Исправление генерала

      Остаток дня прошёл в затяжной, почти вязкой суете. Оба генерала провели полдня, перебирая травы, таская воду, чиня изгороди — выполняя мелкие поручения, которые попадались под руку. Ничего особенно тяжёлого, но и ничего бессмысленного. Всё — словно бы на пользу, в заботе о доме, о хозяйстве, о других. На самом же деле пара человеческих глаз незаметно выискивала среди деревьев и кустов сбежавшего мальчишку. Хотя он решил вдруг исчезнуть, Лю Бинмо был уверен, что новая встреча произойдёт совсем скоро.       Милинь вернётся. Нужно только подождать.       — Какое-то странное гостеприимство, — пробурчал Вань Ян, когда вновь оказался за столом, на том же месте, что и прошлым вечером. Сулил начаться новый пир.       Третий Генерал не спешил садиться следом. Вместо этого он окинул взглядом толпу, что медленно занимала места. Хотя он не мог сказать наверняка, но всё же казалось, что каждый оказался на том же месте, где ел в прошлый раз. Расстановка совсем не изменилась, будто у каждого здесь было своё собственное, отведённое ему место. Продолжая об этом думать, он перевёл взгляд на тех драконов, что собирались присесть у самого края. Могло ли такое быть, что здесь существовала странная, негласная иерархия, и они были в самом низу?       Эта идея не родилась в голове из неоткуда. Нет. В течение дня Лю Бинмо наблюдал маленькие подтверждения своей теории.       Жители, по крайней мере на первый взгляд, были приветливы. Кто-то приносил угощение, кто-то кивал с одобрением, кто-то даже заговаривал — расспрашивал, откуда пришли, какова дорога, какие нынче вести из внешнего мира. Они были выше. Но были и те, кому на людей запрещалось даже смотреть. Такие, заметив гостей, стремились поскорее уйти. Они же сидели теперь вдалеке, сжимая в руках тонкие палочки.       К тому же… несмотря на заверение о межвидовых союзах, Лю Бинмо так и не заметил в деревне ни одного дракона ни с юга, ни с запада, ни с востока. Даже северных драконов из других городов здесь, в общем-то, не было. Только маленькая, знающая друг друга наизусть, община.       «Ничего хорошего ждать не стоит», — решил он про себя. Он чувствовал взгляды. Те, что задерживались чуть дольше обычного. Те, что скользили по их спинам, когда они уже поворачивались. Те, что несли в себе не простое любопытство, а затаённую оценку… чего бы то ни было. Хотя, пожалуй, самое тревожное было даже не в этом, но Лю Бинмо всё никак не мог понять, что именно его так беспокоит. Запретные заклинания? Присутствие тёмной ци? Нечто важное, что от них это тщательно скрывают?       Возможно, всё сразу. И, возможно, слова Е Цянвэй. Встретившись с ней около полудня, Третий Генерал невзначай спросил её о писаниях. О книгах, о свитках и о письменах — о любой литературе, которая могла бы здесь быть. Но та, спрятав взгляд, лишь неловко сообщила, что ни свитков, ни писаний у них нет. Лишь пара книг, пылящихся в доме её отца, так никому и ненужных, ведь многие в деревне не умеют даже читать.       Лю Бинмо не поверил ей, но виду не подал.       — Смотрят на нас, будто мы обезьяны какие-то, — тихо пробормотал Вань Ян, когда Лю Бинмо всё-таки присел рядом. От голоса товарища стало спокойнее.       В воздухе запахло дымом, душистыми специями, кисло-сладким вином из корней и мёда. Зазвучала простая музыка. Зажёгся тусклый свет фонарей, хотя было ещё светло, и две юные нюйлун, размашисто виляя хвостами, присели на свои места рядом с двумя людьми. Единственная разница была в том, что одна из них тут же обвилась вокруг руки Четвёртого Генерала, как сделала это вчера, а вторая, лишь тихо фыркнув, отвернула голову. Она держалась от Лю Бинмо на расстоянии.       Именно в этот момент, когда все уже начали устраиваться, появилась Е Цянвэй. Она шла легко, почти скользя по земле, но лицо — Лю Бинмо успел его заметить — было бледным и крайне испуганным. За ней, в сопровождении двух молчаливых юношей, двигался старейшина. На его лице тоже не было радости. Наоборот, он выглядел… сердитым. Нет. Разъярённым. Лицо старого дракона было так напряжено, будто он собирался кого-то убить. Оставалось лишь предполагать, кто мог довести его до такого состояния.       Тогда пара острых ушей дёрнулась. Миг — и лицо старейшины изменилось. Он заметил, что за ним наблюдают, и быстро притворился спокойным, с усердием держа улыбку. То же самое он потребовал от своей дочери, потому что её лицо тоже приобрело привычно дружелюбный вид.       Как будто размягчилось. Как будто весь предыдущий страх был иллюзией. Продолжая держать лицо, она вдруг посмотрела на Третьего Генерала, и в её глазах промелькнуло нечто, похожее на осознание.       