Исправление генерала

      Края языка были неровными, будто его оторвали, а не отрезали. Где-то в глубине, у самого горла, торчал короткий, изуродованный обрубок, покрытый бугристыми шрамами — словно его грызли снова и снова, не давая зажить.       Прежде чем Лю Бинмо осознал весь ужас того, что увидел, мальчик поднял свою рубашку.       Это было отвратительно.       В первый момент он даже не понял, на что смотрит. Просто отметил, что кожа мальчика испещрена неровными рубцами. Но затем его взгляд зацепился за детали, и мир вокруг будто накренился.       Тело Милиня было исполосовано шрамами. Глубокими, неровными, с багровыми краями, где-то старыми и почти побелевшими, где-то свежими, красными, будто до сих пор не зажившими до конца. Не такими, какие остаются от меча или когтей, рваными, с лохматыми краями, будто плоть не резали, а рвали зубами. Некоторые из них срослись криво, оставив после себя багровые бугры, словно под кожей до сих пор копошились личинки. Другие — глубже, обнажая местами желтоватый просвет подкожного жира, будто кто-то не просто кусал, а высасывал мясо, оставляя после себя впадины.       Как если бы стая шакалов решила разорвать бедного кролика. Только кролик не умер. Он продолжал ходить.       Каждый шрам представлял собой кривой полукруг, оставленный челюстями такого размера, что они могли бы перекусить ребенка пополам. Края ран были неровными, с бахромой из зажившей кожи. На левом плече зияла дыра размером с яблоко. Края раны срослись неровными складками, образуя нечто похожее на воронку.       Тогда он посмотрел ниже. Грудь Милиня была… вогнута. Не просто худая — физически вдавленная внутрь, как будто несколько ребер отсутствовали полностью. При каждом вдохе впадина шевелилась странным, неестественным образом, будто под кожей что-то перекатывалось.       Запах ударил в нос внезапно. Сладковатый, гнилостный, с примесью медного привкуса крови. Лю Бинмо понял, что это исходит от ран. Они не зажили. Под каждым рубцом шел медленный процесс разложения.       Смотреть было…       Больно. Жутко. Не по себе.       И стыдно — за сам факт, что это допустили.       — Это… они сделали? — его собственный голос звучал чужим, словно проходя через слой ваты.       Милинь кивнул. По полуприкрытым глазам стало понятно, что ему стыдно показывать свои увечья. Убедившись, что человек всё рассмотрел, мальчик поскорее опустил рубашку вниз. Натянул её пониже, прикрывая себя.       Лю Бинмо стоял молча. Воздух вокруг сгустился, будто на его грудь положили каменную плиту, и та теперь сдавливала рёбра. Генерал чувствовал, как у него внутри начинает закипать ярость, но та странным образом смешивалась с ледяным ужасом.       Лю Бинмо понял: он был прав. Ужасно, безнадёжно прав. Эта деревня была опасна. Куда опаснее, чем он предполагал. Оставался только один вопрос.       — Зачем?       Мальчик чуть дёрнулся, будто этот вопрос оказался тяжелее, чем он мог вынести. Потом снова медленно, осторожно начал двигать губами. Ни звука. Только движение. Сухое, с затаённой тоской.       — Под… ношение? — кое-как прочитал по губам Лю Бинмо. — Хочешь сказать…       Милинь тихо указал на себя. И этого оказалось достаточно, чтобы многое осознать.       Лю Бинмо замолчал. Он не стал продолжать допрос. И не смог бы: язык словно прилип к нёбу, не желая шевелиться. Горло сжалось.       Он не хотел знать деталей. Теперь уже нет.       Всё, чего теперь хотелось, — это забрать Вань Яна, быть может, и этого мальчика тоже, и убраться отсюда. Как можно скорее, как можно дальше, как можно тише. Пока не стало поздно. Глаза Лю Бинмо в последний раз метнулись к черепам. Они всё ещё были на месте. Смотрели на него пустыми глазницами, выжидающе. Будто напоминали: тут не место для жизни. Никогда им не было.       Опустив их обратно в яму, из которой достал, и присыпав сверху землёй, он навсегда попрощался с теми, кого никогда не встречал.       — Мы собираемся уходить сегодня. Ты хочешь пойти с нами?       Милинь быстро кивнул. Сначала один раз, потом второй, более решительно. Но тут же, будто что-то осознав, замотал головой. Его глаза расширились, и в них мелькнуло паническое «нет». Подняв руки, как бы пытаясь остановить возможное недопонимание, он снова замотал головой, ещё быстрее. Лю Бинмо нахмурился, ощущая, как застревает в этом безмолвном диалоге.       — Да? Или нет? Как это понимать? Если ты боишься, потому что мы люди, то…       Милинь снова замотал головой. Резко, отчаянно. Затем его лицо на мгновение стало решительным. Он сделал шаг назад, потом ещё один — и вдруг развернулся, замахал рукой, словно приказывая следовать за ним.       