Deals With Devils

Кей в жизни еще никогда так не нервничали. Им не раз доводилось стоять лицом к лицу с массовыми убийцами и главами преступных группировок, но этот разговор — сидя за столом напротив Дэн Уайлдс, которой они только что изложили всю путаную историю о том, как узнали, что Дэвид Ваймак — их отец, — стал одним из самых напряженных в их жизни. Дэн моргнула. Кей сглотнули. Она прищурилась, будто надеялась, что из их губ, как из пиньяты, вывалится новый ответ, если продолжать мысленно бить по ним посильнее, а Кей дернулись, словно реально почувствовали удар метафорической палки. В конце концов Дэн неодобрительно покачала головой, и Кей были уверены, что поняли, что она скажет, еще до того, как слова сорвались с ее губ. — Это самое глупое оправдание, которое я когда-либо слышала. Кей откинули голову назад, уставились в потолок и вздохнули. — Дай мне секунду. Я уверен, что смогу придумать что-нибудь глупее. — Ты реально на всю голову пришибленный, понимаешь? — Я скрываю это от него не из жестокости, — возразили Кей. — На самом деле все наоборот. Ему лучше не знать. — Что, ты думаешь, он будет разочарован или что? Что ты нарушишь его «вечный холостяцкий образ жизни», если он узнает, что зачал кого-то больше двух десятилетий назад? Ты смеешься? Он делает все для нас, Лисов, и ты думаешь, он не хочет быть отцом? Он точно не из тех, кто будет увиливать от алиментов, Кев. Я уверена, он был бы в восторге, узнав, что стал настоящим отцом для кого-то, даже для такой занозы в заднице, как ты. Кей слегка закатили глаза и, не обращая внимания на боль в груди, снова посмотрели на нее. — Дело не в… Не в том, что я думаю, что у него плохо получится. Я знаю, что он справится… Просто… Я не знаю. Это сложно. — Так упрости. — У моей мамы была причина не рассказывать ему, ясно? У него есть… Ну, знаешь… Мечты. Амбиции. То, на что уход за… — Эй! — Дэн перебила его, издав звук гудка, и продолжила: — Ты не младенец, которому постоянно меняют подгузники и дают бутылочки с молоком. Ты самодостаточен — или, по крайней мере, достаточно самостоятелен, несмотря на монстров, подпитывающих твою созависимую странность. — Какую странность? Дэн проигнорировала вопрос, закатив глаза, и сказала: — Дело в том, что мы оба знаем: не будет никаких серьезных изменений в том, как он относится к тебе как к своему взрослому ребенку и как к своему звездному нападающему. Ты не станешь преградой на пути к его целям, ты… Честно, чувак, ты и есть его цель. Все, что он пытался сделать, давая людям второй шанс стать кем-то благодаря экси, — это твоя история успеха. Ты его «доказательство концепции». Так что вся эта чушь про «его мечты слишком велики, чтобы их разрушить отцовством» не выдерживает критики. Попробуй еще раз. Кей раздраженно фыркнули, признавая, что в этом, вероятно, была доля правды, и перешли к следующей причине. — Я не самый безопасный человек, с которым можно быть связанным, понимаешь? Ты не знаешь всех деталей, но, по крайней мере, знаешь достаточно, чтобы понять, какие неприятности я принесу к его порогу, если… — Ты уже принес эти неприятности, когда появился здесь на последнем зимнем банкете. Если ты действительно беспокоился об этом, зачем вообще пришел? — Потому что мне больше некуда было идти? — Буквально любая команда страны приняла бы тебя. — С моей сломанной рукой и разрушенной карьерой? С моим контрактом, который равен годовому бюджету большинства универов? Со всеми этими дымовыми шашками, угрозами убийства и… — Ладно, может, не любая команда, но кто-то из топовых, кто потянул бы такие вложения, возможно, взял бы тебя. Твои любимые троянцы приняли бы тебя с распростертыми объятиями. — Я никогда не смог бы быть троянцем. — Почему нет? Они открывали и закрывали рот, не находя слов. «Потому что они играют по правилам, а меня тренировали слишком жестко, и я бы все запороли?» Потому что они каждый год получают награду за дух команды, и если бы из-за меня это прекратилось, я бы этого не вынесли? Потому что это ее команда, а мне нужно было быть частью его?» В этом и была суть. Троянцы находились на другом конце страны (а Кей ехали в угнанной машине со сломанной и кровоточащей рукой). Был страх запятнать своей ядовитостью идеальную атмосферу в команде. Но в конечном счете все сводилось к тому, что… — Мне просто нужно было убедиться, понимаешь? Я должен был увидеть его своими глазами — встретиться с ним вне рамок игры или интервью. Я приехал сюда, потому что так или иначе я просто… должен был знать наверняка. — Узнать что? Правда ли он твой отец? У тебя были ответы на этот вопрос, а не у него. — Нет, это… — Кей глубоко вздохнули, не желая признаваться ни в чем из этого, но не видя другого выхода из этой ситуации, кроме как сказать правду. — Я должен был понять, действительно ли он тот, за кого