Рука помощи

      Эймонд резко почувствовал, как стрельнуло в локтях затёкших рук. Он опирался о стол, уложив подбородок на сложенные пальцы, и невесть сколько сверлил глазом истерзанную порезами деревянную поверхность. С правого бока, как сквозь пелену, прорезался шум и гогот матросов, упивающихся пойлом, которое они ценили больше пищи.       Резкие запахи с их стороны заставили Эймонда поморщить нос. Теперь он точно вернулся из забытья тревожных мыслей.       И будто тут же подметив его прояснившийся взгляд, Кристон наклонился чуть ближе, одновременно придвигая кружку с элем.       — Мой принц, — благо, тихий, вкрадчивый голос его был совсем рядом, иначе было б не услышать, — вас действительно так волнует это мистическое место? — О, Кристон никогда не задавал по одному вопросу за раз. Эймонд в ожидании первым делом покосился на него, а затем уже повернул голову. — Или, может, вы так сильно не готовы к празднеству?             Иногда Кристон был слишком болтлив. Иногда Кристон был удивительно проницателен. И пусть он не смел заикаться об этом — на правах наставника, с которым они никогда не были духовно близки, пусть Эймонд проводил с ним времени значительно больше, чем с родным отцом, но на правах того, кто свои замечания оставлял при себе и только по пьяне, борзея, шептал их на ухо лично Эймонду, Кристон сегодня останется без отповеди.       Эймонд мог годами скрывать обиду и терпеть, но в моменте упрятать раздражение не удавалось. Недостаточно хотелось, во всяком случае, не в разговоре с Колем, который всегда всем своим видом словно показывал, что что-то замышляет, но его никогда нельзя было уличить в этом.       Эймонд подал сочащийся желчью голос:       — Сир Кристон. — Тот невинно вскинул брови и поджал уголки губ в подобие улыбки. Дерзость. Но Эймонд слишком устал. — Я, в отличие от вас, не считаю верхом развития человека — искусное владение оружием.       — Вы верите в россказни вечно пропитых путешественников и тех, кому они навязали свои фантазии. Вы верите в мираж. — Он едва слышно цокнул. — Ещё и с ведьмой этой водитесь...       Слишком поздно уже было оспаривать его опрометчивое решение, слишком поздно было разворачивать корабль. Так что на претензию, сквозящую в голосе Кристона, Эймонд не собирался гневиться. Прежде он принял приказ, отправился вместе с ним, не найдя в себе наглости возразить, а теперь… Это был пустой трёп полупьяного рыцаря, который отчего-то считал, что пропитанное пьяным дыханием матросов помещение стирает между ними границы.       — Я верю, что люди видели то, о чем говорят. И хочу понять, что именно они приняли за образы, о которых рассказывают.       — А что они там рассказывают..?       — Каждый о своем, — отмахнулся Эймонд, не желая посвящать Кристона в существующие теории и свои личные догадки и размышления. — Точно только одно: на этом пути в какой-то момент нечто настолько пугает моряков, что они разворачивают корабль и никогда не повторяют маршрут. Если не гибнут…       После услышанных слов Кристон заметно приуныл и тут же обратился взглядом к кружке, от которой не отнимал руки.       — Алис ты напоил?       — Попробуй не напои, нашлёт проказу — ни меч, ни член не встанет, да ещё и-       — Я понял, — резанул сталью Эймонд, призывая в следующий раз обойтись сухим отчетом без лишних комментариев. — Она ценна.       — Сказала, что снимет проклятье с вод, как же!       Эймонд был готов — бросая вызов этой волнующей тайне, отправляясь в путешествие под предлогом выгодной торговой сделки накануне своей свадьбы. Он бы и хотел почувствовать что-то вроде вины перед Кассандрой, которая так долго выражала нетерпение в письмах перед их встречей, но... Его непреодолимая тяга к знаниям и открытиям была сильнее всего.       