Исправление генерала

      «Чтобы любили тебя, угождай тем, кто рядом, сын мой. Сердца у людей и драконов — как шелк: мягкие на ощупь, но стоит потянуть неловко — и останется затяжка.»       Эти слова Лю Дэмин услышал от отца, когда ему было пять лет. Тогда он ещё не носил великое имя, не сидел за резными столами и не касался кистей, пропитанных дорогими чернилами. Тогда его звали А-Сюань. Он был простым мальчиком с большими глазами, гладкими ладонями и сладкой, чарующей взрослых улыбкой.       Отец его сказал эту истину тихо, без повеления, не как учитель, а как человек, которому довелось знать, что жизнь редко вознаграждает искренность, и А-Сюань, трепеща от желания быть послушным сыном, принял эти слова как закон.        Он был ребёнком, каким гордятся родные: покладистым, скромным, чистоплотным и удивительно внимательным к тому, что происходит вокруг. Он быстро понял: если улыбнуться вовремя, если угадать настроение старших — они будут добры.       Когда мать, усталая от домашних забот, говорила, что у неё болит голова, он приносил ей миску воды и протирал лоб влажной тканью, как видел у слуг. Когда отец приходил домой поздно, мальчик не спешил засыпать, а сидел на циновке у двери, поджав ноги, и встречал его тихим поклоном.       Он не плакал, не спорил, никогда ничего не требовал, и взрослые, глядя на него, часто повторяли, что из этого ребёнка вырастет примерный человек. О нём говорили: «В нём нет детской дерзости», — хвалили его ровно за то, что он не мешал. А он тянулся к их похвале, как росток тянется к солнцу.       Двор, где он рос, был просторный, с густыми кустами белого жасмина, цветущего под самыми окнами. Солнечный свет там падал на каменные дорожки мягкими лоскутами, и он, юный господин, любил греться под ним, рассматривая, как распускаются первые цветы. Это было красиво. Почти волшебно. Любуясь ими, можно было даже позабыть, что вскоре отец снова заберёт его с собой на утренние приёмы, в залы для совещаний, или к уставшим от поклоном чиновникам.       Уже в детстве А-Сюань умел стоять рядом. Тихо, прямо, с опущенными глазами. Он не дергал рукав отца, не задавал лишних вопросов. Только слушал, как взрослые говорят о делах, которые ещё не понимал, и учился держать лицо — ровное, спокойное, без тени раздражения или усталости.       Слуги ласково называли его «тихим цветком», а он улыбался в ответ, не зная, что в этом прозвище было больше жалости, чем восхищения.       Однако, отец гордился им. Когда родственники приходили на праздник, Лю Сяошу брал сына за плечо и весело кичился: «Посмотрите, как воспитан мой мальчик. Совсем не то, что сын старшего брата — этот шумный бес, что вечно сбивает с ног прислугу!»       И гости согласно кивали, глядя на А-Сюаня с восхищением, словно на нефритовую фигурку, выточенную до совершенства.       А Лю Сяогуй - его двоюродный брат - в самом деле был совершенно другим. Он говорил редко, вёл себя дерзко, постоянно докучал слугам, и ругался с другими детьми. Он почти никогда не смеялся. Его лицо редко оживлялось даже улыбкой. Когда так случалось, что Лю Сяогуй его отцом приезжали в Цветочный Сад, то мальчик всегда держался особняком и уходил из комнаты, как только там становилось людно. Иногда он сидел, спрятавшись ото всех, под старым ивовым деревом, и часами глядел в земли, не произнося ни слова.       А-Сюаню он нравился. В нём было что-то непонятное, холодное, как глубокая вода, в которую страшно заглядывать, но хочется протянуть руку. Хотелось, чтобы Лю Сяогуй посмотрел на него с одобрением, сказал хоть слово, взял за руку, как делают братья. Но тот всегда оставался на расстоянии. Отвечал коротко, морщил нос и взглядом скользил мимо, будто А-Сюань был для него прозрачным.       