себя выдает, и был ли он тем, кем его считала моя мать… Она думала, что мой крестный отец был лучше, чем он есть на самом деле, что Тэцудзи способен воспитать меня. Видимо, так и было, потому что, знай она правду, никогда бы этого не допустила… Но она это сделала. Она доверяла ему настолько, что упомянула его имя в завещании и вместе с ним основала этот вид спорта, и… И она ошибалась. А вот Ваймак — здесь, этот мужчина, которого она считала «слишком чистым» и «слишком многообещающим», чтобы «тащить на себе груз ребенка, о котором он не просил». И он делает все, что обещал ей: создает команду и стадион с нуля, дает второй — или пятидесятый — шанс тем игрокам, кто в нем больше всего нуждается, и вообще кажется слишком хорошим, чтобы быть правдой, и… И я знаю на собственном опыте, как обманчива внешность, как весь мир смотрит на такую команду, как «Вороны», и видит только сверкающие золотые трофеи, а не кровь и грязь, которые выливаются из каждого кубка. Я просто… Я должен был знать. Я должен был увидеть все своими глазами, чтобы понять, правда ли все так, как думают другие, или… — …Ты серьезно думал, что Ваймак — это какой-то гениальный злодей, который использует нас в своих целях? — Ты так не считала? — Бросили вызов Кей. — Когда он впервые появился и предложил тебе выход и лучшую жизнь? Когда попросил тебя стать первой женщиной-капитаном в первом дивизионе экси? Неужели никому из вас не показалось, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой? Она скрестила руки на груди и откинулась на спинку стула, издав защитное «хм», вместо того чтобы ответить так, чтобы Кей поняли: они правы, а она просто не хочет этого признавать. — Ладно, допустим, — уступила Дэн. — Ты тогда не знал, настоящий ли он, не хотел связывать себя с ним, если бы выяснилось, что он обманщик. Я могу это понять. Но теперь-то ты знаешь правду. Так что же все еще мешает тебе что-то сказать? — Кроме того, что он, скорее всего, возненавидит меня за это, и кроме того шквала дерьма, который поднимется в СМИ, когда все выплывет наружу? — Ой, да брось. Как будто у нас не каждую неделю новый скандал. — Да, и с каждым новым все становится только хуже для всех нас. Мы еще даже не дошли до середины сезона, а нас уже перевели на онлайн-обучение, и мы едва можем показаться на людях, чтобы это не попало в желтую прессу. — Может, хорошие новости — это именно то, что нам нужно, чтобы все изменить, ты об этом не думал? Кей снова открыли и закрыли рот, бросив взгляд на Аарона, который сидел в стороне, на спинке одного из кресел. Он хотел быть рядом, чтобы поддержать, но понимал, что этот разговор Кей должны были провести с Дэн без его участия, поэтому, будучи слишком добрым и терпеливым партнером, он молчал, пока они обсуждали все это. Но по тому, как он переминался с ноги на ногу и бросил взгляд на Кея, было ясно, что даже он не понимает, почему они ему не сказали. Или, может быть, он просто не понимает, почему Кей не сказали ему об этом до сегодняшнего дня. Казалось, это была одна из тех вещей, которые стоило обсудить после начала отношений — например, сказать: «О, кстати, ты уже знаком с моим отцом, так что не нужно устраивать никаких ознакомительных ужинов». Однако все оказалось сложнее: ужин все же состоится, только теперь он превратится в нечто вроде: «Аарон — мой парень, а Кейт — моя девушка, и тебе, как моему отцу, стоит это знать, сюрприз!» Им еще предстоит обсудить все это позже. Разобраться в личных переживаниях, о которых они не могли говорить при посторонних. Например, Кей не были уверены, что Ваймак воспримет это как хорошую новость. Но сейчас… Кей глубоко вздохнули и снова попытались сказать: — Я просто не могу. Еще не время. Дэн раздраженно развела руками и, опустив их, спросила: — Почему, черт возьми, нет? Серьезно, почему? Разве что ты просто эгоистичный трус… — Эй, — предупредил Аарон, разжимая руки, но его гневная тирада тут же утихла от одного успокаивающего жеста со стороны Кея. Они снова глубоко вздохнули, переглянулись и попытались объяснить, не произнося лишних слов. — Я хочу ему сказать, ладно? Я скажу ему, — поспешно добавили Кей, заметив, что собеседница собирается возразить. — Просто… Мне нужно больше времени. — За прошедший год ты не нашел времени порепетировать свою речь перед зеркалом или что-то в этом роде? — Ха, не совсем. Кей невесело усмехнулись про себя, понимая, что времени действительно не хватало. И его бы не хватило, даже если бы им не было суждено умереть в конце следующего месяца при встрече с Ичиро. Но вслух они этого не сказали, ограничившись: — Дело не только в трусости, эгоизме, чувстве вины или нервах из-за долгого молчания. Не буду врать, все это играет свою роль, но главная причина в другом… Когда я скажу ему правду, когда наконец посмотрю ему в глаза и раскрою