Хорошо, что Рейнира не стала возражать, хотя являлась той, кто отдал приказ о необходимости его скорой женитьбы. Правда, её благосклонность и внезапное доверие обошлись ему очень дорого.       — А где Люк? — Эймонд без особого интереса оглядел доступную его взору часть каюты. А чтобы попытаться отыскать неугомонного племянника в стороне шумно веселящего экипажа, пришлось повернуться всем телом.       Кристон не утруждал себя немедленным ответом.       — Может, пошел спать.       Эймонд сжал зубы. В обязанности Кристона не входило приглядывать за бастардом, но на Эймонде эта ответственность оставалась слишком долго, и теперь ему только мечталось, чтобы отчёты о его местоположении предоставлялись кем-то другим, своевременно, с безукоризненной точностью, по собственной догадке.       Но, конечно, спроса с Кристона никакого.       Ведь Рейнира вверила ему своего драгоценного сынка, которому некуда было приткнуться при дворе, пока шли суды по спору о наследовании Дрифтмарка. При живом-то Корлисе: только захворал — братец его тут как тут. А Люк… слишком безразличен к подобным процессам, да и за право свое биться особо желанием не горел. Эймонд нередко завидовал ему, потому что собственные успехи его очень волновали, и хотелось, чтобы они так же волновали и других. Но как он ни старался…       Впрочем, Люк не всегда был таким. Он с самого детства усвоил из не напрямую обращённых к нему речей, что без дракона — ему не стать достойным сыном своей матери и истинным Таргариеном. И какие бы темные кудри ни вились у его пытливых глаз, бастард надежды не терял до последнего. И настолько преисполнился в своем стремлении, что после регулярных попыток взаимодействия с драконами в Яме, замахнулся на огромную смертоносную Вхагар.       Прямо на похоронах его тёти Лейны.       Ответственности за Люка на него и в детстве не вешали, но он сам, словно ожидая подвоха, постоянно следил за передвижениями племянника, когда тот был поблизости. Этот неугомонный мог утворить, что угодно, на многое были способны его воображение и жжение в обласканной всей семьёй заднице, а Эймонд будто чувствовал, что обязательно обвинят его. Джейс ведь будущий принц Драконьего камня (и даже со своим драконом!), слишком занят в своем юном возрасте, ведь к такой роли надо готовиться заранее. Эйгон уже спился, а Хелейна сошла с ума — если не родилась такой — так что с них спроса никакого. Оставался только он. Вечно молчаливый, внимающий и непроблемный — любимый ребёнок мамы, —вынужден был следить за обожаемым всем двором бастардом, чтобы не потерять этот статус.       Тогда то, в тот злосчастный день, Эймонд и лишился глаза. В попытках оттащить племянника подальше от пока ещё спокойно дремлющей Вхагар, зажимая его рот рукой, а второй перехватив за грудь. Люцерис кусался и брыкался, размахивая руками, шипя проклятья на валирийском — выучил в первую очередь, какой славный мальчик. И когда Эймонд уже волочил его по песку, помогая себе одной рукой позади, Люк пошарил по земле и, схватив первое, что попалось, замахнулся назад не глядя.       Попал.       Это была иссохшая ветка. Дожди и время не затупили её острых концов. Дожди и время не притупили боль Эймонда. Не уняли поднимающий за грудиной шторм, каждый раз, как он смотрел на себя в зеркало по утрам. И следом натягивал повязку. Вечером, к счастью, он снимал её в темноте.       Эймонда замутило. Кристон собирался окликнуть его, но за спиной раздался только смазанный звук его имени.       «Старица, сниспошли сил» — бормотала матушка по поводу и без, под нос себе и возмущённо вздыхая, с непроницаемым лицом или же в отчаянии взмахивая руками.             