На мгновение стало холодно. В спине Лю Бинмо что-то стянулось. Игнорируя её взгляды, генерал уткнулся в свою тарелку, так ничего в неё не положив. Хотя голод уже давал о себе знать, он отказывался ему потакать. Вань Ян действовал наоборот: положил себе куда больше еды, чем в прошлый раз, словно раскрепостился. Быть может, голод так давал о себе знать, но теперь местная кухня не казалась такой уж отталкивающей.       — Мясо в этот раз вкуснее, — сказал Вань Ян, пережёвывая сочный кусок. Внутри всё ещё томилось странное отторжение, но генерал пересилил его куда проще, чем вчера. Рядом с ним Яо Цзобянь удобнее подмяла под себя пятки и наклонила голову к чужому плечу.       — Господин Яо Цежоу сам выбирал! Самую молодую из тех тварей, специально для наших дорогих гостей.       Она говорила мягко, с тягучим удовольствием, будто обсуждала не блюдо, а нечто гораздо более интимное. Вань Ян только хмыкнул и продолжил есть. Он не замечал, как рука Яо Цзобянь то и дело скользит по краю его рукава, будто случайно, ненароком.       — А это что? — он ткнул палочками в круглое, румяное, будто из теста, но странно пахнущее блюдо. — Похоже на… что-то изнутри?       — Это мозг. Из той же твари, — сказала Яо Цзобянь с тем же довольством. — Только слегка томлёный, с пряностями. Лучше есть горячим.       Вань Ян замер на миг, но всё же взял кусок и съел, будто бы назло самому себе. Лю Бинмо заметил, как тот с трудом сдерживает гримасу, прежде чем потянуться к чаше. Отпив, заметил:       — Вино тоже не такое, как вчера. Лёгкое. Медовое.       — Да, да. Его настаивали не на ягодах, а на цветах. Специально под окончание праздника, чтобы кровь играла веселее!       «Чтобы разум затуманился быстрее», — подумал Лю Бинмо, наблюдая за их беседой, но вслух ничего не сказал.       Он снова оглянулся.       Старейшина разговаривал с несколькими мужчинами у дальнего края площади. Лица у них были неподвижны, но Лю Бинмо заметил, как напряглись их плечи. Один сжал кулак. Другой что-то тихо кивнул. Потом все трое резко повернулись и направились к краю деревни, в сторону леса. Ни взгляда, ни прощания — только точные, уверенные шаги.       Он не знал, что это значило, но тело уже напряглось.       «Что-то случилось», — мелькнула тревожная мысль.       И в тот же миг, словно откликнувшись на тревогу, за одним из деревьев, что росли чуть поодаль от площади, мелькнула тонкая тень.       Милинь.       Он был бледен, словно вода, и, обрадовавшись, что его заметили, быстро сделал короткий жест — «иди за мной». Этого хватило, чтобы Третий Генерал поднялся с места.       — Мне нужно отойти, — снова бросил он, стараясь говорить ровно. Тут же его потянули за рукав.       — Снова? Куда это? — в голосе подошедшей Е Цянвэй прозвучало больше раздражения, чем удивления. Она только-только собиралась сесть за стол и поболтать. В её прищуре Лю Бинмо заметил подозрение. Он не успел подумать. Слова вылетели быстрее, чем следовало:       — Когда мы шли обратно с господином Яо Цежоу, он попросил у меня помощи. Велел прийти к нему вечером.       В этот момент даже Вань Ян, до этого выглядевший вялым от еды, резко выпрямился. Челюсть его чуть приоткрылась, и он уставился на Лю Бинмо. Ложь была дерзкой, а кидать её вот так в лицо — всё равно что привязать себя к камню и прыгнуть в воду, проверяя, насколько глубоко её дно.       А Е Цянвэй… замерла. Будто слова Бинмо не сразу донеслись до её ушей. В звериных глазах появился прищур, и они остекленели. Нюйлун считала что-то в уме. И вдруг, когда пришло понимание, весь её облик изменился. Резко, почти неестественно. Напряжение исчезло, как по мановению руки, и на губах расцвела по-доброму широкая улыбка. В словах гостя она не уловила никакого обмана.       — Ох, хорошо! Тогда не торопитесь! Господин Яо, наверное, скучает по беседе. Он редко говорит с другими, кроме старейшины. Вы, должно быть, ему очень приглянулись!       Сделав вежливый поклон, она присела за стол. Ни попыток проверить, ни беспокойства в голосе, ни намёка на то, чтобы навязаться следом. Нет. Нюйлун лишь проводила Третьего Генерала долгой, странной улыбкой, и увлеклась беседой с другими.       Лю Бинмо не стал выяснять причины. Не задерживаясь, он быстро пошёл прочь, чувствуя, как напряжение в груди растёт с каждым шагом.       Позади, за столом, Вань Ян тихо выдохнул, глядя в пустую чашу. Он не знал наверняка, куда именно пошёл Лю Бинмо, но уже понял — тот собирался делать что-то опасное. Как всегда. Ничего удивительного. Смирившись с тем, что скоро вновь придётся влипнуть в неприятности, Четвёртый генерал громко заговорил с Яо Цзобянь о маринадах, специях и кухне родной империи. Нужно было выиграть как можно больше времени…       Почти бегом Лю Бинмо добрался до той самой поляны. Сухая трава под ногами шуршала приглушённо, пока не исчезла вовсе, а воздух вновь стал затхлым, тяжелым, намекая, что он уже близко. Генерал резко остановился, когда увидел, что Милинь уже был там. Мальчик выглядел иначе в этот раз. Не так, как утром. Его дыхание было рваным, плечи дрожали, а глаза были распахнуты, как два широких озера. Вся его одежда, и без того похожая на тряпки, стала ещё грязнее, а одна штанина порвалась почти надвое. На локте появилась ссадина. В волосах запутались сухие листья. Он выглядел так, будто только-только сбежал от страшного зверя.       