тайну, мне нужно будет… Мне нужно знать ответ на этот вопрос. Я никогда не был… сколько себя помню, мне никогда не позволяли быть кем-то большим, чем номер на моей джерси — никогда не позволяли быть чем-то большим. — Кей указали на двойку, выделяющуюся на скуле. Из его губ вырвался горький смешок, больше похожий на стон. — Знаешь, я даже не понимал, что люблю буррито на завтрак, пока не попал сюда. Я никогда не пробовал его, пока Ваймак не забрал меня из больницы после первой операции… До этого я также не был большим любителем выпивки, конечно, тайком прикладывался к бутылке, но мог по пальцам пересчитать, сколько раз действительно напивался, пока не выбрался из гнезда и не понял, что я блядский алкоголик. — Кев… — Ты знала, что у меня есть второе имя? — Они добавили. — Я не знал. Не знал, пока не нашел то письмо от мамы. Мамы, которую я почти не помню, потому что мне не разрешали о ней говорить. Я не понимал, насколько странной была моя жизнь, пока не встретил людей, воспитанных иначе. Пока у меня не появились полноценные дни и мне не сказали не перегружать себя, вместо того чтобы, как только голова коснется подушки, снова вставать через четверть дня на тренировку. — Ладно, я думаю… — Я пускаю слюни во сне. Но только если сплю на правом боку. Ты знала? И я, оказывается, сова. Ненавижу вставать рано утром, но раньше не замечал разницы, потому что все дни сливались в один. И, о, оказывается, «сезонная депрессия» — это реально. Что-то в недостатке дневного света сводит человека с ума. У нас же были только «сезоны» тренировок и постоянное напряжение. У меня была «сезонная депрессия» восемь ебанных лет из-за отсутствия солнечного света, а потом я приехал сюда и понял, что то, что я чувствовал всю жизнь, — не нормально. — Я правда не… — Я ненавижу шелк. — Кей продолжили, не позволяя Дэн перебить их. — Он липкий, от него потеешь, и он странно пристает к коже, но я не знал этого, когда впервые покупал себе одежду. Теперь у меня есть четыре шелковые рубашки, которые я буквально никогда не носил, но не могу выбросить, потому что они были первыми. Кто, блять, вообще выбрасывает первую вещь, которую купил сам? У меня целый гардероб дорогой дизайнерской одежды, которую я вынужден носить из-за соглашений с брендами, и эти шелковые рубашки я терпеть не могу. Я чувствую себя невероятно некомфортно и неблагодарно, потому что мне ничего из этого не нравится. Я понимаю, что иметь все это — привилегия, но, блять… я просто хочу хоть раз в своей блядской жизни наслаждаться тем, что ношу. — Тебе правда не нужно… — Мне нравятся запахи тропических фруктов — ананаса и кокоса. Думаю, иллюзия солнечного и теплого места помогает заглушить эту «несезонную» депрессию. Или, может, это у меня в крови из-за Ваймака, кто знает? Но самое обидное, что, кажется, у меня реально аллергия на манго. Оказывается, это ненормально — чувствовать, как покалывает небо, когда ешь его. Это еще одна вещь, о которой я не знал. — Кевин… — Я не… Они чуть не сказали это. Чуть не поправили ее и не сказали, что это не их имя. И, в сущности, все сводилось именно к этому, не так ли? — Я не знаю, кто я… — сказали они ей, ненавидя дрожь в своей нижней губе, пока не прикусили ее достаточно сильно, чтобы сдержать слезы. Мужчины не плачут. Значит, и они не могли. — Я не знаю, кто я на самом деле, — повторили они с большей решимостью. — Пока нет… И пока я не разберусь, пока не узнаю себя достаточно хорошо, чтобы представить Ваймаку кого-то, кто хотя бы отдаленно похож на цельную личность, а не просто номер на моем лице, я не могу рассказать ему о себе. Я просто не могу… Мне нужно больше времени… Дэн пристально посмотрела им в глаза, явно колеблясь и сомневаясь. После почти полуминуты пристального взгляда, пытаясь уловить ложь, она вздохнула и сказала: — У тебя есть время до конца сезона. Как только прозвучит финальный сигнал в чемпионской игре, если ты еще не скажешь ему, это сделаю я. — Подожди секунду, — Аарон снова попытался возразить в их защиту, но Кей вновь прервали его. — Договорились, — ответили они Дэн, протягивая руку с излишней благодарностью, в то время как Дэн с подозрением посмотрела на протянутую руку, явно ожидая большего сопротивления от Кей. Она была права в своих подозрениях: до чемпионской игры оставались месяцы, а у Кей была только одна попытка. Они действительно хотели рассказать Ваймаку правду, но если к моменту встречи с Ичиро они так и не разберутся в себе, что ж… Возможно, их последней просьбой будет, чтобы Жан нашел способ переправить письмо из гнезда Нилу, чтобы он смог передать его на похоронах. Или кто-то другой раскроет тайну, как только станут известны подробности инсценированной «попытки самоубийства», подготовленной Мориямой. В любом случае, к моменту чемпионата они сомневались, что признание все еще будет их проблемой. Дэн до сих пор не выглядела убежденной — она была умнее большинства и понимала, что Кей слишком быстро согласились на ее условия, — но все равно пожала им руку и повторила: — Договорились. С душой Кей на кону только время покажет, смогут ли они выполнить свою часть сделки.