Эймонд никогда не произносил молитвы вслух, никогда и в мыслях. Но всегда подразумевал это, уповая на волю материнских богов, доставшихся ему по наследству, и надеялся, что те в нужный момент считают его просьбы на сером от отчаяния лице.       Раскинув локти в стороны и уложив их на планширь, Эймонд сложил руки в замок, как делал за столом во время молитвы — когда от этого нельзя было убежать, иначе матушка (кто её знает?) устроит скандал и оставит без обеда и ласкового взгляда.       Он поморщился от ощущения того, как некомфортно острые коленки расположились на досках палубы, а затем вгляделся в иссиня-черную даль с рассыпанной по глади серебряной крошкой.       В чем ужас этих бескрайних морских просторов? В том, что они вовсе не бескрайние. И как бы ни притворялись, глубоко и утробно воя во время шторма, и тая под солнцем в штиль, Эймонд видел их насквозь. Лживое обещание покоя и забвения, потому что домой все равно рано или поздно придется вернуться. К невесте.       Шум ветра, путающийся в парусах над его головой, постепенно начал приобретать странную мелодичность. Эймонд отогнал липкое видение и вернулся к своим мыслям, но эти неестественные звуки настойчиво отвлекали раз за разом. Пока наконец не превратились в отчётливо различимый шепот: несколько мягких, вкрадчивых голосов накладывались один на другой, не давая закончить друг другу, и словно пробирались под самую кожу. Манящие и одновременно с этим режущие слух, привыкший к буйству воды и громогласным командам капитана. Обрывки фраз на неизвестном языке или слишком неразборчивые на известном — всё одно, Эймонд не мог даже предположить.       Сама мысль о том, чтобы осмотреться по сторонам, сцепила его тело ужасом. И он задержал дыхание на мгновение, опустив взгляд от мерно волнующейся черни впереди на руки. Если увидит что-то из того, что уже нарисовало воображение — даже при всей своей сноровке, не сможешь быстро сообразить, как одолеть. Не увидит ничего — придется призадуматься о здравии своего разума.       Так что Эймонд только крепче сцепил пальцы. Пока он игнорирует, этого — что не существует.       Но назойливый шепот, несколько раз резко ударив по ушам, словно в возмущении, что остался без внимания, нежданно стих и зашелестел уже действительно приятной песней. Похожей на завывание ветра под потолками залов, но изящнее, нежнее. Так пели ракушки, когда их прикладывали к уху. Честно говоря, это вообще не имело ничего общего с грубыми, низкими нотами сквозняка. Но и на человеческий голос не походило — Эймонд сначала и предположил, что это матрос, которого он отпустил с вахты, вернулся и начал насвистывать.       Необъяснимые чары этой песни, окутавшие от макушки до кончиков пальцев, тут же испарились, и завороженный трепет ухнул в глотку раздраженным рыком, когда он повернулся и увидел сбоку от себя фигуру, усевшуюся на фальшборт и свесившую ноги — в сторону воды. Как и всегда, долго Люка искать не пришлось: он сам всегда находил Эймонда и заодно проблемы для него. Теперь ему вздумалось посидеть на бортах, мечтательно поглядывая на луну. Идиот даже не держался!       Хотя Люку на самом деле было явно не до луны: он, сгорбившись, сосредоточенно с чем-то возился, прижимая к животу. Эймонд лишь сейчас понял, что узнал его со спины только по темным кудрям и… тонкому юношескому стану. Обнажённому, с россыпью капель, медленно стекающих по мышечным изгибам напряжённых плеч. И когда взгляд скользнул к пояснице, ожидая увидеть оголенными и бедра, Эймонд зажмурился. Потому что увиденное нельзя было объяснить ни недостаточным освещением, ни наличием у Эймонда только одного глаза — видимо, отказывающего, ни несколькими кружками выпитого эля — о которых он, судя по всему, забыл.       