Две маленькие руки, на которых от чего-то — быть может, от страха — проступили маленькие коготки, крепко сжимали неизвестный свиток.       — Куда ты тогда пропал? — тут же спросил Лю Бинмо, подступив ближе. — Ты ничего не объяснил.       Милинь только смотрел на него снизу вверх. Медленно, будто преодолевая внутренний страх, он протянул свиток вперёд. Его маленькие пальцы дрожали. Лю Бинмо, хмуря брови, осторожно взял его себе.       В ту же секунду почувствовал, как в голову ударила резкая, колючая боль.       Не та, что проходит через миг, нет. Эта прорастала изнутри, стучала за глазами и пульсировала в висках. Эта боль была ему знакома, и ощущалась внутри, чуть ниже живота, склизкой липкой слякотью. Словно пришлось залпом выпить ведро густой смолы.       Третий Генерал зажмурился. Стиснул зубы.       — Ты… — прохрипел он. — Где ты это взял?       Милинь промолчал. Лицо его стало смущённым, почти виноватым, а пара впалых глаз опустилась к земле. Но молчание его было не пустым. Оно было тяжёлым. Таким, которое само по себе говорило слишком многое. Лю Бинмо, тяжело дыша, опустился на одно колено, отчасти от боли, отчасти чтобы оказаться ближе к мальчику.       — У меня мало времени, — проговорил он медленно. — Я ничего не успею, если ты не…       Договорить, однако, не вышло.       Милинь рванул вперёд. Маленькие, грязные пальцы потянулись к рукам человека, и с неожиданной решимостью мальчик сам распахнул свиток, прямо в чужих ладонях. Теперь казалось, что это он тут заявлял о нехватке времени, и Лю Бинмо, сжав пальцами хрупкие бумажные края, почувствовал, как что-то холодное легло на грудь. Он опустил взгляд и увидел письмена. Иероглифы на тонкой, потемневшей от времени бумаге были выведены тщательно, сдержанно, с той концентрацией, которую рождает знание. Он уже видел такие иероглифы когда-то. В книгах, к которым не следовало прикасаться, или в записях, что не полагалось изучать.       Иногда даже в письмах, которые после прочтения полагалось сжигать.       Он вспоминал, как тайком копался в старых свитках, в пыльных анналах, когда был настолько юным, что ещё не мог читать без присмотра. Как спрятанные тексты шептали ему о чём-то далёком и чистом, а он с упоением пытался расшифровывать эти формы, пока со всех сторон не раздавались одни и те же обвинения: «Постыдно! Это язык побеждённых! Культура рабов!»       Но слова, как ни запрещай, впиваются глубже запретов. Особенно, когда эти слова — сами по себе запрет. В этом свитке, в этих струнных, острых, перекрученных линиях, чувствовалась тьма, к которой он ещё не прикасался. Это был первый раз, когда Третий Генерал держал в руках нечто подобное. Это была не та энергия, к которой он привык. Даже близко не та.       Это было другое.       Гораздо глубже. Древнее. Опаснее.       Знакомый символ мелькнул в верхней части свитка. Тот самый, что Милинь начертил утром на земле. Только сейчас удалось разобрать, что это магическая печать. Линии знака были остры, как лезвия. Круг, в который они вплетались, был неровным, будто его чертили дрожащей рукой — но чем дольше он на него смотрел, тем больше казалось, что дрожь эта намеренная, ритуальная, как пульс. Знак будто дышал. Будто наблюдал за тем, кто на него смотрит. Даже в самых запретных из свитков Лю Бинмо не видел ничего подобного. Эту часть своей истории империя Лун будто бы сама старалась стереть.       К счастью или нет, ничего не вышло. Третий Генерал уже был связан с силой, которая не желала быть потревоженной. Новое знание лишь сильнее вплело его в этот тёмный кокон.       Милинь мягко, но настойчиво подтолкнул его руку к черепу. К тому самому, что лежал подле разрытой земли. Лю Бинмо непроизвольно дёрнулся, но мальчик продолжал смотреть на него твёрдо, почти умоляюще.       Генерал снова взглянул на символ. Потом — на череп. Недолго подумав, он измазал большой палец в грязи. Мягкий кончик провёл первую линию, за ней вторую, потом третью… После вспомнил, как Милинь делал это утром, и стал по памяти повторять за ним. С усердием он старался изобразить печать такой же, какой она была нарисована в свитке. Простой рисунок, как будто даже детский… но когда знак замкнулся на лбу безжизненного черепа, то под ногами чуть дрогнула земля. В воздухе что-то поменялось. Внезапно стало трудно дышать. И совсем негромко будто за сотни вёрст, но всё же слышно, донёсся еле уловимый, нечеловеческий шёпот.       