***

Эндрю шел обратно из студенческого магазина с тремя увесистыми пакетами, набитыми шоколадом, мороженым «карнавал делайт», маунтин дью и чипсами с солью и уксусом для Аарона, когда ему позвонили. К этому моменту у него выработалась почти рефлекторная реакция на телефонные звонки — стресс; хорошие новости он получал исключительно в сообщениях, а звонки приносили только неприятности, гарантированно портящие день. Взглянув на определитель номера, он узнал телефон Жана. Было ли это подтверждением его теории или исключением из правила — он не знал. Он замешкался лишь на секунду. — Ты должен был избавиться от этого номера, — произнес он вместо приветствия, подняв трубку. — Ну, — ответил Жан, явно пожав плечами, — я не силен в выполнении приказов. — Вранье. — Ладно, допустим. Но я готов нарушить правила по веской причине. — Например? — …я слышал про твоего брата. Эндрю всерьез подумывал повесить трубку. Но вместо этого он стоял, чувствуя, как миллион слов, которые он хотел выкрикнуть, застревают в горле. — Теперь ты дашь ему тот нож, раз он вступил в клуб выживших? — спросил Жан после полуминутного молчания. — Это не смешно, — прошипел Эндрю. — Я не шучу, — так же серьезно ответил Жан. — Он хотя бы смог бы им воспользоваться. Как оружие он лучше, чем просто идея. — Он не знает, как им пользоваться. — Он будущий медик, и вряд ли нужно учиться целиться или заряжать такую штуку. — Скальпели не ножи, — возразил Эндрю. — Он спасает жизни, а не лишает их. — Чтобы спасти кого-то, нужно знать, чего не делать, чтобы человек не погиб под твоей опекой. В правильных условиях он может тебя удивить. — Он больше никогда не окажется в правильных условиях. И он уже удивил меня достаточно. — Хм. Снова воцарилось молчание. Эндрю не понимал, принимает ли Жан его аргументы или осуждает за них. Но когда француз заговорил снова, тема оказалась совсем другой — той, которую Эндрю надеялся не услышать. — Ты солгал мне про Нила, — обвинил его Жан. На кончике его языка крутились сотни горьких реплик о том, что он, строго говоря, никогда не лгал — он просто не поправлял их ошибочных представлений о том, что он им рассказывал. Но все эти оправдания рассыпались в прах, так и не успев сорваться с его губ. — Я позволил тебе верить в свою собственную ложь о нем, — вместо этого сказал Эндрю. — Но, похоже, я сам начинаю понимать, что это одно и то же. — Хм… Еще одна пауза. На этот раз короче. Мягче. — Зачем ты так поступил? — Почти шепотом спросил Жан. — …ты и так знаешь почему. — Я могу лишь догадываться, — ответил он с легкой резкостью. — Я могу опираться на версию событий, которую мне изложил Нил. Но это не то же самое, что знать правду — или твою правду, во всяком случае. Обычно истина кроется где-то посередине всей той лжи, которую мы сами себе рассказываем. — Хм. — Глубокий вдох. Раз… два… три… — Я дерьмовый человек, — честно признался Эндрю. — Это жалкое оправдание. — Я пытаюсь стать лучше, — быстро добавил Эндрю. — Ради него, ради моего брата, ради… всех. Но у меня плохо получается. Я так и не научился тому, как стать лучше, у меня никогда не было достойных примеров для подражания. — Он услышал, как Жан вдохнул, готовясь возразить, но Эндрю опередил его: — Знаю, это такое же дерьмовое оправдание, как и первое… знаю… но это все, что у меня есть… Я хотел помочь… хотел избавить его от тех… шрамов, которые я сам себе нанес, пытаясь собрать себя воедино после… Но все, чего я добился, — это стал тем, кем клялся никогда не становиться, и все ради того, чтобы убедить его, что со мной он в «безопасности». И… Я проебался. Я проебанный… Хотел бы я иметь для тебя более весомую причину, какие-нибудь разумные и неоспоримые объяснения, почему я не мудак в этой ситуации, но я именно такой… Так что… это правда. Моя правда. Что я полный долбоеб и никогда не буду достаточно хорош для него. Но я обещал ему, что не уйду, пока он сам меня об этом не попросит, а он еще не сделал этого, так что… вот я здесь. — Хм… Последняя пауза. Она затянулась настолько, что Эндрю перестал перекладывать сумки и просто присел на одну из ветхих скамеек, стоявших вдоль извилистых дорожек кампуса, ожидая, пока Жан согласится, что он — кусок дерьма. — А я? — спросил Жан чуть тише, с меньшим возмущением, чем в вопросах о Ниле. — Какое у тебя оправдание тому, что ты сделал меня одновременно жертвой и соучастником своих маленьких «благородных» планов в отношении Нила? Эндрю шумно выдохнул, поджав губы, прежде чем ответить: — Я мог бы придумать кучу отговорок