Он больше не оглядывался — просто пошёл, быстрым, почти лихорадочным шагом, в сторону, противоположную деревне. В его движениях чувствовалось нечто срочное, настойчивое, как у зверя, показывающего тропу к раненому детёнышу. Лю Бинмо стоял секунду, не двигаясь, сердце застучало сильнее. Он понял: мальчик хочет что-то показать. Что-то важное.       Он двинулся за ним, стараясь не терять юркую фигуру из виду.       Вскоре узкая тропинка вывела их к небольшому зданию, стоявшему у последнего края деревни, в котором Лю Бинмо ещё не побывал. У самой границы леса.       Дом отличался от жилых хижин. Его стены были из плотно подогнанных досок, тёмных от копоти и времени, но всё ещё крепких. Крыша — двускатная, крытая тонкими дощечками, без обвалов или явных повреждений. По периметру виднелась низкая каменная отмостка, аккуратно выложенная из местного серого камня. Всё вокруг выглядело надёжно, основательно, пусть и без излишков. Но здание всё равно не вызывало доверия. Скорее — настороженность. Как человек в чистой, выглаженной одежде, но с пятном крови под манжетой.       Возле стены висела аккуратная стойка с инструментами. Некоторые — явно кухонные: длинный разделочный нож, топорик с широкой заточкой, крюк на шнуре. Но были и странности: инструмент, похожий на хирургический разжим, и длинная бамбуковая игла с острым наконечником, чересчур прочная, чтобы ею штопали ткань. Рядом — чан с солёной водой и лоток с мелкими острыми зубцами, будто выломанными из челюсти какого-то зверя.       Без сомнений, это было именно то место, где разделывали туши монстров.       Поняв это, Третий Генерал оглянулся. Деревня по-прежнему молчала. Ни голосов, ни шагов. Только ветер шелестел в кронах и тихий гомон вдалеке, там, где проходило пиршество. Он жестом велел Милиню затаиться среди густых кустов неподалёку. Мальчик юркнул туда без звука, и исчез, будто его никогда здесь не было.       Оставшись в одиночестве, Лю Бинмо осторожно подошёл к массивной двери. Она не была заперта. Толкнул ладонью — и она открылась без скрипа, плавно и послушно. Сделав глубокий вдох, генерал шагнул за порог.       Внутри было тихо. Воздух сразу стал другим — густым, холодным, с запахом, от которого кожа покрывалась липким потом. В нём путались ноты старого дерева, промасленного холста, засохшей крови и чего-то, что можно было принять за тухлую зелень. Но на самом деле это была кишка. Или желудок. Или слизь. Что-то живое в прошлом, переваренное и вывернутое наружу. Пол был выложен из старых, но чистых досок. Не скрипел. Его явно мыли, и часто, хотя подошва всё равно будто бы плотно прилипала к поверхности на каждом шагу.       Стены обивало промасленное, тёмное дерево. Вдоль левой стоял узкий стол с вмятинами и рубцами от постоянной работы, а на нём лежало несколько крючков, зажимов и разделочных ножей. Острые, аккуратно разложенные, каждый со следами заточки на лезвии. В глубине, в глиняной чаше, лежал моток шнуров, похожих на жилы.       Пахло железом и солью.       Вторую дверь пришлось толкать плечом. Она была тугая, тяжёлая, будто неохотно впускала. За ней было темнее. И холоднее. Воздух плотный, почти студёный, насыщенный резким соляным запахом. Он вгрызался в слизистую, жёг в носу, как хлористый пар. От него слезились глаза. На потолке находились перекладины, с которых на толстых верёвках свисали две разделанные туши. Они медленно раскачивались, будто были подвешены совсем недавно.       Мясо тускло поблёскивало от соли. Свет падал сквозь щель в стене, и казалось, что тело слегка дышит. Оно было человеческого размера, но странной формы. Одна — с изогнутым позвоночником, как у хищника, вторая — вывернутыми конечностями. Обе были безголовые, разделанные до мышц, очищенные, но неестественно цельные. Внизу под ними стояли тазы, в которых уже собралась тёмная жидкость, густая и почти чёрная.       У стены стояла старая бочка. Крышка сдвинута. Изнутри торчала шкура, вывернутая наизнанку, с розовой стороной вверх. Местами она была тонкой, почти прозрачной, как мокрая ткань. По краям виднелись тянущиеся сухожилия и куски плоти, как будто отрывали, не срезали. Рядом покоилось тихо ведро, наполненное внутренностями. Часть из них ещё блестела, а поверху лежало что-то похожее на клочок длинной шерсти — густой и слипшейся. Ниже — нечто, напоминающее лапу. Или руку, но всего с тремя суставами. Изгиб был неправильным, будто её выломали.       Он сделал полшага назад. Лёгкая тошнота поднялась из живота, скользнула под рёбра, осталась где-то под горлом.       