Лю Бинмо вздрогнул. Его голова снова заболела, но теперь уже иначе — боль была будто на грани озарения. Он понял, что активировать заклинание будет непросто. В следующий раз, когда он посмотрел на иероглифы, ему показалось, что вместо них на пергаменте были маленькие чёрные дыры, из которых, будто слякоть, текла густая тёмная кровь.       Он с усилием сглотнул. Горло пересохло.       Первая строка читалась легко, вторая — труднее, а третья… Она упрямо не поддавалась. Глаза скользили по иероглифам, как по ледяной поверхности, а в уме оставался только гул. Лю Бинмо был не уверен в её произношении, а если бы взялся подбирать наугад, то ошибка могла стоить жизни. Он мог провалиться в омут проклятия или до утра потеряться в этой непонятной, инородной речи, стоя тут, как дурак, до самого рассвета, и шепча заклинания, которых не понимает. Слова, идущие дальше становились непривычнее, многослойнее, с витиеватыми чертами, за которыми прятался иной порядок мышления, иной мир.       Когда наконец пришло понимание, что справиться самому не получится, Лю Бинмо, почти стыдясь, посмотрел на мальчика. Милинь уже наблюдал за ним, не мигая, поэтому, как только он уловил взгляд, тут же, без слов, наклонился ближе. Его губы зашевелились — беззвучно, медленно, точно показывая, как надо произносить. Словно он обучал пению птицу: терпеливо, но настойчиво. Лю Бинмо оставалось лишь повторять.       За каждым звуком угадывался смысл, интуитивный, туманный, но удивительно точный. С каждым иероглифом слова звучали проще, язык сам тянулся вперёд, шептал, запоминал, и голос генерала становился увереннее. Слова приходили сами. Напрашивались на язык. Он почти не заметил, как приблизился к концу.       Боль в голове стала невыносимой. Раздался глухой удар — будто кто-то изнутри бил по черепу изо всех сил. Однако, продолжая сопротивляться, Лю Бинмо положил руку на череп. Кожа плотно прижалась к печати.       Отдёрнуть её обратно уже не вышло.       В тот же миг язык стал ватным, будто его прикусили, а потом… онемел.       За языком последовали губы. Потом — пальцы. Руки. Ноги. Всё тело отозвалось гулкой, вязкой тяжестью. Мир вокруг замедлился, помутнел, будто спрятался в отражении морской воды. Третий Генерал не заметил, когда перестал дышать. Он почувствовал себя утопленником, который, нахлебавшись воды, уже медленно шёл ко дну. Всё ощущалось, как смерть. Медленная, древняя, тёплая. Смерть, которая не убивает сразу, но берёт за руку и ведёт — вниз, в тишину…       И тут — резь.       Что-то полоснуло по руке. Лю Бинмо вздрогнул, наружу вырвался хриплый стон. Он посмотрел вниз. На ладони стала растекаться кровь, алыми каплями окропляя грязный, подтаявший снег под ногами. Запахло морозом и железом. Понадобилось время, чтобы понять — на него никто не нападал. Он ранил себя сам. Во второй руке, как немое подтверждение, блестела испачканная сабля. Не новая, изношенная, с пятнами ржавчины и потёртой рукоятью, обмотанной старой тряпкой. Потная рука Лю Бинмо сжимала её так плотно, что ткань промокла насквозь.       Хотя… откуда оружию вообще взяться в его руке?! Почему он вдруг вздумал себя резать?!       Обескураженный произошедшим, Третий Генерал попытался осмотреться, но голова отказывалась поворачиваться. Он вдруг с ужасом понял, что не может контролировать своё тело. Глаза, не слушая его команды, продолжали упрямо рассматривать рану, будто пытались выискать в крови что-то необычное, и из-за этого не удавалось увидеть, куда подевался Милинь.       Было ясно лишь одно: рядом его уже не было.       Солнце, к тому же, давно село, уступив место полумесяцу, скромно мелькающему из-за туч. Кроме этого, земля под ногами, мгновение назад бывшая сухой и голой, вдруг оказалась усыпана жухлой травой, торчащей из грязных сугробов. Лю Бинмо стал соображать быстрее, стараясь понять, как работало это проклятое заклинание.       Снова стало больно. Однако в этот раз страдала не голова, и даже не рассечённая ладонь. Нет… Болело место под ребром. Сначала едва заметно, будто внутри натянулась тугая струна, а потом, стоило увидеть, как растёт на одежде тёмное пятно, боль вдруг стала невыносимой. Внутренности закололо тонкими иглами. Чтобы не застонать слишком громко, он прикусил порезанную ладонь. Металлический привкус на языке вызывал тошноту, но в то же время заставлял слюну выделяться активнее. С отвращением он сплюнул собственную кровь.       Поморщившись, Лю Бинмо сделал глубокий вдох… и наконец начал что-то понимать. Собственный голос показался ему непривычным, язык — слишком длинным, а ладонь… она точно была чужой.       Его уши слабо дёрнулись, улавливая вдалеке чей-то рёв. Раньше он никогда не мог ими двигать. Подождав ещё немного, генерал дождался момента, когда хозяин тела свалился на колени и тяжело задышал. Из сдавленной груди вырвался тихий смех.       Да… Всё было именно так.       