Иногда, когда Лю Сяогуй проходил мимо, делая вид, что кого не замечает, в груди А-Сюаня будто что-то обрывалось. Он не понимал, почему брат не хочет с ним играть? Почему не восхищается им, как взрослые? Ведь он же старается быть хорошим, старается, чтобы его любили. Что же он делал не так?       Тогда будущий казначей был слишком мал, чтобы понять зародившееся в нём чувство. Оно жило внутри него, как тонкая заноза, и только по прошествии многих лет стало таким привычным, что он уже не замечал, как носит его в себе.       Бывали, конечно, порой и те вечера, когда послушание тяготило А-Сюаня, словно тесная праздничная одежда. Тогда в нём просыпался самый обычный ребёнок, тот самый, что хочет бежать, смеяться, трогать всё руками, и чувствовать, что мир вокруг живой и не обидчивый.       Один из таких вечеров над Цветочным Садом опустился мягко, словно тяжёлая занавесь. Воздух в тот день густел от запаха цветущего жасмина, а по каменным дорожкам тянулись длинные золотые ленты заката. А-Сюань — тогда только-только достигший возраста десяти лет — затаился среди шелковых одежд, спрятавшись под подолами наложниц. Он сидел там тихо, поджав колени, слушая, как шелестят ткани и тихо звенят подвески на браслетах.       Нюйлун, окружавшие мальчика, переглядывались, едва сдерживая улыбки. Их гладкие рога, загнутые назад, поблёскивали в свете ламп, украшенные тонкими узорами, словно кистью художника. По плечам и шее мерцала чешуя — светлая, как чайная керамика под глазурью. Хвосты, узкие и гибкие, заканчивались пушистыми кисточками и тихо двигались, когда они смеялись. Они уже знали, что мальчик любит такие игры, и находили в этом потеху.       — Тише, А-Сюань, — прошептала старшая, приглаживая шелк у колен. Её глаза с горизонтальными зрачками сверкнули мягко, как лунный отблеск на воде. — Господин Хуан идёт. Не шевелись.       И в самом деле, в следующий миг из-за двери донёсся настороженный голос:       — Простите, почтенные, — заговорил Хуан И. — Не появлялся ли здесь маленький господин Лю?       В зале на мгновение воцарилась тишина. Потом одна из наложниц жеманно отставила чашу с отваром, и подвески на её браслетах тонко звякнули.       — Маленький господин? — переспросила она, будто удивлённая. — Нет, милый господин Хуан, здесь только мы. Разве мы похожи на мальчиков?       — Совсем не похожи, — добавила другая, и лёгкий смех пробежал по шелкам, как ветер. Хвосты тонко шевельнулись, серебристые кисточки вспыхнули в свете.       Восточный Генерал нахмурился, обводя взглядом комнату. Лампы отражались в бронзовых зеркалах, запахи масла и пудры смешивались с ароматом цветов. Он сделал шаг, и половицы едва слышно скрипнули.       — Он должен быть где-то поблизости. Я ведь своими глазами видел, как он бежал к этому крылу! — запричитал он, и в его голосе слышалось сдержанное волнение. — Ах, этот мальчишка, беда на маленьких ножках… Если он снова пропадёт, то господин точно рассердится. А если оступится где-нибудь, упадёт, поцарапается — тогда рассердится уже госпожа. И кто виноват? Конечно, я! А я ведь говорил, и не раз, что, за ним нужен глаз да глаз, а лучше два, и оба чужие!       — Ах, господин Хуан, — протянула старшая, — мальчишки ведь как ветер: один вдох — и уже нет. Может, он побежал к пруду, играть с рыбками. Вы же знаете, он у нас тихий, но шустрый.       