Рука помощи

Резвый стук тапочек медперсонала и лёгкие шлепки маятниковых дверей о воздух перемежались со сладким звоном его заливистого смеха. В голове Эймонда — только звуки, больше ничего. Ни мыслей, ни смыслов — пустота. И вскоре к всеобщей погребальной симфонии присоединился ещё один тон. Надрывный вопль Рейниры. Хотя, возможно, ему показалось — Эймонд напрочь перестал ориентироваться. Наверное, ему просто подумалось, что после притворно участливого «Мы сделали все, что смогли» должны были последовать рыдания. Вполне возможно, что Рейнира промолчала. Эймонд не хотел. Это была случайность. Оплошность. Этого не изменить. Выстраданные потом и кровью права ничего не значили для него. Единственной ценностью была возможность подарить Люцерису впечатления. Прокатить его наконец на новенькой, подаренной родителями «Вэйгар». Услышать тот самый его смех. И нестись по трассе с кричащей на всю катушку музыкой в укутанном его запахом салоне, вместо того, чтобы отправляться на прогулку на старых великах. Свой Люк очень любил, однако, и звал его «Арракс». Это никак не было связано с маркой, и парень никогда не говорил, почему именно Арракс. Эймонд так и не узнал. И никогда не узнает. Рейнира, кажется, не тестировала реальность, абсолютно отгородившись от её признаков вокруг себя. Ей больше не было интересно. Женщина брела вперёд, ничего не видя перед собой; не чувствовала поддерживающего её за плечи мужа; не понимала, что где-то в конце остался стоять Джейс, сжимая челюсти и кулаки. Казалось, что у неё не было сил даже стоять, ей помогали крепкие руки Деймона и Рейны. И все же она нашла в себе силы на то, чтобы взглянуть на него. Сидящего на скамье в коридоре, сгорбившегося, разбитого. Эймонд ощутил её взгляд и поднял голову. Глаза были такие же безжизненные, как у Люцериса, когда Эймонд, желая привести в чувства, схватил голову Люка, безвольно падающую на бок, словно у пластилинового человечка. Но только для него и для него персонально в пустых глазах её находились презрение, ненависть, проклятия. Это было не смертоносное, но желанное как никогда «я тебя убью», это было немилосердное, отрезвляющее «живи с этим». Эймонд бы все отдал за то, чтобы сейчас перестать существовать. И в сердце — оно живое? — закололо от малодушия, от такого предательского отношения к памяти Люка. Люка, которого больше нет. В тот момент он практически не думал осознанно, но после понял, когда все стихло вокруг наконец, что ждал поддержки. Ему ранее не приходилось переживать такое, эту жажду и неминуемую нужду — разделить с кем-то… горе. А ему не было свойственно что-либо делить с кем-то. В тот момент он почти не думал осознанно, но совсем не этого ожидал от Рейниры. Может быть, от Деймона, но никак не от неё. Но вот они здесь. Точнее, она шаркает прочь на ватных ногах. А Эймонд остаётся сидеть у дверей реанимации. Словно, ещё оставалась надежда когда-нибудь дождаться его. Щелчок один, другой — и Люк появляется из-за дверей с гипсом и его, Эймонда, любимыми взъерошенными волосами. Улыбается через боль, может, из-за пары сломанных ребер, но убеждает Эймонда, что все в полном порядке. В мире, где нет Люцериса, оказалось слишком тихо. И громко одновременно. Потому что Эймонд все еще там, за рулём; они мчатся по пустой трассе под кантри-фолк, невпопад подпевая, — и абсолютно счастливые. Это всего лишь один из всех прекрасных дней рядом с Люком, наполненный смехом, его детским восторгом и непосредственностью, идиотскими шуточками. Откровенностью, которую Эймонд никогда не мог позволить себе. Ему и теперь было не просто. Но Люцерис принимал любого его. Искреннего и обнаженного перед ним или напуганного близостью даже спустя много месяцев и вдруг нарочито холодного. По лицу его расплылась катастрофически, возмутительно неуместная улыбка. Глаз Эймонда был прикрыт, он покачивал головой, набивая пальцем на больничных сиденьях такт музыки, звучащей в их машине. А Люцерис ерзал в кресле и постоянно теребил дверцу бардачка, примеряясь. Вслух планировал, чем полезным можно набить его до предела. Никакие другие звуки не хранила память Эймонда. Эймонд только усмехался, периодически косясь на парня. Люцерис не знал, что он уже закупился всем необходимым. И даже не забыл про пластыри и влажные салфетки с зелёным чаем, которые Люк обожал больше всего. Люк, которого больше нет. Тихий шум мотора «Вэйгар» и беспокойные руки его, что то и дело дергали кнопку стеклоподъёмника. Ветер, залетевший в салон и растрепавший волосы неописуемо красивого и бессовестно довольного Люцериса. Аромат его шампуня, скользнувший мимо носа Эймонда. И крепкая хватка рук Таргариена на руле. Ему нельзя было ударить в грязь