о том, что Дэй сказал мне, что это хорошая идея, или «правильный поступок», или что-то в этом роде. Но, в конце концов, я сделал это, потому что недостаточно хорошо тебя знал, чтобы тебе не было все равно. А потом было уже слишком поздно что-либо менять. И казалось, что это работает — или, по крайней мере, начинает работать. Так что… В общем, я оправдывал себя тем, что цель оправдывает средства, если в итоге мы все получим свое «долго и счастливо». — «Долго и счастливо»? — Повторил Жан с недоверием и сарказмом. — Или что-то в этом роде. Сказать тебе, что на самом деле не Нил был инициатором — или сказать ему, что это ты направлял все мои правильные поступки… Мне казалось, что это будет просто еще одно препятствие, через которое нам придется пройти. А я охуеть как устал бороться. Я хотел пропустить этот этап и сразу перейти к «поцелуям и примирению». И я не думал, что неудобное начало будет иметь значение, когда мы все придем к… очень комфортному финалу… Подумал, что, может быть, мы все могли бы хоть раз быть пиздецки счастливыми, если бы просто… — Эндрю ущипнул себя за переносицу и вздохнул. — Видимо, я усвоил урок, пытаясь срезать углы. — Фу. Отвратительно, — сказал Жан с оттенком отвращения. — Все еще хуже, чем я думал. — Что, ты правда удивлен, что я оказался эгоистичной сволочью? — Нет, это я знал с самого начала, — ответил Жан с легкой насмешкой. — Мне просто неприятно узнать, что все это время ты был оптимистом. — Возьми свои слова обратно. Жан засмеялся, и эта легкая, беззаботная мелодия напомнила Эндрю, насколько темными были его извращенные мысли, если такой звук все еще мог зажечь искру глубоко внутри него. Эндрю считал, что после катастрофы, которая случилась в его день рождения, он уже не способен на подобные реакции. — Я не стану этого делать, — поддразнил его Жан, напоследок усмехнувшись, и добавил: — Ты думал, что сможешь искупить свою вину, подарив мне это иллюзорное «долго и счастливо», о котором ты говоришь? Это наивный оптимизм — полагать, что кому-то вроде меня вообще может быть позволено такое. — Что, счастье? Ты выглядел вполне счастливым, когда был с ним на Хэллоуин. — Нет. «После». У меня не будет «после», Эндрю. У меня есть только бесконечное «сейчас», а потом я умру. — Это пессимистично. — Такова жизнь. Постоянное страдание с редкими проблесками счастья, которые делают ее терпимой… пока это возможно. — Боже, ты действительно несчастный французский ублюдок, да? — А разве было иначе? Эндрю невольно усмехнулся. — Ну, у Нила все это время был ненастоящий акцент, и я надеялся, что твой тоже был притворством. Жан снова рассмеялся и сказал: — Мой акцент — твое любимое во мне, и ты врешь, отрицая это. — Нет, правда. Каждый раз, когда вы с Нилом начинаете говорить по-французски при мне, это меня бесит. — Ха, ты имеешь в виду, это тебя возбуждает? — Жан поменял тему так резко, что у Эндрю закружилась голова от перехода от игривости к откровенности. — Le langage de l'amour parlé par son amant est irrésistible même pour une brute allemande comme toi Ma Chère. Эндрю проигнорировал дрожь, пробежавшую по спине (скорее из-за того, как Жан это сказал, чем из-за того, что он, блять, сказал), и продолжил спорить. — Вот поэтому меня это и бесит. — Потому что это тебя возбуждает? — Настаивал Жан с самодовольной усмешкой, которую Эндрю различил даже по телефону. — Нет, потому что я этого не понимаю. Я не понимаю тебя, — пояснил Эндрю. — Мне нужно знать, о чем, блять, говорят люди, иначе я схожу с ума. — А, понятно… — Жан казался слегка разочарованным тем, что Эндрю не поддерживает игру, но тут же переключился на рассказ о своих травмах. — Поверь человеку, у которого отобрали родной язык, а затем заставили выучить японский, прежде чем позволили освоить язык страны, в которую меня незаконно перевезли против моей воли. То, что люди произносят, не так важно, как то, что они на самом деле хотят сказать. — Я почти уверен, что если они кричат, то говорят именно то, что имеют в виду. — Э-э, крики означают, что человек испытывает нечто, что нельзя выразить шепотом. Но я часто замечаю, что «точный перевод» и истинный смысл слов не всегда совпадают. Ты лучше понимаешь человека по выражению глаз и тому, что он не говорит, чем по произносимым словам. — То есть твой четвертый язык — это психоанализ, ты это хочешь сказать? — Пятый. Мой четвертый — это сигналы, которые понимаем только мы трое. — Что, ты так и не раскрыл Кевину Дэю свои секретные «кодовые слова», когда трахался с ним? Жан еще немного посмеялся, прежде чем резко сменить тон: — Единственные слова, которые у них были, когда я был с ними, — это призывы к Богу, в которого они не верили, и стоны моего имени. — Знаешь, чем больше мужчины хвастаются своим мастерством в постели, тем меньше у них на самом деле умения. — Хочешь