Ещё чуть выше поясницы — теперь Эймонд сумел сосредоточиться — с боков стекался редкий узор полупрозрачных чешуек, почти сливаясь с бледной кожей; они позже начинали частить и переходили в плотные ряды переливающегося перламутром хвоста. Рыбьего хвоста.       Зрелище ужасало, сколь и заставляло усомниться в яви происходящего. Мысли метались в поисках выхода из переполненного разума, на языке искрились воспоминания молитв, но ни одна не была озвучена. И когда ему бы следовало осмотреть палубу в поисках чего-нибудь тупого и тяжелого для защиты или путей отхода, Эймонд не мог оторваться от существа, которое точно не являлось его племянником.       Четко обрисованный в набежавшем тумане силуэт мелко подрагивал, дёргая теперь рукой по рядам поблёскивающих чешуек на бедре. В тонкой, почти синюшной руке существо держало отросток коралла, и его движения заставляли мельчайшие пластинки серебра топорщиться и попутно создавали ту самую завораживающую слух мелодию. Но, кажется, не извлечение звука было целью этого ритуала.       Что же..?       Существо периодически издавало раздраженное пыхтение, но продолжало усердно стараться. И Эймонда поманило к этой тайне, и что-то даже почти ощутимо подтолкнуло вперёд. Он был разом атакован животным ужасом и любопытством такого притяжения, какое не мог гарантировать ни один редкий фолиант библиотеки, исцветший от груза хранимых знаний сквозь время.       Сделав неуверенный шаг вперёд, он выдал себя. Каблук сапога шаркнул по дереву, и существо резко повернуло голову через плечо. Впрочем, вопреки опасениям, русал не спрыгнул в воду, спасая жизнь, и не обнажил зубы — у него они обязаны были быть и нехилых размеров, — готовясь жизнь эту защищать. Только смотрел внимательными, пытливыми глазами.       Глазами его племянника Люка.       И кудри темные обрамляли бледнеющее ещё сильнее в лунном свете знакомое лицо, но непривычно ровное, без ужимок и иронично изогнутых бровей, почти мертвенно-спокойное. Так похоже на Люка, но это был не он.       Уверившись в последний раз, что крепкое, белое тело действительно переходило в рыбий хвост, который, серебрясь, продолжался и кончался уже где-то за бортом, Эймонд сглотнул.       Определенно не Люк.       Сознание стремительно наполнялось восторгом, шаг за шагом Эймонд приближался к русалу, а тот, то ли от того, что был слишком юн, чтобы оценить возможную опасность близости человека, то ли слишком опытен, чтобы верить в свое превосходство в бою, спокойно вернулся к занятию.       Когда между ними осталось чуть меньше шага, и Эймонд коснулся боком борта, то увидел, что кораллом русал пытался вычистить частички водорослей меж зубьев чешуи. В любом случае, вскоре он перестал усердствовать, наверное, почувствовав пристальный взор Эймонд. Но Эймонд не мог знать причин наверняка, он неотрывно пялился на рельеф рыбьего хвоста — подумать только! — примыкающего к человеческому туловищу.       Полупрозрачные пластинки и спереди начинали бугриться под кожей выше пупка. Обрамляя мягкий живот и тесным покровом смыкаясь и защищая лишь бока. Единичные частички проступали даже сильно выше, у ребер, но выглядели как остатки слезшей кожи, словно на память оставленные природой. На хвосте же чешуя выглядела так, словно со спины и боков была тонким, прочным серебром, а к внутренней части — там, где смыкались бы ноги человека — пластинки становились мягче и прозрачнее.       Эймонд не знал, верны ли его догадки, и, пока сдерживал подрагивающие в нетерпении руки, гадал, отчего так сильно пылало внутри — от любопытства или от стыда за это любопытство. Когда он задержал взгляд на мягких рядах перламутра, прогибающихся в паховой области, то допустил мысль, что тело обдало жаром не только по этим причинам.       