Тогда… кто-то оступился.       Шорох за стеной. Едва уловимый, но не случайный. Лю Бинмо мгновенно напрягся — мышцы живота сжались, спина вытянулась, взгляд стал острым. Он не метался глазами, не крутился, просто замер и вслушался. Скрежет, будто ноготь скользнул по дереву. И всё. Тишина. Рука сама нашла тесак на столе — тяжёлый, с широким, слегка загнутым лезвием. Ручка была в крови, немного скользкая. Генерал сжал её крепче и пошёл на звук, стараясь не шуметь.       Он открыл последнюю дверь.       Помещение было светлее, чем прошлое: сквозь плотно затянутое окно пробивался солнечный свет, позволяя видеть мельтешащую перед глазами пыль. Пахло уже не так резко. Воздух стал свежее, но всё равно оставался тягучим. Комната была пуста. На полу и стенах застыли бордовые пятна. Старые, почти втершиеся в доски, и новые, влажные, ещё блестящие. У стены, рядом с небольшой, треснутой дверью, валялась цепь. Рядом — тяжёлый замок. Раскрытый, с вмятинами на корпусе, будто его били молотком. Кому-то, похоже, пришлось сбивать его силой.       Эта дверь была приоткрыта, а из тёмной щели сквозило прохладой. Лю Бинмо не стал раздумывать. Приподняв лезвие тесака, он прищурил глаза, подошёл ближе и пихнул её ногой. Он был готов. Но внутри вновь было пусто. Гладкий пол, разбросанные цепи, те же бордовые пятна, но ни следа жизни. Генерал нахмурился. Цепи, разбросанные внутри, были короткими, но испачканными до жути, и каждая валялась хаотично, будто были кем-то сброшены.       Грудь невольно сдавило невидимой силой. Лю Бинмо сделал шаг внутрь.       И в этот момент что-то рухнуло сверху.       Тело. Вес, плотный и неожиданный, навалился ему на спину. Спина с силой врезалась в дверной косяк, плечо обожгло болью. Кто-то сзади сжал его шею — пальцы были сухими, жилистыми, с неровными ногтями, впивающимися в кожу, как скобы. Воздуха сразу не хватило. Всё внутри сжалось. Он инстинктивно подался назад, ударив затылком, и попал. Почувствовал, как что-то хрустнуло. Возможно, нос. Захрипев, противник ослабил хватку, и генерал рванул вперёд, вывернулся, развернулся, уже держа тесак наготове. Но тут же второй удар — сбоку, по лицу. Удар неловкий и слабый, скорее похожий на толчок пяткой.       От резкой боли помутился взгляд, но уже удалось понять, что напавших было двое. Перед ним был второй, с движениями неуверенными, словно сдерживаемыми. Как будто тело слушалось не до конца. Он прыгнул вперёд, размахнувшись рукой, но сделал это слишком медленно, и Лю Бинмо нырнул под удар, уводя голову вбок. Он ответил кулаком точно в солнечное сплетение. Тело противника дёрнулось, но не согнулось. Он не издал ни звука. На мгновение генерал замер, поняв, что грудь была слишком мягкой, чтобы принадлежать мужчине. Значит, напали женщины?..       Становилось не по себе.       Первая, что напала сбоку, снова готовилась ударить. В движениях не было никакой ярости. Никакой боли. Она двигалась, как марионетка — резко, но с пустотой внутри. Бинмо пригнулся, поднырнул под руку, выставил локоть и ударил им в челюсть снизу. Хлопок, щелчок, влажный хруст. Голова откинулась назад, но тело не упало. Противник зашатался, но не закричал. Только зашипел сквозь зубы, и даже это прозвучало как-то безжизненно. Лю Бинмо резко замер, едва не воткнув в чужую грудь оружие.       Позади первая снова попыталась напасть. Неуклюже прыгнула вперёд, вытянув руки, как хищник, готовый впиться в бедро бегущей газели. Бинмо отступил на полшага, поймал её за воротник и с силой рванул вниз, обрушивая на пол. Противница осела, как мешок. Она не дёргалась.       Зрение наконец начало проясняться. Он стоял, тяжело дыша…       Что-то в их движениях, пусть и не сразу, но начинало казаться знакомым. Когда второй нападавший снова бросился на него — неумело, но с определённым ритмом, — Лю Бинмо вдруг ощутил первый укол узнавания. Эти шаги. Эти заходы под защиту. Эти неуклюжие, но точно направленные удары в суставы, по шее, по нижнему краю рёбер. А потом… Он позволил сбить себя с ног.       Не рукой. Ногой.       Рука сама по себе выронила тесак. Он ударился спиной о пол, а воздух вышел из лёгких с глухим стоном.       «Это же… не может быть…»              Его тут же прижали коленом к грудной клетке. Кривой клинок ножа лязгнул у самого горла, прижавшись к нему так, что в любой момент мог бы убить. Хватало лишь чиркнуть лезвием в сторону.       …Но этого не произошло.       Он не дышал. Грудь распирало. Во всём теле застыли и напряжение, и изумление одновременно. Над ним нависала женщина, с кровью, бегущей по верхней губе. Рука её, державшая нож, не задрожала ни на мгновение. Напавшая ждала. Наблюдала. Гадала, узнают ли её, или нет…       Мозг отказывался принимать то, что видел. Но Лю Бинмо узнал её сразу, как прояснилось зрение.       