Длинные когти проступили на кончиках пальцев и стали нервно царапать рукоять сабли. Глядя чужими глазами на большую, когтистую ладонь бледно-серого цвета, Лю Бинмо понял сразу две вещи.       Первая: это тело принадлежало не ему. Одежда, конечности, голос и движения — всем этим владел дракон, в тело которого он ненамеренно вселился. А вторая… Того, чью память он переживает, давно нет в живых. От этой мысли становилось не по себе. Особенно сейчас, когда каждой частицей души Лю Бинмо чувствовал ровно то же, что и незнакомый господин. Предположительно, отец Южного Генерала.       Лю Бинмо чувствовал, как бьётся его сердце, запертое в грудной клетке.       Стук был медленным, но в каждом ударе звучала печаль. Сожаления о чём-то, что произошло накануне, и, вместе с тем, жестокий укор самому себе. Внимание вернулось к ране на животе, и генерал почувствовал, как что-то странное промелькнуло внутри. Не страх, не ужас, а простое, знакомое раздражение.       Как безобразно испачкалась его любимая рубашка!..       Конечно, она была не самой удобной: кое-как сшитая из жёсткой тонкой ткани, с грубыми нитками и неровными швами, которую даже как мешок использовать было бы стыдно. Но какая разница? Он уже привык к ней. Она сидела на теле, как родная. Прощаться с ней таким вот грубым образом было неправильно.       Снова раздался рёв. Вой. Крики где-то недалеко. Внутренности сдавило от напряжения, и кровь в жилах снова зашевелилась, как потревоженная река, но господину уже не было до этого дела. Его внимание увлекло иное: вдали, в полумраке и клубах густого тумана, меж чёрных, обледеневших деревьев, показался силуэт. Среди всего безумия, творящегося вокруг, он один стал иметь значение. Холодная рука смахнула влагу с лица, нечаянно царапая когтем щёку, и генерал неуклюже привстал на коленях, потянувшись вперёд. К ней.       Женщина подбежала к нему быстрее ветра. Она тоже упала на колени и тут же кинулась навстречу. Её хватка, дрожь её тела, теплота её дыхания — всё ощущалось по-настоящему. Настолько, насколько в этом странном видении что-то могло быть настоящим. Рухнув рядом, нюйлун прижалась к его груди, впилась в его спину когтями так, что не отдерёшь и через сотню лет и громко прорычала.       Лю Бинмо даже не вздрогнул. Он бросил оружие на землю, уложил голову женщины к себе на плечо, поглаживая целой ладонью её растрепавшиеся чёрные волосы, и та охотно поддалась. Боль от ранения не утихала ни на миг, но он больше не обращал на неё внимания. То самое, уже знакомое. Оно не приходит просто так, не рождается из ниоткуда. Его познают лишь раз в жизни, когда, словно ядовитый паук, оно опутывает сердце тонкими нитями. И тот, кто почувствовал это однажды, уже никогда не спутает его с чем-то другим.       Когда навсегда теряешь что-то дорогое.       Когда понимаешь, что больше не выйдет увидеться.       Когда тоскуешь, мучаешься, но всё равно радуешься, потому что точно знаешь — для него так будет лучше.       Из женской груди стали вырываться новые всхлипы. Сначала громкие, рваные, но со временем становящиеся всё сдержаннее. Ей нужно было время, чтобы прийти в себя. Слёзы текли по её щекам как иногда лил дождь в старом саду в Чуйлю — тихо, упрямо и долго, пока из-за них рубашка Лю Бинмо не стала похожа на мокрый шёлк, на котором кто-то неосторожно размазал тушь.       Лю Бинмо продолжал поглаживать её, то по голове, то по спине. Медленно, неловко, но трепетно. Как положено гладить свою жену. Вдохнув, уловил её запах: мягкий, почти чарующий, запах сушёных трав и соли. Слёз. Груди, в которой царила та же боль, что в его собственной.       Он обхватил свою любимую так крепко, будто хотел вдавить в себя, спрятать под рёбра, ближе к сердцу.       — Он убежал? — голос стал хриплым. Его ладонь легла нюйлун на щёку, и та прильнула к ней, утирая о кожу мужа жгучие слёзы.       — Бежал со всех ног, как маленький зайчик.       — Хорошо… — облегчённый выдох сорвался с его губ. — Я уже дал им ложный след.       Нюйлун слабо кивнула, но в следующий миг на её коже появились крупные мурашки. Длинные уши прижались к голове, а трясущаяся нежная ладонь невесомо коснулась его живота, там, где одежду пропитала кровь.       — Они ранили тебя…       Шёпот, сошедший с её губ, был едва различимым. Она, казалось, сама не верила в то, что говорит. Лю Бинмо, услышав это, только посмеялся.       — Пустяки. Когда они найдут нас, он будет уже слишком далеко. Давай… иди сюда…       Тот, чьё тело он теперь занимал, оказался по-настоящему достойным мужем: глядя на страдания своей жены, он тоже разделял её муки, и потому старался, как мог, чтобы облегчить ношу на её сердце.       