Поддаваясь опрометчивому желанию, наплевав на возможные риски, Эймонд скользнул рукой по планширю ближе к хвосту. Он так и не поднял глаза на русала, чтобы убедиться, что тот по-прежнему настроен невраждебно.       — Дядя? — Эймонда пробило ужасом. Он отшатнулся, когда невероятно похожий на племянника голос скользнул неуверенно с синих губ. Русал склонил голову на бок, вопрошая — даже не вздрогнул от его резкого движения.       Первое, что Эймонд подумал: сегодня он все же выпил и благополучно забыл об этом. Второй мыслью звякнуло: это существо давно наблюдало за ними. Слушало. И, кажется, умело имитировать чужие голоса. (Если вообще умело разговаривать как-то иначе.) В этом была своя леденящая кровь красота. И ответы на все его вопросы: вот чего так боялись моряки. Но лицо Люка с напрочь отсутствующим узнаванием в глазах — уже не так восхищало. Если подумать: жутко. А хотел ли Эймонд думать сейчас?       Или был слишком заворожен?       Язык поворочался в тщетных попытках произвести что-то в ответ или же поприветствовать наконец дивное, головокружительно таинственное создание, на удивление дружелюбное. Хотя кто знал, насколько большой запас терпения имелся у русала... Сейчас Эймонд четко осознавал, что не боялся смерти. Он боялся упустить посланную богами возможность коснуться чего-то, недоступного иным смертным. Быть ближе к непостижимым секретам необъятного мира. Быть ближе к тонкой, расписанной синими венками коже, обласканной ночным светилом.       Эймонд загляделся на короткие плавники, волнистой бахромой уложенные по краю предплечья, от запястья до локтя.       — Хочешь? — спросил русал голосом Люка.       Горящий, пытливый взгляд из-под нахмуренных бровей мог сбить русала с толку, но тот и большего прежде не испугался. Так что Эймонд позволил себе эту гримасу мучительного томления, страха, сомнения, через которые просачивалась жажда и непреодолимое влечение. Русал терпеливо ожидал, поджимая синие губы. И тогда, все ещё борясь с желанием-нежеланием притронуться, Эймонд скользнул взглядом по чужой щеке.       Даже родинки Люка были на месте, все до единой. Он повторил в точности красивое лицо племянника. Красивое? Это исключительно в сравнении с предполагаемой внешностью русала: каким же он, наверное, был уродливым, если приходилось прятаться под чужой личиной.       Его плечи неуверенно дрогнули в попытке повернуться, но Эймонд никак не отреагировал и, кажется, убедил русала окончательно в своих мирных намерениях. Тот развернулся в сторону палубы, перекинув хвост через борт. Эймонд ничего особо и не успел разглядеть: сбоку что-то мелькнуло серебряным мазком и скрылось за его, Эймонда, спиной.       Теперь наверняка убежденный, что его новый знакомый не был из пугливых или агрессивных, Эймонд вдруг осмелел и грубо схватил его за подбородок, отвернул в сторону. Кажется, русалу даже понравилось: он замер, глубоко вдохнув, впитывая чужой раскалённый интерес и затаив в косом взгляде свой. Эймонд огладил жарким взглядом ключицу, поднялся к шее, рассмотрел прорези жабр и зарылся в теплый шелк волос — кудри опутали его дрожащие от нетерпения пальцы.       Почему-то захотелось сделать больно. В обычные дни не представлялось возможным причинить вред племяннику, сыну королевы без последствий, даже когда он поднимал в нем самые низменные чувства, разжигал разрушительные шторма за грудиной своим поведением. И Эймонд слегка оттянул волосы, сминая в кулаке.       