проверить эту гипотезу на практике? Мы могли бы трахнуться один раз после того, как я расскажу тебе о своих величайших достижениях, а потом еще раз — вообще без слов, и ты мог бы сказать, что тебе больше нравится: когда я шепчу тебе на ухо пошлости или когда мой рот занят другим. — Теперь ты просто груб. — Разве не этого ты ожидал от меня? — Жан усмехнулся без тени веселья, изображая обиду, которая становилась все более искренней по мере продолжения разговора. — Развлечение от того, кого куда проще понять, чем нашего общего возлюбленного? — Он не мой «возлюбленный», — прервал его Эндрю, но Жан продолжил говорить, не обращая внимания на реплику, с нарастающей горечью, которую пытался скрыть под сладкими интонациями. — Ты хотел сразу перейти к «счастливому концу», да? Устал от всех этих «неурядиц» и ссор? Я давным-давно сдался. Я могу дать тебе то, что ты хочешь, без необходимости втягивать в это Нила. Пусть он залечивает свои раны так медленно, как ему нужно, а я развлеку тебя с любой скоростью, какая тебе потребуется. У меня достаточно широкий диапазон возможностей. Эндрю почувствовал тошноту от намеков Жана, ему пришлось сжать кулаки — отчасти чтобы справиться с неприятным ощущением, отчасти чтобы унять гнев на самого себя за то, что он позволил себе стать тем, на кого, по мнению Жана, нужно бросаться ради защиты Нила. — Что я тебе говорил насчет лжи, в которой ты себя убедил? — Процедил Эндрю сквозь зубы. — Я никогда не говорил, что ты для меня «простой» или «просто развлечение». — Разве? — Бросил вызов Жан. — Ты вообще заговорил со мной только потому, что хотел, чтобы я помог разгадать чувственность Нила. Потом ты узнал больше и понял, что я куда более склонен к действиям, раз уж я готов был торговать собой ради Ичиро, лишь бы увидеть его. — Это не… — Ты увидел, на что я способен, в том ужасном клубе, а в следующий момент ты уже просишь меня о ролевом секстинге втроем в качестве «подарка на день рождения», даже не дав мне распаковать вещи здесь, в «гнезде». — Я не должен был… — Ты даже не признался Нилу, что говорил со мной о том, что произошло в прошлом году, рискуя его расстроить, но без проблем расспрашивал обо всех грязных подробностях — или подчеркивал, что именно тебе довелось быть с ним при более подходящих обстоятельствах. Очевидно, мои чувства и ПТСР для тебя ничего не значили, пока вы с Нилом хорошо проводили время. Ты знал, что я люблю его… знал, что мне больно… но тебе было плевать. Пока ты не понял, что со мной тебе может быть так же весело, как и с ним. — Я не поэтому… — Возможно, для тебя часть удовольствия — сначала сломить меня? Меня это не смущает. Не настолько, чтобы оттолкнуть тебя. Ты не первый садист, перед которым мне приходилось выступать, и не последний. — Прекрати. Эндрю и не ожидал, что Жан подчинится. Он столько раз пытался вмешаться, но Жан игнорировал его. Но стоило ему произнести всего одно слово, как весь поток язвительности и злости оборвался, словно выключили кран. Он попросил его остановиться, и Жан замолчал, оставив только тяжелое дыхание Эндрю заполнять паузу… Эндрю прикрыл глаза. Сжал кулаки еще крепче. И просто взял паузу, чтобы успокоиться, прежде чем попробовать снова. — Я проведу остаток жизни, пытаясь стать лучше, чем сейчас… — …что ты имеешь в виду? — Это значит, что ты прав, — признал Эндрю. — Я хочу, чтобы ты ошибался, я так сильно хочу сказать тебе, что ты не прав… что я на самом деле не такой, что все это «одно большое недоразумение», и я никогда на самом деле этого не имел в виду… Но я не могу… Потому что правда в том, что я так поступил. Я спрашивал о том, о чем не имел права спрашивать. Я позволил тебе поверить, что Нил не любит тебя, хотя это было не так. Я манипулировал тобой, заставляя говорить и делать то, чего ты не хотел, якобы ради «его блага», хотя на самом деле все было ради меня. И… И я возбуждался, наблюдая за тобой с ним. Я знал, что у вас обоих были все причины ненавидеть саму мысль о том, что кто-то может подглядывать, но я все равно наблюдал за вами; и я позволил этой страсти подтолкнуть меня к тому, чтобы попросить тебя участвовать в том, что должно было быть… интимным моментом только между мной и ним… Я использовал тебя, Жан. Я не… Я не думал об этом так в тот момент. Но не осознавать, что ты что-то делаешь, — это не то же самое, что не делать этого. — …Это извинение? — Нет. Извинение означает, что я больше никогда так не сделаю, а я пока не могу этого обещать. Я не могу обещать, что больше никогда так не облажаюсь, потому что, скорее всего, так и будет. Я не захочу. Я буду изо всех сил стараться больше не идти по этому пути. Но чем больше я стараюсь сделать всех счастливыми, тем больше все разрушаю. И я не могу обещать, что мое влечение к тебе не будет влиять на мои решения, потому что оно будет