Это была У Нянь.       У Нянь немного ослабила хватку, и лезвие у его горла дрогнуло, но не ушло. Она изучала его, вглядываясь с подозрением, будто ещё сомневалась, настоящий ли он на самом деле, но Лю Бинмо чувствовал: узнавание было обоюдным.       — Это… — выдохнула она, не сумев закончить.       Голос едва был слышен. Сухой, охрипший… Чужой.       Во взгляде его тигрицы, когда-то полном жизни и пламени, теперь мелькало что-то затуманенное, надломленное. Она выглядела иначе. Лицо осунулось, щеки ввалились. Кожа побледнела, стала натянутой на скулах, с потёками грязи и бурых пятен, похожих на запекшуюся кровь. Под глазами появились тёмные мешки, в уголках губ — трещины. Светлые волосы сбились в спутанные пряди, потемнели от грязи, как у пса, слишком долго запертого в конуре. Даже дыхание было теперь коротким, сбивчивым, будто она постоянно ожидала броска. Она больше не походила на ту умелую воительницу, которую он когда-то воспитывал. Больше не солдат, почти не человек.       Как хищница, зашуганная и обезумевшая, У Нянь смотрела на него, не мигая.       Из полумрака сбоку вышла ещё одна фигура. Вторая девушка, худая, будто вырезанная из тени, с бледным лицом и широко распахнутыми глазами. Одежда висела на ней, как на палке, но в глазах ещё теплилось что-то живое. Её губы дрожали, а плечи дёрнулись, сдерживая нахлынувшие чувства. На месте, где должны были быть руки, виднелись только две изуродованные шрамами культи.       — Генерал… — прошептала Дун Мэй. — Это… правда вы?       Лю Бинмо узнал её сразу.       У Нянь чуть улыбнулась. Беззвучно. Губы тронула судорожная тень смеха. Треснутый, рвущийся, он будто вырывался из неё сам по себе, неконтролируемый, как нервный тик. Дун Мэй тоже дернулась в улыбке, растерянно и неуверенно.       Лю Бинмо смотрел на них обоих, едва находя слова.       — Вы… — сглотнув, начал он.       Увы, не успел.       Раздался треск.       Лезвие вошло в череп сверху, почти беззвучно, словно в разваренное дерево. Мгновенно. Слишком легко. Глаза У Нянь расширились, но она не успела даже приоткрыть рта. Только дёрнулась — и повалилась вперёд, обмякнув, как мешок с прачкой. Тело навалилось на него, тяжёлое и тёплое, и кровь брызнула прямиком в грудь, проникая сквозь ворот. Несколько капель попали на лицо. Он едва успел оттолкнуть её, почти вслепую. Под пальцами чувствовалась девичья кожа, мышцы, прядки спутанных волос, но глаза уже помутнели.       Лю Бинмо не успел осознать, что произошло.       Он резко подался в сторону. Второй топор рассёк воздух в том месте, где ещё мгновение назад была его голова. Лезвие ударилось в пол, оставив щепу и дрожь в пальцах.       Они с Дун Мэй одновременно подняли глаза к проёму. Там показался силуэт, тяжёлый, широкий, в заляпанной мясом и солью фартучной куртке, которая липла к его телу, как старая кожа, от которой он, казалось, не мог — или не хотел — избавиться.       Яо Цежоу.       Он стоял, наклонившись чуть вперёд, голова его дёргалась то вправо, то влево, как у зверя, вынюхивающего запах добычи, в руках он сжимал что-то длинное и ржавое, что было похоже то ли на разделочный крюк, то ли на изуродованную саблю, а в глазах, тускло-жёлтых, с кровяной каймой, не было уже ни мысли, ни сомнения. Только раздражение, звериное и тупое, как у мясника, которому снова подкинули грязную, ненужную тушу.       — Вы, ублюдки… — процедил он, сплёвывая себе под ноги. — Надо было сразу вас сюда вести, в самый первый день… Блять, эти кретины только подкинули мне работы!       Он откинул голову назад. Челюсть дёрнулась, и с кончиков пальцев вдруг выдвинулись когти. Его жилистые руки превратились в лапы с плотной чешуёй и зазубренными краями, будто сделанные не для боя, а для медленного, мучительного разделывания живого тела.       Он бросился вперёд. Рывок был быстрым, почти неуловимым: тяжёлая туша рванула сквозь комнату с нечеловеческой скоростью, и если бы Дун Мэй не упала на пол в тот самый миг, прижавшись грудью к полу, а Бинмо не шагнул назад и в сторону, позволив чужому удару разнести в щепы деревянный косяк, они оба бы остались там же. На месте. Раздавленные, как жуки под каблуком.       Когти Яо Цежоу пронеслись мимо, вонзились в стену, оставив глубокие борозды, словно режущий плуг. Разлетелись по сторонам щепки. Выдохнув с яростным рыком, он развернулся, захватив Дун Мэй краем плеча и швырнув её к трупу У Нянь.       