в звуки внутри и пытаясь понять, там ли хозяин комнаты, от волнения тряслись руки и учащенно билось сердце. Но набат праведного гнева в голове бил сильнее. Пока все не рухнуло вниз камнем, когда над ухом возник голос: — Наконец тебе надоело подслушивать из-за угла. — И Люк притерся сзади, так что Эймонд вскочил внутрь как ошпаренный «дракарисом», лишь бы уйти от этого интимного прикосновения. — Дядюшка... Когда они оказались внутри, Люк плотно захлопнул дверь и тут же дёрнул Эймонда за грудки и потащил на себя, как бы тот ни пытался скользнуть подальше, к центру комнату, словно там находился защитный антигейский круг из соли. Но если соль, то только морская, а гея в комнате два. Эймонд вскоре оказался прижат к двери. Чужое тело стояло слишком близко. Механизм сброса наваждения через сглатывание слюны дал сбой. Люк нежно обхватил его руку, подвел к своей четко очерченной подвздошной кости и начал лениво впутывать пальцы в ряды жемчужных бусин. Эймонд весь дрожал, слабо пытаясь отдернуть руку. Но Люк держал крепко, и следом повел его ладонью по изгибу талии, выше, по груди, завел за борт рубашки. И когда под его рукой запульсировал жар кожи племянника, Эймонд понял, что нашел доказательства. Но только далеко не те, что искал. Он, наверное, мог бы расплакаться — так тяжело было осознание, что увалилось ему на плечи, как это делал пьяный в дупель Эйгон, подрыгивая на ухо. Но, к счастью, рука помощи Люцериса отвлекла его, резко накрыв наливающуюся тяжесть — совсем не достойную настоящего верующего и воина. Но если Эймонд и знал что-то о настоящих мужчинах, так это об их непоколебимости и целеустремленности. Пускай Люк сделаем с ним, что хочет, он не дрогнет перед лицом опасности. И к тому же у него будут одновременно и доказательства, и опыт наблюдения за грехопадением этого проклятого охальника. А ведь как удобно! Сплошные плюсы. И что бы за испытания ему ни выкатила судьба посредством руки Люцериса, он все стойко стерпит. Как мама и Коль учили. Трусость и малодушие никогда не предусматривались в рационе достойного мужа. Эймонд ещё крепче вплетал пальцы в украшение на поясе племянника, стискивая зубы и закатывая глаза, так что вскоре оно порвалось и полетело крошками бусин на пол, глухо стукаясь о камень. Это остатки его уверенности в своих традиционных взглядах звучно бились о реальность, в которой существовало это проклятое ожерелье на бедрах Люцериса Велариона. Однако Таргариен все ещё продолжал верить, несмотря на плачевность своего положения. Он в этом положении — зажат между дверью и ходячим грехом, а плакать хочется только от того, что Люк недостаточно близко и недостаточно рядом. Ни рукой, ни остальным телом. В пекло! Все ради дела всей его жизни. Эймонд схватил Люка за ягодицу теперь уже освободившейся рукой и прижал к себе, особенно метя в то место, откуда Люк едва успевает оторвать руку. И соприкасаясь с ним, Эймонд чувствует, что у племянника тоже стоит на справедливость. И, явно, концепция чистоты души его также нехило возбуждает. Хоть что-то святое в Люцерисе есть. — Дядя, да ты не переживай так, тяга к мужским членам не заразна. — Люк приблизился к его лицу и жарко мазнул по кромке челюсти. А затем явственно усмехнулся: — Вон ты же Эйгона не заразил, а вы очень тесно общались.