Голоса из тьмы

Есть места, слишком исполненные зла, чтобы позволить им существовать. Есть города, слишком безнравственные, чтобы испытывать страдания. Калькутта — именно такое место. До Калькутты я бы только посмеялся над такой идеей. До Калькутты я не верил в зло — во всяком случае, в качестве силы, отдельной от действий людей. До Калькутты я был глупцом. Дэн Симмонс «Песнь Кали»

— Беги… беги… беги… Голоса шепчут. Взывают. Стенают. Голоса сводят с ума. Амала научилась не слышать их большую часть времени. Помогает концентрация не насущном, материальном — а ещё светящийся серебром замысловатый узор, который нарисовал на её запястье Рэйтан. Но голоса всё равно никогда не исчезают до конца. И стоит остаться одной… отвлечься… призадуматься… …позволить себе услышать… — Беги… Амала с радостью убежала бы. Ей больше нечего делать в Индии; родина матери оказалась не красивой сказкой из «Махабхараты» и «Рамаяны», а страной, полной грязи — как вполне реальной, физической, так и духовной. Жара, грязь и нечистоты; а также дикарская жестокость, замшелые предрассудки и — в конце просвещённого двадцатого века! — полное бесправие большинства женщин. В первые дни пребывания в Индии она умудрялась всего этого не замечать. Радовалась возможности увидеть свою историческую родину, с интересом пробовала индийские блюда, покупала сари и украшения… Вот только, к сожалению, в первую очередь Индия — это не нарядные сари и величественные храмы. Храмы. Лучше бы их не было вовсе, этих индийских храмов. Потому что… Потому что индийские боги оказались не сказками и предрассудками, а реальностью. И эта реальность не вызывает ничего, кроме страха. Вернуться. Вернуться в Лондон, к прежней жизни, в которой не было никаких индийских богов — а только маленький и безопасный сувенирный магазинчик с индийскими украшениями и благовониями. Ничего сверхъестественного. Вернуться, как можно скорее вернуться, забрав младшего брата и любимую девушку. Лима, с которой они встретились в Индии, — единственное, ради чего стоило сюда приехать… им обеим. Пусть окажется, что это того стоило. Пожалуйста, пожалуйста, пусть окажется, что… Вернуться. Но — спасёт ли её возвращение в Лондон? Бабушка Индира сошла с ума. Её не отпустили голоса… не отпустила богиня Кали. Что, если с Амалой — если она уедет сейчас, забрав Кирана и Лиму, — будет так же? Отражение в зеркале. Отражение, поделенное надвое. Отражение, в котором одна её половина находилась в Лондоне — и на фоне горело пламя (совсем как в видениях о Клифаграми), а на её горле лежала рука страшной индийской богини. «Выбери сторону… иначе судьба разорвёт на части… иначе разорву… я…» Каждый раз, когда Амала вспоминает явление Кали, её прошибает холодный пот. Уехать. Она так хочет уехать, поселиться вместе с Лимой (нет, разумеется, они не станут во всеуслышание называться лесбиянками или что-то такое, просто поселятся вместе… кому какое дело, верно?), забыть обо всём, что происходило в Индии. Но — нельзя. Пока что нельзя. Надо разобраться. Разобраться до конца, научиться в полной мере брать под контроль потусторонние голоса… (Чёрт. Лучше бы это и правда было просто сумасшествие. Тогда можно было бы улететь прямо сейчас, пойти в Лондоне к хорошему врачу, он бы выписал таблетки… Сумасшествие лечится. Видения — нет.) …надо… надо… …снова встретиться лицом к лицу с богиней Кали?.. «Ничья… не своя и не чужая…» Голос — ласковый и одновременно свирепый. Голос, что страшнее целого хора искалеченных душ. Голос, от которого не скрыться. — Беги… беги… беги… — Заткнитесь, — не выдержав, громко говорит Амала вслух. — Мне некуда бежать. Пока что — сейчас — некуда. Голоса затихают. Как будто поняли. Амала знает: они затихли только на время. — Я сбегу, как только буду точно знать, что смогу быть в безопасности, — добавляет она. — Что мы все сможем быть в безопасности: я, Киран, Лима. Будь моя воля, я бы уехала прямо сейчас. Но уеду, как только смогу. Тишина. В комнате пусто, спокойно и тихо: нет ни зеленоватого тумана, ни тянущихся к ней жутких призраков… ни алых светящихся глаз и развевающихся, чёрных как ночь волос грозной богини. Но Амале всё равно кажется, что её слышат — и слушают. — Уеду, и пропади тут всё пропадом, — бормочет она уже с неприкрытой злостью, сквозь зубы. Ярость на Индию, на культ Кали, на связавшую её со всем этим судьбу накатывает обжигающей волной — и она, пытаясь успокоиться, впивается ногтями в ладони. …Ей кажется, что за плечом кто-то улыбается. Одобрительно или злобно — не понять. Раздвоение личности. Если поначалу, когда Амала только прилетела в Индию и почти сразу же начала слышать голоса и видеть бхутов, индийских призраков, ей казалось, что у неё галлюцинации, то теперь она начинает задумываться, не страдает ли раздвоением личности. В придачу к способности видеть и слышать умерших… чёртова ирония чёртовой судьбы. Или, скорее, чёртовых местных богов. «Женщины из рода Басу всегда славились своим безумным нравом. Поговаривают, это оттого, что в их жилах течёт кровь самой Махадеви Кали». Впервые услышав это, Амала подумала: какой бред. Безумный нрав? Уж точно не у неё. Она выросла в Лондоне, она — хоть и наполовину индийка — типичная британка, вежливая и сдержанная. Ещё никто не говорил ей, что у неё безумный нрав. Да, здесь, в Индии, она начала время от времени срываться на местных. Но что поделать, если большинство из них — дикари и фанатики? Что делать, если они не понимают человеческого обращения, не ценят вежливость — но зато сразу засовывают языки в задницы и начинают чуть ли не лизать тебе туфли, стоит упомянуть фамилию Басу? Но… но… Но ведь подобное поведение всё равно совершенно на неё не похоже! Это всё Индия. Это всё местный климат, местная культура — адская жара, аромат благовоний, вонь нечистот. Они отравляют, проникают в кровь, изменяют рассудок. Это всё индийские боги. Это всё Кали. Или… …Что, если в ней и правда заговорила чёртова «кровь Басу»? Или это кто-то другой (Кали?..) порою говорит через неё, говорит её устами — вопреки её воле? — Временами мне кажется, что я — это не я, — говорит Амала Лиме, когда они лежат на кровати под вяло гоняющим лопастями жаркий воздух вентилятором — валетом, головой к голове. — Что я — это кто-то другой. — Глупости, — рассудительно возражает Лима, находит её руку и переплетает пальцы. — Для меня ты — это всегда ты. — Здесь, в Индии, я начала чаще срываться на людей. Раньше я никогда не вела себя так. — Немудрено. На тебя здесь навалилось слишком много всего. Да и люди здесь… — Лима запинается, явно пытаясь подобрать слово помягче. — …не люди, а дикари, — резче, чем хотела, заканчивает за неё Амала. Тут же поспешно добавляет: — Не все, конечно. — Но слишком многие. — Да. Слишком многие. С Лимой так хорошо. Лима — спокойная, надёжная, уверенная. Настоящая. От Лимы пахнет чёрной смородиной, ирисом и лавандой. Лима — словно прохладный кусочек далёкой, здесь начавшей казаться особенно родной Англии. — Ничего, — говорит Лима и поглаживает большим пальцем ладонь Амалы. — Скоро всё закончится и мы отсюда уедем. — Да. Как только, так сразу. Улетим первым же рейсом. — Да хоть в багажном отсеке. — Поселимся в Лондоне вместе… Да?.. — Амала чуть поворачивает голову, и её нос касается щеки Лимы. — Конечно, — Лима улыбается и целует её в уголок рта. — Будем по вечерам пить чай со сладостями и смотреть видик. Или читать книги… Читать книги, а потом смотреть видик. Вместе. — Ага. Амала прикрывает глаза, слушая мерный гул вентилятора и вдыхая успокаивающий цветочный аромат, исходящий от кожи Лимы и её длинных огненно-рыжих волос. «Ничья… не своя и не чужая… потерянное дитя…» Голос на краю сознания кажется совсем далёким. …Но, несмотря на это, так и не исчезает совсем.