Почему-то захотелось припасть губами к бледной коже. В обычные дни не представлялось возможным…       И Эймонд потянулся к открытой шее. Холодные губы в нетерпении коснулись теплой кожи, чуть выше жабр, под кромкой челюсти, и он удовлетворённо прикрыл глаза, заодно пройдясь другой рукой по острым краям плавника на предплечье. Лизнул на пробу — почувствовал соленый вкус — и наконец ощутил, как русал, прежде покорно сидящий и терпящий хватку на подбородке и в волосах, вздрогнул. Но язык тела больше никак не выдал его чувств: он остался сидеть неподвижно, с прямой спиной и мягко опущенными по сторонам руками. И Эймонд готов был злобно засопеть от этого осознания, которое ощутимо отвлекало.       Но только молча отстранился.       Как отвратительно точно он походил на Люка. Но в русале было то, что Люку не хватало: поволока непостижимой загадки, без которой лицо племянника всегда было ярко расчерчено каждой мыслью, что возникала в его голове. Издевательской или непристойной. Эймонд ненавидел его эту откровенность. Да ещё и безмолвную вдобавок. Так что его, как и Коля, уличить было невозможно.       И ещё Люку не доставало взгляда... Завороженного, жаждущего, просящего, такого, каким Эймонд сейчас пропитывался, в упоении поджимая губы, так что создавалось впечатление, что те дрожат от холода. И он приоткрыл их, чтобы скрыть эту постыдную, сковавшую волю реакцию на такую щемящую сердце близость. А Люк ни за что бы его ни о чем не попросил, и не потому что был гордецом — ему действительно ничего не нужно было от Эймонда.       И Эймонд ни в чем не нуждался… теперь.       Подушечкой пальца Эймонд очертил ключицу и поднялся к яремной ямке. Он выискивал изъяны, прорехи в этой идеальной оболочке. Хоть краешек имитированной кожи — чтобы содрать с русала это красивое лицо и перестать чувствовать непреодолимую тягу. Но с Люка он содрать лицо не мог.       Тело русала неуверенно, словно спрашивая, качнулось вперёд — ему тоже стало интересно, и Эймонда от этой мысли повело. Он не стал возражать, так что русал наклонился ближе, пока рука Эймонда соскользнула на плечо, а вторая оставалась лежать на влажной древесине, совсем рядом с рыбьим хвостом. Понаблюдав искоса, как русал принюхивался, придвигаясь к его шее, Эймонд напрягся. Как оказалось, не зря.       Русал прикусил небольно, играючи. Но все же прикосновение острых рыбьих зубов ощущалось значительно больнее, чем человеческих.       — Люк! — выкрикнул Эймонд, так привыкший повышать голос исключительно на племянника.       — Люк! — передразнил русал и как-то по-детски довольно улыбнулся, захлопав ресницами. А в глазах — узнаваемая отчего-то хитреца. — Дядя? — Кажется, русал так и не понял предназначение этого слова, как и вопросительной интонации, и решил использовать его везде.       Эймонд тут же смягчился. Внутри разлилось странное тепло, и он только ломко дёрнул уголками рта вместо улыбки. Запретил себе.       Когда Эймонд огладил бедро, закутанное в серебряные чешуйки, под ладонью билось тепло человеческой кожи, удивительно — но не удивительнее всего, что явилось ему сегодняшней ночью. Рука скользнула чуть выше и ближе к середине, там, где прочные пластинки становились бесцветнее и мягче, создавая впадинку, по которой, казалось, разрежешь — и вот тебе две человечких ноги. Но выглядело всё куда сложнее. И Эймонд эту сложность хотел познать, впитать, прощупать.       И когда он, с трудом преодолевая желание погрузиться, провел ребром ладони слишком близко с заветной, теплеющей впадинкой, то услышал, как заёрзал хвост по палубе, в его ногах путаясь. И не успел подумать ни о чем, как мысли разом выбило из опутанного пульсирующим восторгом сознания.       Хвост русала плавно, но без промедлений заскользил по штанине, крепко обвивая его ногу вплоть до бедра, приближаясь к опасному месту. Он может и был любопытен, но не настолько, чтобы, теряясь в догадках, как выглядел этот хвост и где плавник его венчающий, опустить взгляд вниз. Он может и был любопытен, но не сейчас, когда манящий, с потемневшей от желания серо-зеленой бездной взгляд русала опалял его, проходился от шеи к глазу, расчерчивал мольбой о ласке его скулы и губы.       