Лю Бинмо прыгнул, навалившись дракону на спину. Он крепко обхватил его за шею, но тот дёрнулся с такой силой, будто его душил не человек, а муха, которую достаточно встряхнуть — генерал ударился о стену, затылком, мир качнулся, но в следующую секунду он уже стоял и шёл снова в бой. Стало пробиваться осознание, что, если он не поторопится, то может потерять ещё одну свою ученицу.       Этого нельзя было допустить.       Цежоу издал странный, гортанный, рвущийся звук, и кожа на его груди вздулась, потрескалась, покрылась чешуёй. Он уже начал меняться: грудная клетка вытягивалась, ключицы расползались в стороны, а рёбра выгибались наружу, будто собираясь лопнуть. Это должно было быть концом. Лю Бинмо, и Дун Мэй знали это. Если бы Яо Цежоу завершил превращение, приняв свой истинный облик, куда сильнее и больше, чем человеческий, то справиться с ним вдвоём было бы невозможно. Сейчас, в таком состоянии, им было не устоять.       И тогда Лю Бинмо, схватив первый попавшийся топор — тот самый, который чуть не рассёк ему череп, — не думая, не рассчитывая, швырнул его с размаха в дракона…       Раздался хруст дерева. У орудия треснула ручка.       Топор врезался Яо Цежоу в лоб, промеж глаз, почти без звука. В тот самый момент, когда шло обращение. Плоть лопнула с влажным хрустом, как подгнившая тыква, и мужчина пошатнулся. Сделал шаг. Другой. Застыл. Лапы его дёрнулись, конечности затряслись, а потом… безвольно повисли. Трансформация остановилась. Тем не менее, он ещё продолжал дышать. Звериные глаза бегали по комнате, выискивая спасение. И Дун Мэй, соскочив с места, молча подошла к развалившейся туше, и, глядя ему прямо в лицо, встала на рукоять топора ступнёй. Она навалилась на неё всей тяжестью своего тела, с диким, хрупким усилием.       Раздался последний влажный хруст. Плоть разошлась глубже, щелкнул расколотый череп, с паром брызнула наружу кровь. Глаза Яо Цежоу закатились вверх. Больше его грудь не вздымалась.       Комната снова стала тихой.       Глаза Дун Мэй и Лю Бинмо встретились. Тусклые, без фокуса, наполненные таким осознанием, которое невозможно было выразить словами: ни страха, ни облегчения, ни боли, только глухая, изнурённая пустота, в которой тонуло всё. Всё, что было до этого, и всё, что должно было быть потом.       Так прошёл не один миг. И всё же — никто не проронил ни слова…

‿︵‿︵୨˚୧ ☽ °❀° ☾ ୨˚୧‿︵‿︵

      Прошло немного времени. Или, возможно, целая вечность. Воздух вокруг густел, казался тягучим, как простуженное дыхание подвалов, и в нём было всё: и запах крови, и солёная гарь, и странная, неуместная сладость мёртвого мяса.       Дун Мэй сидела на холодном полу, прислонившись спиной к стене, будто позвоночник её теперь нуждался в опоре сильнее, чем когда-либо. На коленях у неё покоилась голова У Нянь, безжизненная, восковая, с тенями под глазами, уже начавшими синеть, и тонкими трещинами в уголках губ, словно вся её плоть вот-вот рассыплется от прикосновения. Дун Мэй смотрела на лицо подруги. Без истерики. Без рыданий. В её взгляде не было ни отчаяния, ни гнева. Только какая-то бережная, почти материнская тишина.       Лю Бинмо стоял чуть в стороне, опершись о стену. Он вспомнил, как всего пару месяцев назад они сидели за длинным, шумным столом, вместе ели, шутили, готовились к тренировкам. Дун Мэй однажды едва не облила его горячим, когда спорила о тактике. А У Нянь… Она просто смеялась, заливаясь так звонко, как будто ничто в этом мире не могло её сломать. Лю Бинмо тогда подумал, что с ними ничего не случится. Они сильны. Они — его тигрицы.       А теперь он стоял над трупом одной и смотрел на другую, изуродованную, высушенную, будто выжатую изнутри.       Он старался не смотреть на окровавленный топор, всё ещё торчащий из тела мясника, лежащего напротив. Нелепая грудка жил, мяса и плоти, покрытая шрамами. Человек ли он был или дракон — уже не имело значения. Осталась только грязь. И кровь этой грязи уже успела впитаться в трещины на полу. Растеклась по ним багровыми нитями и стала сохнуть, но ни генерал, ни Дун Мэй, уже не обращали на то внимания.       Генерал провёл ладонью по лицу. Он видел, как у его ученицы дрожит подбородок. Не от слёз — те давно высохли, ещё раньше, чем кровь под ногтями, — а от усталости, застывшей где-то в спине. В плечах. В каждой жилке, в каждом суставе, будто само её тело забыло, как расслабляться.       Она едва дышала, поверхностно, рывками, как будто каждый вдох был занозой в груди.       И он сам, ощущая, как сердце сжимается не от ужаса, а от ледяной тяжести, будто с каждой каплей пота вытекало что-то человеческое, смотрел на неё, не зная — она ли перед ним или просто оболочка, тень павшего зверя, выжившая лишь из упрямства.       