Она знала, что он врёт. Лю Бинмо видел это по её глазам. И всё же, она умолчала. Утерев горячие слезы, успокоилась, и легла вместе с ним на землю. Та приняла их, как принимала поздней осенью опавшие листья. Без вопросов, без упрёков. Только снег хрустел под ногами лесных духов, а ветер, завывавший в покрытых инеем ветвях, тут же затих, спохватившись.       Лю Бинмо впервые почувствовал, как шевелится его хвост. Вернее, не его, но… Это всё равно было странное чувство. Совсем не похожее на то, когда его замаскировали под северного дракона. Нет. Тот «хвост» был всего лишь картинкой, лёгкой, пустой, но не живой. Им можно было махать как флагом, но ничего не чувствовать. Этот же ощущался так, словно действительно ему принадлежал.       Если бы он только пребывал в родном теле, то наверняка бы покрылся мурашками от этого чувства.       Стоило подумать об этом, как хозяин тела и нюйлун в его объятиях, обнялись ещё теснее, руками и ногами вцепившись в тела друг друга, и напоследок переплели свои хвосты. Крепко, нерушимо, сделав их похожими на двух сцепившихся змей.       «Странное зрелище», — подумал про себя Лю Бинмо, но не смог сдержать в теле дрожи.       Это было утешением. Молчаливым, полным доверия, обещанием, что всё будет хорошо. И хотя Третий Генерал пересек Северное Море вдоль и поперёк, видел его бескрайние просторы и встречал многих драконов, он никогда не предполагал, что рождённые в этих холодных краях существа способны на такую всепоглощающую нежность.       Они молчали. Потом обнимались. Устало, почти не шевелясь. Не потому, что не знали, что сказать, а потому что любое слово казалось слишком тяжёлым. Мешало дышать, двигаться, просто быть. Молчание звенело в ушах, как натянутая тетива, но в нём не было напряжения. Только присутствие.       Усталость в их касаниях принадлежала тем, кто слишком долго бежал, слишком много терял и теперь просто надеялся, что им позволят — хотя бы на миг — не бороться.       Лю Бинмо чувствовал внутри облегчение, хотя тело лежало на грани смерти. Его дыхание стало прерывистым, но спокойным, как у путника, который наконец достиг последнего перевала. Под пальцами, всё ещё лежащими на её спине, ощущалась тонкая дрожь. От холода, от усталости, от страха, который она не позволяла себе выразить вслух.       — Что ты ему сказала? — тихо спросил Лю Бинмо, всё же решившись прервать тишину, потому что чувствовал: времени у них осталось немного. Совсем немного. Чужие крики уже не были отдалённым эхом — они были рядом, за границей леса, готовые добраться до них в любой момент.       Женщина вздрогнула от его вопроса, и её дыхание стало тяжелее, словно кто-то положил груз ей на грудь.       — Чтобы он заботился о себе. Всегда стремился к достатку и сытости, и никогда ни в чём себе не отказывал… — она сделала паузу, будто проверяя, хватит ли у неё сил продолжать. — Чтобы на первое место всегда ставил только своё благополучие.       Последние слова вырвались шёпотом, почти молитвой. Её плечи вздрагивали при каждом слове. Не от холода — он больше не был страшен. А от осознания, что мальчик, которого они отпустили, теперь был один. Где-то там, среди бурелома, голодных зверей и жестоких врагов.       Лю Бинмо почувствовал, как её тело напряглось, словно она снова переживала тот момент. Её пальцы впились в его плечи, когти слегка царапнули кожу, но он не отстранился. Вместо этого его ладонь медленно скользнула по её спине.       Нюйлун долго молчала. Прижималась без слов к его груди, будто надеясь, что сердце в ней застучит по-другому, сильнее, увереннее. Но ничего не менялось. Наконец, перестав колебаться, она почти беззвучно прошептала:       — Мне пришлось ударить его. Очень сильно. Иначе бы он не убежал.       Её голос дрогнул. Будто хрупкий сосуд, в который кто-то вдруг налил кипятка.       — Он всё поймёт, — мягко утешил её Лю Бинмо, не повышая голоса. — Не кори себя. Ты спасла ему жизнь…       Она снова вздрогнула. Прикусила губу, не давая рыданию вырваться наружу, но один всхлип всё равно прорвался, как трещина в плотине.       — Мой мальчик… — она всхлипнула, сдерживая слёзы, но они всё равно текли, горячие и солёные, оставляя на его груди мокрые дорожки. — Он так крепко вцепился в мой подол… а я отвернулась.       Каждое её слово било в грудь. Не громко, но с тяжестью, от которой нельзя было уклониться. Лю Бинмо не стал ничего говорить. Просто обнял крепче, прижав к себе так сильно, что, казалось, хотел вобрать в себя всю её боль.       Гомон всё усиливался, словно время ускорялось. Шум множился, подступал, становился настойчивым. Лязг железа. Драконий рёв. Топот ног. Всё это было уже не где-то там, в деревне, а совсем рядом, скрытое дальними деревьями на горизонте. Их запах уже чувствовался ветром. Если до них доберутся слишком быстро, то придётся несладко. Придётся вытерпеть настоящий ад. Но нюйлун в его объятиях дрожала не от этого.       