Но плотину запретов — хлипкую, прохудившуюся критично ещё в момент, как он впервые скользнул по влажной спине взглядом — сорвало даже не в момент, когда хвост русала беззастенчиво двинулся дальше и скользнул меж ног, задевая пах, а в тот миг, когда Эймонд прихватил сбоку своего бедра теплую конечность и увидел как, стараясь сдержаться изо всех сил, рвано задышал русал. Здравый смысл окончательно потонул в одна за другой набегающих волнах закипающего шторма.       Эймонд подхватил русала за талию, рассчитывая, что тот с таким же нетерпением обхватит его шею, и он, словно прочитав мысли — это было бы неудивительно — так и сделал. И когда переместившись к ближайшей мачте, Эймонд прижал его к столбу, то тут же впитал губами вырвавшийся шипящий вздох, и почувствовал сладость долгожданного прикосновения к тайне природы.       Невыносимо было, греховно и непривлекательно долго оставаться на одном месте, исследовать требовалось так много. Губы двинулись дальше, не разбирая пути, руками Эймонд скользил выше по талии, чтобы пересчитать подушечками пальцев ребра, цеплялся изредка о мягкие чешуйки, пока те вовсе не перестали чувствоваться, опускался вновь, чтобы огладить подвздошных косточки, где чешуя становилась твёрже. Но и она теперь под ладонями ощущалась бархатом.       Хвост русала всё ещё плотно обвивал его бедро, но когда подкосившиеся ноги подвели и Эймонд начал опускаться, хватка ослабла. Спускаясь поцелуями по разгоряченной солёной от пота коже, по животу, ближе к поясу серебряных пластинок у края хвоста, он уделил лишь один миг беспокойству — за что же держится русал? Потому что тот снижался вместе с ним, но руки Эймонда в последнюю очередь могли быть заняты его поддержкой — они блуждали по телу и касались всего, до чего могли дотянуться.       Русал опал в его объятья, когда Эймонд опустился и упорно встал на колени. И они повалились на сырые доски палубы, укрываясь теплом тел друг друга. Эймонд хотел оставаться в бреду и забытье, слишком жарко и приятно, так что он жмурясь от удовольствия, вслепую продолжал расцеловывать грудь и живот, улегшись чуть ниже. Пока стало совсем невыносимо от желания познать ещё одну часть, пока рука сама не потянулась к месту, где броня его хвоста была мягче всего, углубляясь меж двух массивных мышц. Эймонд, упёршись на локоть, подтянулся повыше, зарываясь лицом русалу в изгиб шеи, а руку запуская ниже, пока ему опаляли ухо судорожным дыханием. И как в своих мечтах, он почувствовал, словно ребром ладони разделил рыбий хвост, как податливую глину, и вылепил две ноги, проникая в жар меж ними.             Ему не хотелось раскрывать глаз, только тонуть в этой фантазии, пока она окутывала плотным туманом, лишая воздуха в лёгких, заставляя болезненно напрягаться готовую — уже невозможно готовую — к познанию плоть.             Рука скользнула к чужой пульсирующей влажности. Сверху прижало теплом грубоватого волокна. Под зубами, которыми он наконец добрался до шеи русала, не оказалось жабр. Аромат чего-то вполне земного, но не менее приятного, молочно-сладкого вперемешку с резкими запахами рыбьей похлёбки и алкоголя ударили в нос.             Запах Люка ударил в нос.       — Дядя… — упоенно, сладко и благодарно сорвалось с губ знакомым голосом.       