влиять, даже если я говорю себе, что это не так… Ты не ошибался, Жан… Сначала мне было все равно, если я обижу твои чувства, а потом я слишком сильно переживал, чтобы признаться. Я так злился на тебя из-за того, что кто-то другой пытался использовать тебя, а потом сделал это сам. Я сказал тебе никогда больше не использовать себя как разменную монету, а потом попросил тебя стать моим подарком на день рождения. Я лгал, манипулировал тобой и использовал тебя, и я ненавижу себя за это; но я не могу с чистой совестью сказать, что это больше никогда не повторится, потому что я даже не осознавал, что делаю это в первый раз, пока не стало слишком поздно. Так как, блять, я могу сказать это, не солгав? — …хорошо, что ты хотя бы это признаешь. — Недостаточно хорошо. Еще нет. Возможно, никогда… Но я буду продолжать стараться стать лучше. Для всех. И часть этого — быть более откровенным и честным в том, что я эгоистичный придурок. Я не лгал, когда говорил, что пытаюсь облегчить жизнь Нилу. Но было ложью умолчать о том, что я делал это и для себя тоже. Мне следовало сразу сказать вам обоим, что я хочу общаться в сексуальном плане с вами обоими, вместо того чтобы врать нам троим, что это какая-то «терапия» для него. — …это могло бы помочь, — задумчиво сказал Жан. — Если бы мы все понимали, что на самом деле происходит, я думаю, это могло бы значительно улучшить психическое состояние Нила. Его остановило чувство вины из-за того, что он оставил одного из нас в стороне — он сам сказал мне об этом прошлой ночью. Если бы он с самого начала знал, что мы оба были там… если бы мы оба поддерживали его… у него, возможно, действительно произошел бы серьезный прорыв. — Да, ну… Что-то подсказывает мне, что теперь, когда я все испортил, он больше никогда не захочет попробовать снова. А даже если бы и захотел, я больше не смогу просить тебя об этом. — Почему бы и нет? Я вполне согласен. — Вот почему я не могу, — объяснил Эндрю. — Ты слишком согласен. Ты бы сказала «да» не потому, что хочешь этого, ты бы сказала «да», потому что он этого хочет или потому что я этого хочу. Я больше не могу позволять тебе так поступать с собой. Я не могу продолжать позволять тебе думать, что твое тело — это единственное, чего хотят от тебя люди, единственное, чего хочу я. Ты стоишь большего, и пока я не найду способ доказать тебе это, я не могу принять от тебя ничего подобного. Жан на мгновение замолчал, чувствуя, как хрупкие истины проникают в трещины их масок и делают их стены еще более хрупкими. И затем: — Чего ты хочешь от меня, Эндрю?.. Если не это, то… что я могу надеяться предложить тебе? — …я не знаю… Я не должен ничего от тебя хотеть. Я вообще не должен «хотеть». — Хм, — задумчиво промурлыкал Жан. — И кто же теперь сам себе врет? — Ха. Возможно... Но это ничего не меняет... Вы оба заслуживаете большего, чем «ничто», но «ничто» — это все, чем я могу быть; это все, что я в силах вам предложить... Несмотря на предупреждения, Нил, похоже, продолжает меня впускать в свою жизнь, и я пообещал ему, что не уйду ради него. Он сказал, что хочет сам решать, когда я перестану быть для него достаточно хорош, и, похоже, даже последнего моего поступка недостаточно, чтобы он возненавидел меня окончательно... Может, ты окажешься умнее его и просто оставишь меня в стороне, сосредоточившись на своем «партнере», чтобы избавить всех нас от лишних хлопот. — Я бы хотел считать себя абсолютно рациональным и уравновешенным человеком, — сказал Жан с отчетливым мудрым кивком. — Но один невероятно глупый, но мудрый человек однажды сказал мне, что «он не может обещать, что его влечение ко мне не повлияет на его решения». И несмотря на твои многочисленные недостатки в характере, твой рост и то, что ты блондин, я все равно чувствую, что не могу не желать тебя. Похоже, сердце не так разумно, как разум, в этом вопросе. — Хм. Не повезло. — Разве? — Я понимаю, что ты чувствуешь, но между тобой и Нилом я обнаруживаю, что мои вкусы до смешного европейские. А я-то думал, что я «классический американец», любитель вишневого пирога. — Какой смысл в пироге, если его нельзя съесть? — Парировал Жан. — Мы оба хотим друг друга, Нил уже с нами обоими... Решение кажется очевидным, если ты просто сообщишь Нилу о своих намерениях, вместо того чтобы скрывать меня за сложными схемами подмены личности в ваших с ним отношениях. — Я... не могу... — снова сказал Эндрю с новой решимостью, когда он взял свои сумки со скамейки и пошел дальше. — Как бы заманчиво это ни было, все, чего я хотел или не хотел раньше, теперь не имеет значения. Нил даже не хочет, чтобы я общался с тобой, я не могу просить его смириться с этим после всего, как я подорвал его доверие. Может, я и недостаточно хорош для него, но я его, пока он не устанет от меня. Он сказал, что не хочет, чтобы я