Он чуть-чуть отстранил жену от себя — осторожно, бережно, будто боялся случайно раздавить цветок, выросший посреди льда. Потом провёл большим пальцем по ране на своей ладони. Кровь ещё не свернулась, алая, почти чёрная в лунном свете. Она сочилась густо, будто не желая покидать тело, но он надавил сильнее, и тёплая струйка снова побежала по коже. Густая, тёмная, почти чёрная в вечернем полумраке, она покрыла его палец тёплой пеленой.       Тёплые руки нюйлун ещё покоились на его груди, и когда он взял её за запястья, она не сопротивлялась. Просто взглянула ему в лицо. Без страха. С пониманием.       Кончиком пальца, всё ещё уверенно, несмотря на дрожь в теле, начал вырисовывать на её щеке странный знак. Слёзы затуманили зрение, превращая её лицо в размытое пятно, но он рисовал уверенно, будто делал так уже тысячу раз. Каждый изгиб, каждую линию, точно и без дрожи, хотя внутри всё кричало.       Палец оставлял на её коже липкие следы. Непонятные переплетения черт, которые казались то ли письменами, то ли заклятием, то ли последним прощальным словом, которое нельзя было произнести вслух.       Нюйлун не отводила глаз. Её дыхание стало спокойнее, веки медленно, словно с усилием, начали опускаться. Она дотронулась до его лица в ответ, прикоснувшись костяшками пальцев к его щеке, и, впервые за долгое время, улыбнулась. Не широко и не радостно — губы лишь чуть дрогнули в уголках, — но в этой улыбке было столько покоя, столько благодарности и любви, что у него перехватило дыхание.       Её веки отяжелели в следующее мгновение. Ресницы дрогнули, словно пытаясь удержать последний взгляд, но не смогли.       Она крепко уснула.       В следующее мгновение… слишком быстро, чтобы успеть передумать, рука мужчины схватилась за брошенную саблю. Лезвие, всё ещё покрытое его собственной кровью, сверкнуло в темноте и, описав короткую дугу, перерезало ей горло.       Он даже не почувствовал движения. Только лёгкое сопротивление, едва заметное. Будто резал не плоть, а плотную ткань. Потом хлынула кровь. Липкая и горячая. Она ударила ему в грудь, залила руку, заляпала снег. Воздух наполнился зловонием.       Где-то вдалеке завыла птица — громко, хрипло, с отчаянием.       Лю Бинмо положил подбородок ей на макушку. Пальцы продолжали гладить, медленно, нежно, словно убаюкивая. Леденеющее тело было тяжёлым, как свинец, но всё ещё было ему родным.       Таким навсегда и останется.       Снег, и без того грязный, теперь стал безобразен. Некогда серая поверхность теперь была бурой, изрезанной кровавыми ручейками, похожими на жилы на изуродованной коже земли. Лю Бинмо тяжело дышал, не в силах выпрямиться. Дрожащие губы шептали что-то бессвязное, детское, но даже он сам не слышал этих слов. Мир стал мутным, расплывчатым, как будто кто-то окатил глаза кипящей водой. Всё горело. Даже мороз.       С трепетом, с уважением и замиранием сердца, он уложил её тело на землю. Аккуратно, как укладывают самое дорогое. Провёл ладонью по её волосам, поправил прядь, закрывшую лицо. Смахнул каплю крови с подбородка. Переплёл её пальцы. Последний раз взглянул и оторвался, выпрямившись на коленях.       Мгновение он просто сидел, будто всё ещё надеялся, что она вдруг вздохнёт, пошевелит пальцами, скажет его имя. Но этого не случилось. Тишина сгустилась, стала вязкой, как патока. Даже гомон вдалеке не был слышен. Мир затих. Только ветер, пронизывающий и равнодушный, завывал между деревьями, и снег медленно кружился, ложась на её лицо.       Сабля дрожала в его руке. Её клинок был перепачкан, но по-прежнему остёр. Лю Бинмо взглянул на своё отражение в лезвии: чужое лицо, искажённое от рыданий; глаза, налитые кровью; губы, искусанные и распухшие, посиневшие из-за холода… Спустя миг, всё исчезло.       Третий Генерал прижал лезвие к горлу. Чуть ниже кадыка, туда, где кожа самая тонкая, а смерть — быстрая. На мгновение остановился. Не от страха. Его уже не было. Только от тишины внутри. Необычной. Спокойной.       Всё завершилось. Всё, что могло быть сделано, было сделано.       Выборов больше не оставалось.       Его пальцы не дрогнули.       Он полоснул…       Лю Бинмо резко вдохнул. Как будто вынырнул с глубины, где не хватало воздуха. В ушах гудело, пульс тарабанил в висках и пальцах, грудь сотрясалась в яростных, с трудом подчиняемых вдохах. Он дышал, как раненый зверь — резко, глухо, жадно, будто каждый вдох был украден у смерти.       Едва придя в себя, он тут же сжал руками шею, которую только что рассёк. Но всё было целым.       Никаких порезов. Никаких ранений. Никакого снега и рёва вдалеке.       Сознание металось, разрываясь между тем, что произошло, и тем, что окружало его теперь. Земля затряслась под его дрожащими руками, как будто реальность не могла определиться, твердая она или зыбкая. Или, по крайней мере, так ему показалось.       