Под шелками А-Сюань прижал ладони к лицу, стараясь не рассмеяться. Тепло драконьих тел вокруг и мягкие запахи духов обволакивали его, будто он оказался в сердце живого облака. Мир за тканью стал глухим и далёким, как сон. Он слышал только гул собственного сердца и ленивые голоса над собой.       — Если он появится — передайте, что я ищу его, — сказал наконец Хуан И, и в его тоне послышалось лёгкое бессилие. — Уже поздно, пора готовиться к вечернему наставлению, а мы ещё даже не начали учить текста. К тому же, перо ещё не наточено, а чернила остались на солнце. Засохнут — и всё пропало.       — Конечно, конечно, — защебетали женщины, старательно пряча улыбки. — Мы непременно скажем, если увидим.       — Только не забудьте! — продолжал он, уже отступая к двери. — А то ведь я всю ночь искать буду. Пожалейте мои нервы хоть раз!       Когда его шаги стихли, шелка вокруг А-Сюаня ожили. Женщины прыснули со смеху.       — Ох, как же он смотрел! — сказала одна, прикрывая рот рукавом. — Будто вот-вот догадается.       — А догадайся — что толку? — ответила другая. — Наш маленький господин — настоящий мастер исчезновений. Но А-Сюань, не тревожь своего наставника слишком сильно. Поиграй, и возвращайся к нему поскорее.       Их смех был тихим, как шелест дождя по листве. А-Сюань, выскользнув из-под шелков, сдержанно поклонился — так, как учил его сам Хуан И, — но глаза его сияли озорством.       — Благодарю, прекрасные госпожи, — шепнул он с мягкой, почти медовой вежливостью и, прежде чем кто-либо успел остановить его, метнулся к боковой двери, исчезнув в коридоре.       Он бежал босиком, чтобы не было слышно шагов. Каменные плиты под ногами были прохладны и гладки, и казалось, будто они сами несут его вперёд, скользя под пятками, как вода. За окнами уже зажигали свет, хотя солнце ещё даже не коснулось горизонта. Где-то вдали слышался тихий плеск карпов в пруду.       Вскоре он выбежал в сад. Ветви старой ивы тянулись к нему, задевая волосы и плечи, и желтеющие лепестки осыпались на босые ступни, будто след из лунного света. А-Сюань остановился, переводя дыхание, и огляделся: неподалёку, среди деревьев, показался знакомый силуэт.       Тяжёлые, уверенные шаги приближались по дорожке. Это был Хуан И. Мальчик юркнул за низкую каменную ограду, затаился, стараясь дышать как можно тише. Из-за листвы он видел, как его наставник медленно идёт меж кустов. Хуан И ступал неторопливо, оглядывая дорожки. Его лицо оставалось спокойным, но в движениях чувствовалась усталость, та, что рождается от ответственности слишком тяжёлой для молодого сердца. По драконьим меркам он был ещё юн, но уже научился ходить так, будто на его плечах лежит целый дом.       Восточный Генерал остановился у пруда и наклонился, поправляя плащ. Он, словно разговаривая сам с собой, тихо пробормотал:       — Ну что за напасть… Нигде не найти… Он сердце моё измотает раньше, чем выучит хоть одну строфу.       А-Сюань сжал губы, чтобы не выдать себя. Ему было весело, и в то же время почему-то стыдно. Хуан И не был ему чужим: его беспокойство казалось тёплым, почти отцовским. И от этого прятаться вдруг стало неловко. Он уже подумывал, не выйти ли, не обрадовать ли наставника, позволив отвести себя на урок, но рядом послышался лёгкий шорох. Мальчик вздрогнул, резко обернулся… и затаился посильнее. Он обернулся и увидел отца. Главный Казначей, Лю Сяошу, шёл неспешно, покачивая веером. Лицо его было открытым, чуть усталым, но улыбка — беззаботной, весьма подходящей человеку такого склада, что давно научился ничто не принимать близко к сердцу.       — Господин Хуан, — обратился он вежливо, — вы всё ещё разыскиваете моего озорного сына?       Хуан И вздрогнул и поспешно обернулся.       — Господин Лю! — голос его прозвучал слишком громко, и он тут же понизил тон. — Простите… Я, клянусь, только на мгновение отвернулся, а он исчез! Слуги уверяли, будто видели его в саду, но с тех пор след как сквозь землю провалился. Я уже весь сад обошёл, а его нигде нет!       Казначей лениво взмахнул веером, отгоняя от лица одинокий лепесток жасмина. Затем, словно вспомнив о приличиях, чуть наклонил голову, давая понять, что не собирается ни упрекать.       — Ну что вы, господин Хуан. Он же ребёнок. Пусть шалит. В детстве это даже полезно. Когда-нибудь ему и без того придётся сидеть над отчётами и считать казну, как старому воробью — крошки. А пока пусть гоняется за стрекозами.       Хуан И промолчал. Его взгляд невольно скользнул в сторону зарослей, где между стволами мелькнула тонкая тень мальчика. Он заметил движение, к своему несчастью, подумал, что это лишь игра воображения, и сжал губы, будто проглатывая улыбку.       — Вы слишком снисходительны, господин Лю, — произнёс он наконец. В голосе его слышалось не столько упрёк, сколько облегчение. — А потом вы же первым пожалуетесь, что мальчик вырос ветреным.       — Ах, — вздохнул Лю Сяошу, — если бы всё в жизни определялось строгостью, мы бы давно превратились в счётные доски. — Он закрыл веер и чуть постучал им по ладони. — К тому же, юность требует зрителей, а не надсмотрщиков. Пусть пока живёт легко. Тяжесть сама его найдёт.       Хуан И неловко усмехнулся.       — Вы говорите, как человек, у которого нет причин тревожиться.       — О, причины есть у всех. Просто одни прячут их за бумагами, а другие — за улыбками.       Не теряя ухмылки на губах, Главный Казначей посмотрел на Хуан И пристальным, томным взглядом, надолго задержав его на его стройной фигуре, присущей всем восточным.       — Знаете, господин Хуан, — начал он тихо, почти небрежно, — мне кажется, вы принимаете свои обязанности слишком близко к сердцу. Это даже трогательно. Беспокойство так идет вашему лицу. Заставляет кровь приливать к щекам. Очень… оживляет.       Хуан И невольно дёрнул ушами. Он смутился, расправив плечи, словно хотел спрятаться за осанкой.       — Господин Лю, я просто… стараюсь исполнять ваш указ. Молодой господин очень послушен и талантлив, с ним почти не бывает хлопот… разве что, с ним порой бывает трудно усидеть на месте.       — Ах, — протянул Лю Сяошу и чуть наклонился вперёд. Голос его стал ниже, почти шутливым, но с мягким нажимом. — Так вы всё-таки признаёте, что он непрост. Но неужели всё ваше усердие достаётся только ребёнку?       Хуан И отвёл взгляд, чувствуя, как жар поднимается к ушам.       — Господин Лю, я не понимаю, к чему вы клоните.       — Разве? А мне казалось, я говорю предельно ясно. Вы молоды, умны, преданны. И красивы. Редкое сочетание. Я бы не хотел, чтобы такая редкость пропала даром… в саду, за ловлей стрекоз.       Тон его оставался лёгким, но в глазах мелькнула короткая искорка. Она мгновенно заставила Хуана И сделать шаг назад.       — Простите… мне следует найти господина А-Сюаня, — выдохнул он и резко поклонился. — Уже стемнело, и госпожа может тревожиться.       — Конечно, конечно, — мягко ответил Лю Сяошу, вновь расправляя веер. — Я бы не хотел стать причиной семейной тревоги. Но, надеюсь, и вы не станете моей.       Хуан И тихо икнул и зашагал быстрее, и Лю Сяошу проводил его взглядом, полным скрытого удовольствия. Он медленно, с наслаждением закрыл веер.       