Они оба были целы. Живы. Но что это «живы» сейчас значило? Ни-че-го.       — …Как давно? — голос Лю Бинмо прозвучал глухо.       — Со дня прибытия, — ответила Дун Мэй. Ровно, без эмоций.       Лю Бинмо скосил на неё взгляд, и в этом взгляде не было жалости. Только немой, глухой ужас от того, сколько она вынесла. Её губы чуть дрожали, но в глазах не было слёз. Только тяжесть. Такая, что голова её, казалось, вот-вот свалится на грудь от усталости.       Он заметил, как дёрнулось её плечо.       Дун Мэй смотрела прямо на У Нянь. Не моргая и не отвлекаясь. С той безысходной сосредоточенностью, которая возникает только когда в мире, созданном двоими, остаётся лишь один человек. Она будто хотела дотронуться до лица подруги привычным, почти забытым движением, которое больше не принадлежало её телу. Как делала это когда-то прежде, в далёкой, почти выцветшей жизни, где у неё ещё были руки, где были жесты, где прикосновение значило больше, чем тысяча слов, а грудь У Нянь ещё умела вздыматься и дрожать от звонкого хохота. И в этом неосуществлённом порыве тлела такая жгучая нежность, такая беззвучная тоска, что у Лю Бинмо сжалось горло.       Он не торопил её, но в обстановке, где каждая секунда шла в ущерб, она понимала: словам некогда таять, как лёд середины весны.       — Мы приплыли… по приказу генерала Вань Яна. Как только смогли. Вышли на нужный путь, пошли за вами… Видели следы. Мы почти догнали.       Лю Бинмо смотрел на неё с тревожной сосредоточенностью, с которой обычно всматривался в поле боя. Только вот теперь оно было прямо перед ним: в её лице, в изломанном голосе, в сплошной полосе шрамов, оставленных кандалами, пересекавших запястья и шею.       — Они напали на вас, — произнёс он с трудом. Не спрашивал, просто констатировал.       — Не сразу, — её губы дрогнули. — Сначала они старались быть дружелюбными, улыбались, предлагали помощь… Но мы не были одни.       Лю Бинмо медленно поднял бровь. Его взгляд стал напряжённее, когда он понял, к чему она клонила.       — Хочешь сказать…       — Драконы тоже приплыли с нами, — ответила она, почти шёпотом. — Те, что тренировались с нами. Не все… но многие. Они помнили присягу, плыли с нами, хотели защищать. А когда увидели этих… ублюдков, твою мать, они сразу напряглись — ощутили чужую вонь, и тогда началась битва. Долгая. Очень страшная.       Лю Бинмо тоже перестал моргать. Его дыхание застыло, словно лёгкие больше не желали принимать воздух.       — Где… они сейчас? — с трудом спросил он, уже зная ответ.       — Съели.       Слово упало, как камень в воду, не оставив ни брызг, ни круга. Только тяжёлую, гулкую пустоту.       Лю Бинмо с трудом подавил рвотный спазм, но вкус желчи, кислый, едкий, всё равно подступил к нёбу.       — Они растерзали их прямо на наших глазах, — продолжила Дун Мэй, когда вязь воспоминаний вернула её в тот ненавистный день. — Разрывали клыками, когтями, орали, как свихнувшиеся. Рвали плоть, отгрызали головы… ели. Даже костей не оставляли...       Она замолчала. Её голос всё это время был ровным, но на последнем слове вдруг надломился, и она выдохнула с сухим смешком. Лю Бинмо не смог ответить сразу. Он пытался найти в себе слова, но даже мысли не складывались. Осознание происходящего, медленно, капля за каплей, пропитывало каждую клетку его тела. Как чернила, впитывающиеся в белую ткань.       — Всё это время… — прошептал он. — Вы были здесь…       Сожалея, что ему нечего закурить, он медленно сполз по стене вниз.       Хуан И ошибался. Они не пропадали без вести. Они были совсем рядом… Просто Лю Бинмо даже не заметил, что не смог их уберечь.       — Генерал, вы знаете… — призналась она тихо. — Я не последняя. Сегодня утром… когда этот ублюдок отвлёкся, восьмерым удалось сбежать. Представляете? Восьми из нас. Почти всем, кто ещё был жив. Только мы с У Нянь задержались.       Лю Бинмо молча кивнул. Ответ был ясен, но его всё равно пришлось произнести:       — Чтобы убить его?       — Мгм.       Где-то в углу тикала капля с подвешенного к потолку мяса. Одна за другой, будто отсчитывая отведённое им время.       — В ту ночь… — начал он, вспоминая недавние события, — к нам в окно ведь залезла одна из вас?       Дун Мэй чуть опустила взгляд, но кивнула.       — У Нянь. Она первая смогла вырваться. Почти чудом. Но она не хотела нападать на вас. Только вырезать семью, что должна была там находиться. Ночью она перебила почти четыре дома, чтобы облегчить нашу цель. Одна. Представляете? Ваш дом должен был быть последним, как раз перед рассветом.       — И… что потом?       — Она бы вернулась. Убила бы этого ублюдка. Развязала бы нас. Мы бы, наконец, освободились, — Дун Мэй смотрела перед собой, на спокойное девичье лицо, на котором уже начала запекаться тонкая кровавая корка. Она тихо выдохнула. Быть может, признала собственное бессилие. — Всё пошло немного не по плану, но мы всё равно выбрались.       Последнее слово прозвучало почти по-детски. Так, как говорили не о бойце, а о старшей подруге, которую когда-то теми же словами хвалили за верно нанесённый удар. Третий Генерал молчал. Смотрел на неё, не в силах подобрать слов, что могли бы принести утешение. Сердце его забилось тускло, глухо, как под плотной ватой, а язык прилип к нёбу, отказываясь шевелиться.       Тишина между ними не длилась долго, но в этой тишине можно было утонуть.       — Простите, что напали снова, — произнесла она вдруг, почти спокойно, после недолгой заминки. — Мы ждали, когда вернётся этот ублюдок. Хотели закончить начатое. А потом бы вернулись к остальным.       — Но пришёл я, — медленно договорил за неё Лю Бинмо.       Дун Мэй кивнула.       — И вы решили проверить, не ловушка ли это. А потом, разобравшись во всём, ушли бы…       — Не сразу, — перебила она. В голосе не было злости, только затянувшаяся усталость. Она сжала губы, крепко, так, будто сама сдерживала себя от чего-то. Быть может, от крика. Взяв себя в руки, продолжила. — Как бы мы смогли уйти просто так? Они каждый день убивали нас по одной. Иногда по две. Иногда — по три… Эти чокнутые фанатики измучили нас слишком сильно. Особенно он… — измученная девушка кивнула на мёртвого Яо Цежоу, который лежал, словно выброшенное мясо, у стены. — Он выбирал любую, живую, и резал, как скот. Снимал кожу прямо перед нами. Медленно. Чтобы мы смотрели. Разделывал. Развешивал. Всё — как с тушами. Ничего человеческого.       Слова её становились суше, будто она читала чужую историю, которую давно выучила наизусть.       — Для потехи выбирал, какую хотел, и отрубал ей что-то. Пальцы, уши, ступни… Если кто-то терял сознание — будил. Лил на лицо воду, тряс, шептал что-то мерзкое. И снова начинал. Потом… — она сглотнула, глаза остались всё такими же сухими, но губы дрогнули, — потом он отрубал груди. И… засовывал их им в рот. Пока они были ещё живы. Пока давились… захлёбывались кровью…       Последние слова она выдавила почти шёпотом, с каким-то болезненным, бессознательным акцентом, словно повторяла то, что уже говорила кому-то много раз. Или, быть может, не кому-то. Быть может, самой себе.       — Смеялся, блядь… — добавила она, хрипло. — Он смеялся. Всегда. Как будто это просто весёлое занятие. Как будто мы просто куклы, которых можно разорвать, сшить заново, и снова порвать. А ещё… ещё…       Она не смогла продолжать. Дыхание сбилось, как у загнанного зверя. Плечи дрожали. Она резко сжала колени, вжала голову в плечи и согнулась пополам, будто пытаясь не рассыпаться.       Лю Бинмо ничего не сказал. Просто тихо, без предупреждения, притянул её к себе, обнял так, как мог обнять только человек. Обнял — не как генерал, не как старший, а просто как человек. Тот, который услышал слишком много. Тот, кто жалел, не меньше, чем она, о каждой, прошёл через этот кошмар.       — Не продолжай, — сказал он еле слышно. — Не продолжай… Всё. Тише.       Дун Мэй послушалась. Она так и не закончила. Просто посмотрела на Лю Бинмо, спокойно, даже мягко, и будто смахнув излишки из прошлого, перешла к самому важному:       — Мы договорились. Обещали друг другу: как только выберемся — каждый из них заплатит. Все до одного. Без пощады. Без сожалений.       Она произнесла это тихо, но слова всё равно разлетелись по комнате эхом.       — Я очень рада, что вы всё-таки нашли нас, генерал.       — Не говори глупостей, — резко отозвался Лю Бинмо, прижав её ближе. Голос его был низким, с хрипотцой, но без всякой злости. — О какой радости ты говоришь? Это — кошмар во плоти.       Но Дун Мэй всё равно покачала головой.       — Я правда рада. Ваше появление — самое лучшее, что со мной происходило с тех пор, как мы оказались на этой проклятой земле.       Генерал замолчал. Не потому что не верил, а потому что не мог вынести этого. Эти слова пронзили его так, как не пронзал даже чужой клинок. Они не звучали как благодарность. Не были пафосными. И оттого — невыносимо настоящими. Он сидел, глядя на неё, а внутри что-то тихо трескалось. Без звука, без огня, без вспышек. Осколок за осколком. Как если бы сосуд, веками державший яд, вдруг резко переполнился. То, что томилось в нём на медленном огне всё это время — гнев, вина, беспомощность, ярость, жалость к ним, жалость к себе, ненависть ко всему, что сделало это возможным, — всё нашло выход.       