Только увидев лицо Милиня, искажённое тревогой, с испуганно расширенными зрачками, он смог взять себя в руки. Медленно, но верно паника сошла на нет. Генерал провёл рукой по лицу — оно было влажным, будто его окатили ледяной водой. Или это были слёзы? Он знал ответ, но предпочёл бы притвориться, что не знает. Часть тех чувств, что он разделял с господином из видения, ещё бурлила внутри. Он едва удерживался от того, чтобы закричать.       Когда он обернулся, то снова увидел два черепа. Те самые черепа. Их безмолвие кричало громче любого слова. Глазницы, пустые и чёрные, теперь смотрели ему прямо в душу. Напоминая, что смерть — не всегда конец страданиям. Что след от потери, от сожалений и тоски может тянуться сквозь века.       В сознании заплясали обрывки произошедшего. Не воспоминания, а его руины. Разрозненные куски. Как если бы тело помнило то, чего не было. Он видел лишь обломки их последнего дня. Последнего часа жизни. И, хотя он не знал, как они жили до этого дня, теперь помнил то, чего другим знать никогда больше не суждено.       Смерть пришла к ним тихо. От собственных рук. Почти ласково.       Земля стала им вечным ложем.       «Вот оно что…» — подумал про себя Лю Бинмо и осторожно достал конверт. Придя в себя окончательно, он медленно поднял взгляд на Милиня. Тот тоже успел немного успокоиться.       — Ты знал, что так будет?       Мальчик ответил только лёгким движением плеч.       Лю Бинмо не стал добиваться объяснений. Всё и так было очевидно. Вместо этого он, не оттягивая момента, осторожно вскрыл послание от Южного Генерала.       Бумага под пальцами была плотная, хрустящая. Он не знал, чего ждал. Порчи? Яда? Смеха сквозь строки? Тонкой мести, завёрнутой в вежливость. Но в конверте оказались лишь пачка новеньких ритуальных купюр и записка. Маленький прямоугольник бумаги, сложенный с почти трогательной аккуратностью.       Третий Генерал развернул его, и взгляд зацепился за одно-единственное слово.       «Спасибо».       Он смотрел на него долго, будто надеялся, что проявится что-то ещё. Скрытый смысл, тайный шифр, хотя бы какое-то объяснение. Но бумага молчала. Чернила давно были сухими. Тогда Лю Бинмо медленно опустил руку. Губы его дрогнули.       «Как… бесполезно», — промелькнуло у него в голове, и в груди что-то сжалось. Он поднял глаза на два черепа, лежащие отдельно от тел. В их пустых глазницах не было ни упрёка, ни прощения — только безмолвие.       Знали бы они, в какого белоглазого волка вырос их сын.       Мысль прозвучала с горькой иронией. Тонкий огонёк чиркнул в его пальцах, вспыхнул и тут же начал жадно пожирать бумагу. Деньги превращались в пепел, лёгкий и чёрный, уносимый слабым движением воздуха. За ними следом сгорела и записка.       Быть может, потому что Лю Бинмо всегда жил в достатке, не зная нужды. Быть может, потому что никогда не торговал честью, даже когда это было бы проще. Но, даже поняв мотивы Южного Генерала, он не почувствовал к нему жалости.       В его глазах Ань Сянь так и остался подлой змеёй — хладнокровной, расчетливой, готовой укусить даже того, кто протянул руку.       Аккуратно прикопав черепа вместе с пеплом, он отряхнул ладони от земли и обратил взгляд к Милиню. Мальчик стоял неподвижно, с любопытством, свойственным детям, наблюдая, что делает человек. Его тёмные глаза отражали тусклый вечерний свет. Солнце клонилось к горизонту, но ещё не успело его коснуться.       — Ты знаешь, что это тёмная магия? — голос Лю Бинмо звучал не столько строго, сколько настороженно. — Откуда ты с ней знаком? Детям опасно заниматься подобным. Так откуда у тебя такие знания?       Милинь кивнул, но промолчал. Его пальцы слегка сжали край рукава, будто он не знал, куда деть руки.       Лю Бинмо вздохнул, чувствуя, как холодный воздух обжигает лёгкие.       — Ладно. Но ты знаешь хотя бы, почему на них напали?       Милинь снова кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то неуловимое, словно он хотел ответить, но не мог подобрать слов. Мальчик пытался кое-как объяснить всё руками. Получалось... не очень понятно.       — …Ты ведь немой, да? — вдруг спросил Лю Бинмо, выбив Милиня из колеи. — С рождения или что-то случилось?       Тот удивлённо моргнул. Тело вытянулось стрункой. Его хвостик дёрнулся, будто пойманный кем-то за кончик, а затем вяло повис. Во впалых глазах отразилась непередаваемая неловкость. Он печально взглянул на генерала, и в этом взгляде было столько невысказанного, что Лю Бинмо почувствовал напряжение. Что-то было не так.       Тогда Милинь, словно преодолевая себя, сделал шаг вперёд. Его движения были неуверенными. Он боялся то ли испугать человека, то ли испугаться самому, и всё равно осмелился. Подойдя к Лю Бинмо поближе, он медленно открыл рот.       И Лю Бинмо впал в ступор. Внутри всё заледенело.       — Что…       Его голос сорвался.       Там, где должен быть язык, зияла пустота.