А-Сюаню тоже было любопытно. Он наблюдал из-за ограды, затаив дыхание, и не мог отвести глаз. Ему понравилось, как господин Хуан смутился, как покраснели его уши, как дрогнул голос, когда отец заговорил тихо и улыбнулся своим особым образом. Это казалось какой-то тайной взрослой забавой, до смысла которой он пока не дорос. Но она почему-то завораживала. Ему даже захотелось тоже когда-нибудь заставить своего наставника так же смутиться, чтобы он посмотрел на него, растерялся и зашевелил ушами, как сейчас.       Улыбка ещё держалась на губах Главного Казначея, когда Восточный Генерал скрылся вдалеке, но вмиг она исчезла, словно кто-то стёр её кистью. На лице осталась лишь усталость, гладкая и пустая, как пруд после дождя. Он постоял немного, глядя на мерцающие дорожки, и неторопливо закрыл веер. Лопасти сомкнулись с тихим шелестом, похожим на вздох.       Главный Казначей двинулся к западному дворцу.       Любопытство, жившее в А-Сюане, шевельнулось, как крошечная рыбка под прозрачным льдом. Отец без улыбки казался ему незнакомым. Мальчик поднялся и, едва касаясь босыми ступнями плит, пошёл следом.       Коридоры плелись один за другим: длинные, пустые, с лампами, колеблющимися от слабого дыхания ветра. По лакированным стенам скользили блики, похожие на золотых лисят. Каждый шорох отзывался в ушах. А-Сюань прятался за колоннами, за ширмами, за высоким подносом, где стояли чаши с подношениями, и с каждой тенью ему казалось, что отец вот-вот обернётся. Но тот шёл дальше, не замечая ни шороха босых шагов за собой, ни тонкой фигурки, прятавшейся за колоннами.              Вскоре они вышли к боковому павильону, где хранились свитки и учётные книги. Здесь пахло пылью, маслом и старым деревом. Даже воздух казался тяжёлым, пропитанным временем.       У входа стояли двое слуг, низко склонившиеся, словно опасались, что стены подслушают.       — Господин, он наконец принял трапезу, — шепнул один, — но после того… п-покинул покои. Слуги из западного крыла клянутся, что не видели, куда он направился. Всё произошло слишком незаметно.       — Никто не видел, как он выходил? — спросил Лю Сяошу. Голос его звучал мягко, но тонкая нить напряжения тянулась сквозь каждое слово.       — Никто, господин. Ни шага, ни тени. Как будто его и не было.       Главный Казначей помолчал. Лёгкий сквозняк прошёлся по полу, шевеля подолы. Веер Главного Казначея едва слышно щёлкнул, когда он сжал рукоять. Потом он тяжело выдохнул, приняв неизбежное.       — Не тревожьтесь. За пределы небесных штор он не уйдёт. Но ищите. До тех пор, пока не найдёте след. А потом приведите ко мне.       — Слушаемся, господин.       Слуги поклонились и поспешили прочь, растворившись в коридоре. Главный Казначей остался один. Некоторое время он стоял неподвижно, будто вслушиваясь в собственное дыхание, а потом повернулся и медленно направился в сторону внутренних садов, где жасмин цвёл позднее всех, и воздух был гуще, чем ночь.       А-Сюань затаился в нише у стены. Сердце билось так громко, что казалось, его услышит весь дворец. Он не понимал, о ком шла речь. Кто этот загадочный «он», покинувший покои? Почему голос отца звучал иначе, не лёгкий и насмешливый, как обычно, а строгий, глухой, будто сдерживающий тревогу?       «За пределы небесных штор…» — повторил мальчик про себя, стараясь запомнить эти слова. Он уже был не так мал, как раньше, и знал, что отец говорил о невидимом барьере, окружавшем Цветочный Сад, что защищал их от внешнего мира. Сам он не раз бывал за её пределами, сопровождая отца в поездках по городам, но драконам, живущим здесь, уходить было нельзя. Поэтому А-Сюань, мальчик наблюдательный и смышлёный, быстро понял: отец искал кого-то из них.       