лицом перед парнем. И ему нельзя было ошибиться. Он вез самую главную в своей жизни драгоценность. Эти картинки так ярко рисовались под его веками. Так близко плыли миражем, только руку протяни — и вот они снова там. Эймонд безотчетно начал мычать играющий в машине трек. И вдруг подавился подступившим тугим комом слез, почти задохнулся и прижал руку ко рту. Словно резво гоняющая по венам кровь, окутавшая теперь все его органы смолой, просилась наружу воплем. И Эймонд глаз открыл, и по щекам скатились горячие слёзы. Нет, ему нужно обратно, в те звуки и те запахи. В мир, где Люк ещё был. Ему не нужен это невыносимый скрип шин об асфальт. Не горелый запах плавящихся внутренностей «Вэйгар» он хочет слышать. Не свой истошный вой, пока дёргает заевшую дверь, в неистовстве сотрясаясь всем телом. Или этот мерзкий, металлический запах крови, которым теперь пропитан салон... И маленькая драгоценность на пассажирском сиденье. Люк, что склонил голову на бок, будто просто уснул. То же безмятежное лицо, как и пару часов назад, когда он задремал в дороге. То же лицо, только все в крови. И слипшиеся алым кудри. Которые он по неволе задевал губами, целуя его в лоб, когда нашёптывал оставшееся без ответа «прости», когда вытаскивал Люка, дрожащими руками пытаясь вырвать ремень безопасности из механизма. Придерживая его безвольного, словно младенца, во всех местах, где ему было необходимо, пытался выбить из парня обещание жить, пока испачканными пальцами тыкал на сенсор телефона. Люк, кажется, даже что-то невнятное промычал. Люк пообещал. Люк, которого больше нет. Скрежет металла об упрямо стоящее на их пути дерево не тот звук, который ему хотелось слышать в своей голове раз за разом. Возня медперсонала с невыразимо отвратительными в своей безучастности лицами, — нет. Дождь, бивший в окно, и сменившаяся на более лиричную песня в салоне, — может. Неважно, что следовало дальше за этой радостью, неважно, что Люк, наслаждаясь их поездкой, затянувшейся на день, не понимал, насколько ливень был сильный. Эймонд не понимал. Неважно и то, что будет после, уже нет... Хруст его челюсти от крепкого удара Джейса. Или, может, это была Бейла — они стоили друг друга. Его собственная кровь закапала перед глазами на белоснежную плитку, когда он повалился со стула в сторону, но успел опереться на руки. И зазвучали последние в холле удаляющиеся шаги. Теперь безгранично, неописуемо тихо. В мире, где нет Люцериса. И где он все ещё, кажется, слышит и сладкий смех его, и биение сердца через нотный стан реанимационной аппаратуры. Эймонд снова садится на больничные стулья, спаянные между собой, опускает голову вниз. И видит подошедшие к нему ноги. В сандалиях. Люк тоже любил сандалии. Он может сделать вид, что это Люк подошёл к нему? Пожалуйста, он может..? Рейна села рядом с ним и взяла его руку в свою. У нее такая же маленькая тонкая рука, как у Люка. У него горячие ладони, а у неё холодные… Теперь Рейна и Люк в чем-то похожи. Её маленькая голова улеглась ему на плечо, но тело свое он почти не чувствует, не уверен даже взаправду ли это. Рейна ли рядом с ним? И с ним ли? В его руках только рука Люка, переплетённые пальцы и молчаливое признание между ними. Впереди — дорога, заходящее синеющее солнце, словно само от счастья задыхается, ещё несколько его любимых песен. Которые теперь можно было проигрывать в их новой машине, а не в стареньких проводных наушниках на двоих во время прогулки на велосипедах. Кто знает, что бы Эймонд отдал, чтобы вновь оказаться потным и уставшим на подъем в гору и услышать, как Люк хохочет в ответ на его «милые» ворчания. Люк, которого больше нет. Но что отдать? Все равно ничего и не осталось, свою главную драгоценность он потерял. Может, стоило просто повернуть голову и представить, что рядом с ним Люцерис? И в какой-то момент голова на его плече примет знакомую форму и мягкость. И со стороны повеет запахом его шампуня. Но слишком кощунственно было тешить себя иллюзиями и не решиться даже дня прожить в мире, где его не было. Эймонд заслужил это наказание. Люк, кажется, с этим соглашался, прижимаясь с другой стороны и невесомо поглаживая его по груди. Утешая даже теперь. В этот момент он практически не думал осознанно, но понял, что ждал поддержки. Ему ранее не приходилось переживать такое, эту жажду и неминуемую нужду — разделить с кем-то… горе. Но Рейна крепко держала его руку и так, казалось, получалось немного дышать. Не чувствуя фантомной боли от дыма в лёгких. Не чувствуя боли во всем теле, кровоточащих царапин и саднящего лба. Щекотку стекающих к вискам струек крови. Ему не было свойственно что-либо делить с кем-то, кроме Люка. …которого больше нет.