заводил романы с другими, и я должен уважать это. Честно говоря, мне, наверное, вообще не стоило отвечать на этот звонок, учитывая, как далеко я зашел в своем «положении». Мне следует попытаться избавиться от желания к тебе, раз он так пиздецки ясно обозначил свою позицию по поводу нашего ограниченного прошлого участия. — Возможно... Но ты ответил, — сказал Жан. — Что ответил? — На звонок, — пояснил он. — Ты знал, что не должен был, но все равно ответил, когда увидел, как мое имя высветилось на твоем экране. — Вообще-то, только номер, я никогда не сохранял тебя в контактах. По какой-то причине это рассмешило Жана, прежде чем он сказал: — После всего этого я все еще не заслуживаю даже такого простого усилия с твоей стороны? Просто случайный звонок, номер которого не стоит того, чтобы привязать к нему мое имя? Блять, мне бы это не должно нравиться, но, возможно, какая-то извращенная часть меня действительно находит идею быть использованным привлекательной. — Это не так, — поправил Эндрю. — Нил сказал мне больше не писать тебе, и я запомнил номер на случай чрезвычайных ситуаций, так что сохранять номер, который он хотел, чтобы я удалил, просто не было смысла. — Хм... Он говорил с тобой об этом? Он что-нибудь сказал с тех пор, как... — ...не совсем... Мы вообще ни о чем не говорили с тех пор, как он ушел из дома. Он, типа, игнорирует меня. — А ты, насколько я понимаю, его. — Что? Нет. Он сказал, что ему нужно пространство, и я его предоставляю. — А ты? Или ты просто создаешь себе пространство в надежде избежать ссоры? — Ха, вау. Ты не церемонишься. — Пока вокруг да около ходишь — весь урожай помнешь, — отметил Жан, прежде чем повторить: — Ты избегаешь его. Ты сказал, что не будешь принимать решения за него, но держаться на расстоянии и притворяться, что тебе нечего сказать, когда нужно все обсудить, — это то же самое. Ты должен быть рядом с ним в это время — по крайней мере, один из нас должен, а моя физическая дистанция дисквалифицирует меня больше, чем твоя эмоциональная. — Да уж. Как я уже сказал. Я хреново стараюсь стать лучше. Жан ненадолго задумался, прежде чем снова сменить тему. — Думаю, учитывая все, через что вы с братом прошли, можно допустить несколько ошибок в процессе обучения. — И что, блять, это значит? — Именно то, что я сказал. Старые травмы, которые вновь дают о себе знать, часто заставляют нас возвращаться к старым способам справляться с трудностями. Вполне логично, что ты немного «ломаешься» после того, как увидел, что твой брат стал жертвой того, от чего ты изо всех сил пытался его защитить. — Ха. Твой «пятый язык», как всегда, раздражает. У меня уже есть терапевт, Жан, мне не нужно, чтобы ты оправдывал мои косяки как «реакцию на травму». Я тогда даже не был здесь; как ты помнишь, я был немного занят другим. Я бы посоветовал тебе приберечь сочувствие для Аарона, но он бы просто послал тебя, если бы ты попытался выразить ему «соболезнования» по этому поводу. — Ладно… По крайней мере, знать, что этот ублюдок уже мертв, — это лучшее правосудие, на которое мы могли бы надеяться, так что он не дождется от меня никаких слащавых открыток с надписью «все наладится». — Погоди… Скажи это еще раз. — Он не дождется от меня никаких слащавых открыток с надписью «все наладится»? Я знаю, что это открытки «выздоравливай», но… — Нет. Не это. «Уже мертв». Что ты имел в виду? — …Преступника нашли повешенным в камере на следующее утро. На его арест уже был ордер за пределами штата, так что дело закрыли быстро… Это должно упростить судебный процесс над Кевином. Кстати, как он? Его рука пострадала в драке? — ...Он… мертв… — повторил Эндрю, все еще не в силах поверить. Все его планы выследить ублюдка пошли прахом, и он начал чувствовать себя как койот, который не понимает, что уже шагнул в пустоту, уверенно шагая, а потом — раз… два… «Ой, я падаю». Жан был достаточно умен, чтобы понять, что Эндрю говорит не о Кевине. И он также понимал, что сказал то, что другие явно не хотели, чтобы Эндрю узнал. С легким укором и чувством вины он заключил: - Ты не знал. Эндрю почувствовал, как сердце заколотилось в горле, и не нашел другого способа сказать «пока», кроме как просто повесить трубку. И он так и сделал. А потом он просто… стоял там, пытаясь обрести опору под ногами, чтобы наконец последовать примеру Нила Джостена. Он мог придумать только одну причину, по которой Нил и его брат не разделили бы с ним радость от смерти этого ублюдка. Почему они не сказали, что решение проблем Кевина Дэя уже найдено. Только одну причину, по которой его некролог не повесили бы в позолоченной рамке в общежитии как трофей, как только появились новости. И это если они не хотели, чтобы Эндрю увидел свое имя, высеченное на надгробии… Он бросил сумки на землю перед общежитием и побежал на самый верх здания.