А если отец ищет, то значит, и ему нужно помочь.       Решение пришло мгновенно. Мальчик распрямился, сжал кулачки и тихо, почти торжественно, прошептал: «Я тоже найду».       Он сразу понял, что если дракон прячется, то не станет искать укрытие во дворцах — там слишком много слуг-людей и слишком мало воздуха. А-Сюань задумался, где бы спрятался сам, и потому отправился бродить по садам, туда, где воздух пах влагой, а камни хранили дневное тепло. Свет ламп слабо загорался за окнами павильонов, а ветер колыхал занавеси. Солнце едва коснулось горизонта и голубой небосвод окрасился в нежные розовые тона.       Ненадолго А-Сюань остановился у фонтана в восточном крыле. Вода падала там тихо, как дыхание во сне. Мальчик прижался к стволу дерева и затаился, когда издалека донеслись шаги. Зазвучали приглушённые голоса:       — Говорят, его видели у северного зала…       — Нет, это ошибка. Там никого не было.       — А может, поискать по окраинам?       Шёпот слуг таял, уносимый ветром. А-Сюань прикрыл глаза, сделал глубокий вдох и осторожно выбрался из укрытия. Воздух был тёплым, пах жасмином и каменной пылью. В груди шевельнулось нетерпение, лёгкое, как крыло мотылька.       Он пошёл дальше.       Настолько важен, что хотелось найти его первым. Прежде взрослых. Даже прежде отца.       Сначала он заглянул к пруду с лотосами, где в вечернем воздухе мерцали огоньки светляков. Вода тихо колыхалась, отражая очертания звёзд, но никого, кроме сонных рыб, там не было. Одна из них лениво шевельнул хвостом, будто отмахиваясь от любопытного взгляда мальчика.       Затем А-Сюань заглянул в галерею за северной стеной, где часто прятались наложницы, уставшие от дворцовой суеты. Там пахло благовониями и маслом для волос. Две из них сидели на ступенях, перебирая бусы из белого янтаря, и тихо смеялись. Увидев мальчика, они приветливо кивнули, но он, покраснев, поспешил прочь. Это явно было не то укрытие.       Третьим местом стал маленький бамбуковый дворик. Там шуршали ночные зверьки с блестящими глазами, похожие на живые жемчужины. Они перебегали с ветки на ветку, посвистывая, и один даже спрыгнул на дорожку прямо перед мальчиком, а потом исчез в темноте. А-Сюань улыбнулся, но вскоре понял, что и здесь никого нет. Только ветер, шелестящий в бамбуке, и тень луны на камне.       Он устал. Ноги стали тяжелыми, дыхание неровным. Оглянувшись, он вдруг осознал, как далеко ушёл от освещённых крыльев дворца.       «А ведь господин Хуан, наверное, уже ищет меня», — подумал мальчик с лёгким уколом вины. — «И мама… Если узнает, что я бродил один, опять скажет, что неразумно».       Он замедлил шаг и свернул к саду, где под ветром покачивались рябиновые деревья. Гроздья их, напитанные последним светом, сверкали каплями густого мёда. Между стволов начинал подниматься туман, сперва прозрачный, как дыхание, потом всё плотнее, пока белёсая дымка не опустилась на траву мягким, тяжёлым покрывалом. Воздух стал влажным, холод вплёлся в запах земли.       А-Сюань шёл между деревьев медленно, утратив прежний задор, и уже не верил, что кого-то найдёт. Вокруг царила полная тишина. Лишь ветер осторожно трогал листву.       Тогда-то он заметил, что не мог разглядеть своих ног. Туманная дымка поднялась выше, касаясь колен, и заструилась повсюду, куда ниспадал взгляд карих глаз. Мир вокруг потерял чёткие очертания, растворился, оставив лишь шелест листвы. Как будто облако опустилось с небес. А-Сюань не был уверен, стоило ли идти дальше, но любопытство взяло над ним верх.       