Эймонд подскочил и распахнул глаз. Подавленный вскрик встал пробкой в горле, перебив поток воздуха, когда Эймонд увидел лицо племянника. А затем и его самого, обнаженного до пояса, лежащего под ним с блаженной улыбкой и изнемогающе-просящим взглядом. Эймонду и самому хотелось заскулить от отсутствия тепла в ладони, но ему пришлось отшатнуться ещё дальше и упереться на руки позади себя, чтобы не завалиться и не стукнуться затылком. Там, где под ним, в нетерпении ворочался хвост русала, теперь были ноги человека. Люк, его племянник, с приспущенными штанами, поднялся на локтях и недоуменно уставился на него.       — Дядя?       — Что это... что..? — за грудной клеткой заходилось сердце, внизу живота ещё смазанно пульсировало, ладони, стесанные резким движением, жгло. Он метался взглядом от лица Люка к светилу в небе, по палубе вокруг себя. По своему телу — чтобы убедиться, что хотя бы он реален. — Какого пекла! — Он требовательно уставился на Люка, пока не понял, в каком тот положении и насколько раздет, и тут же отвёл взгляд, не считая себя в праве требовать. — Люц..!       Эймонд хотел строго-настрого запретить Люку приближаться, когда тот сел и подтянул бедра, чтобы двинуться, но не сумел даже целиком выговорить его имя.       Втянув воздух, он сумел найти силы и отполз в сторону к борту, почувствовал утешительную твердость за спиной, уперевшись, подтянул ноги к груди и уронил голову на выставленные руки. Глаз снова не хотелось открывать, прячась от приближающихся последствий, от придвигающегося к нему Люку. Почти бесшумно, но до Эймонда ни единого звука не доходило, кроме этого, так что он четко знал, когда племянник оказался рядом.       — Все хорошо. Что такое..? — ласковый голос уже не русала, самого Люка.       Какой ужас.       Теплая рука мягко огладила колено, а затем скользнула по внутренней части бедра.       И тогда Эймонд подал приказ ледяным голосом:       — Люк, убери руку.       — Люк, убери руку, — передразнил он, посмеиваясь. Но в ответ получил только угрюмое молчание. — Все же было в порядке, Эймонд. Что случилось?       Ты случился, бастард.       Бастард, которого он не хотел чувствовать под собой, не хотел ласкать. Не хотел, не хотел, не хотел. Действующий на нервы бастард, порочно влияющий на его тело бастард. Раздражающий племянник с премерзким смехом и слишком по-детски восторженным отношением к жизни. Удостоенный всех почестей и всей любви в мире счастливый бастард с лучистым взглядом и дразнящей улыбкой. Да ещё и вдобавок тот, кто покалечил его в детстве.       — Давай помогу, — вкрадчивым, сладостным шепотом под ухом его вырвало из шторма мыслей, на песчаный берег, где тепло и тихо, но Эймонд тонул в этих песках. И уже четко ощущал, что смерти боится. Но все ещё было так же страшно, не успеть коснуться неизведанного. — Ты этого хочешь, я хочу, ничего страшного.       Чужие руки, робким, вопрошающим движением опустились на колени и надавили, опуская их. Эймонд вытянул ноги, но не убирал рук от зардевшегося от возбуждения и стыда лица, ощущая, как Люк уселся на его бедра. Эймонд вжался как можно плотнее затылком к борту. И когда Люк убрал его руки, не открыл гла́за.       Он хотел видеть то, что так жаждал исследовать. Он, может, хотел встретиться лицом к лицу со своим провалом, грехом и самой сладкой мечтой, но не мог. Слишком быстро, постыдно слабел, под чужими ласками, пока чувствовал, как крепко Люк сжимал его бедра своими, как невесомо скользил дыханием по виску.       На лицо племянника он уже насмотрелся, изласкал его везде, изрезал нетерпеливыми губами тело. Теперь хотелось только оставаться в своем туманном мираже, не видеть реальности, пускай слышал он всё прекрасно: собственные шумные вздохи сдавливали горло, пока были силы держатся, и с губ срывались стоны, на чужих оседая, когда он растворялся в бессилии.       Эймонд зажмурился сильнее, борясь с соблазном.       Ведь пока он игнорирует, этого — что не существует.