В его глазах больше не осталось ни страха, ни сомнения, ни осторожности. Исчезла привычная хмурость. Исчезло тяжёлое равнодушие старого солдата. В них осталась лишь пустота… И холод. Такой, от которого у живых людей деревенеют пальцы и синеют губы.       Исчез тот, кем он был. Исчез и воин, воспитанный другими. Остался лишь он. Безмолвная ярость, ходящая на двух ногах. Последняя воля, ставшая плотью. Обнажённая до кости сущность, не знающая пощады. Те, кто хоть раз видел, как он поднимал оружие, проходя сквозь мрак и смерть, вспоминали его не как человека, не как генерала, а как явление. Имя его не называли, а шептали, словно молитву, словно приговор, будто боялись, что оно окликнет их в ночи.       Он чувствовал, как в его груди медленно, но неотвратимо закипает мрак. Не слепая ярость, не пылающий гнев, а чёрная, густая решимость, тяжёлая, как цепи на теле пленных. Он вспоминал то, что дал себе слово исправить.       Два года, ещё им не пережитые, но уже ставшие тёмным прошлым.       После того, как истина открылась его взору, как мир бросил его в темноту и вытащил обратно, он пообещал себе: больше никогда. Ни людей, ни драконов. Он слишком хорошо знал цену крови, слишком долго слышал стоны умирающих во сне. Он хотел искупить это. Хотел исправить…       Но не здесь.       Не в этом месте.       Эта деревня давно не принадлежала миру живых. Здесь не было ни братьев, ни врагов, ни людей, ни даже чудовищ в привычном их смысле. Только уродливые отродья в масках из кожи. Только твари, отравляющие поднебесную. Их дыхание воняло ложью, их когти — воровали жизни.       Здесь его клятва была пылью. Здесь она рассыпалась, как засохшая кровь на клинке.       Он перебьёт их. Всех до единого.       И это будет не месть, не расплата.       Это будет чистка.       Одолжение.       То, что давно стоило сделать…       Его мысли вмиг прервались. Снаружи донёсся первый крик. Высокий, резкий, не человеческий и не звериный. Дун Мэй вздрогнула, будто её ударило молнией, и тут же подняла голову к затянутому окну. Она словно вернулась в тело после долгого забвения.       — Началось, — прошептала она, но в этом шёпоте звучала ясная готовность.       Лю Бинмо молча поднялся с пола, схватил топор и крепко сжал его рукоять. Раздался тихий треск. Лезвие блеснуло в мутном свете, застыв как язык смерти. Он бросил короткий взгляд на неё и резко хрипло заговорил:       — Спрячься. Если они найдут тебя…       — Не могу, — перебила она. Осторожно, с трепетом, переложила голову У Нянь на пол, как старшая сестра кладёт спать младшую, следя, чтобы та не стукнулась, чтобы не было больно. Затем выпрямилась, насколько позволяли остатки сил. — Я не могу выполнить этот приказ, генерал. Я должна быть там.       Он смотрел на неё, и с каждой секундой в его взгляде сгущалась тьма. Не ярость — беспомощное, глухое бешенство. Он хотел закричать, хотел остановить её, не дать пойти на смерть. Но не знал, имел ли теперь право.       — Нельзя, — выдохнул он, борясь с тьмой, сгустившейся внутри. — У тебя не хватит сил, чтобы…       — Простите, если вас страшит моя смерть, — парировала Дун Мэй, спокойно, глядя прямо ему в лицо. — Но меня она уже не страшит. Я вырву им глотки. Зубами. Каждому, кого встречу. Как я уже сказала, мы дали друг другу обещание… — её голос стал чуть ниже, тяжелее, вырываясь из самого центра груди.       Она слегка пошатнулась, но не упала. Голос её с каждым словом становился ниже, глуше, будто поднимался из самой глубины — не из горла, не из сердца, а из темноты, в которой она провела все эти месяцы. А в глазах не было ни слёз, ни боли, ни надежды. Лишь тусклый отблеск того, что когда-то было человеческим.       Лю Бинмо смотрел. Молчал, но понимал. Перед ним стояло не то, что можно защитить. Перед ним стояла воля, доведённая до предела. Сломанная, но не разрушенная. Полуживая, обугленная изнутри, но всё ещё способная рвать. Жаждать крови. Всё ещё не отпустившая жизни, за которые требовалось отомстить. Та, что когда-то носила имя Дун Мэй, теперь тоже была чем-то иным.       Чем-то пугающе близким ему самому.       — Никто не уйдёт отсюда, пока вся деревня не передохнет, — заявила она.       Едва пошевелив губами, с холодными, лишёнными тепла глазами, она поделилась своим последним, самым сокровенным желанием.       И Лю Бинмо не стал возражать.       «Никто не уйдёт отсюда, пока вся деревня не передохнет.»