От странного волнения сердце учащённо забилось. Он сделал ещё шаг вперёд, и вдруг почувствовал, как кончиком ступни коснулся чего-то мягкого. Осторожно, почти не дыша, он поднял находку с земли. На ладони лёг кусочек ткани, невесомый, словно пёрышко. На ощупь он был гладким, чуть прохладным, и ослеплял своей белизной. Мальчик провёл пальцем по краю ткани, и её складки расплылись по его маленькой ладошке, словно пенные волны. Это было красиво. Уголки его губ дёрнулись вверх.       Лёгкий порыв ветра чуть не сорвал ткань с рук, но А-Сюань вовремя за неё ухватился. Он взглянул в сторону, куда дул ветер… и заметил движение.       Кто-то шевельнулся вдали.       Сквозь туман, словно в глубине прозрачной воды, проступал неясный силуэт, белоснежный и мягкий, словно выточенный из света. Он был с ног до головы завёрнут в такую же волшебную ткань; только рога, длинные и тонкие, плавно изогнутые назад, оставались неприкрыты. Однако, по ним не тянулись тонкие узоры, как это было у других восточных драконов. Наоборот, их поверхность напоминала отполированный нефрит, чистый и безупречный. Без единого изъяна.       Из-под них по одеяниям спадали волосы, и мягко, почти без веса, скользили по плечам. Казалось, они не имели конца, теряясь в розоватом свете и тумане. При каждом дыхании вечернего ветра пряди чуть колыхались, точно нити речного шёлка.       Сначала А-Сюань подумал, что это просто игра воображения. Обман глаз. Но фигура двигалась. Легко, плавно, словно не касалась земли. Тогда он затаил дыхание и сделал несколько шагов вперёд. Он стал видеть лучше, как фигура замерла подле рябинового дерева. Она была настолько высокой, что легко доставал до ягод.       В густом тумане ветви казались чернилами, растёкшимися по белому шелку. Изящная рука, тонкая, почти прозрачная, тянулась к спелым гроздьям. Пальцы бережно срывали ягоды по одной, неторопливо, словно выбирая, и тут же давили их. Тёмный сок стекал по коже, оставляя на ней следы, похожие на письмена. А-Сюань, заворожённый, не мог отвести взгляда. Он сделал ещё один шаг. И ещё.       Мальчик старался идти неслышно, но под ногой, как назло, вдруг хрустнул сухой лист. Такой крошечный звук, и всё же…       Фигура вмиг обернулась.       Движение было стремительным, почти хищным. Туман вокруг резко отпрянул, открывая чужое лицо.       А-Сюань распахнул глаза. Он почувствовал, как его дыхание сбилось. Сердце билось где-то в горле.       «Ты… не должен был сюда приходить,» — произнёс тогда голос. Чистый, ровный, без гнева и без милости, но такой, что тело покрылось мурашками.

‿︵‿︵୨˚୧ ☽ °❀° ☾ ୨˚୧‿︵‿︵

      С тех пор прошло много лет.       От того юного мальчика, что когда-то прятался под шелками дев и старался угодить отцу, почти ничего не осталось. В нём угасла легкость, исчезла наивность, растворилось даже молочно имя. Теперь его звали так, как подобает человеку, несущему ответственность. Из детства осталась при Лю Дэмине лишь странная, упорная привязанность и желание угодить, удержать, защитить всё, что казалось дорогим, даже если это «дорогое» давно перестало ему принадлежать.       С годами Цветочный Сад тоже потерпел немало изменений. Исчез отовсюду жасмин. Те, кто принадлежал его отцу, теперь принадлежали ему самому. Потом постепенно начали появляться новые люди и драконы — те, кого приглашал он сам. Всё дышало свободнее: слуги говорили без страха, наложники смеялись тише, но искреннее. Дом жил своей жизнью, и это устраивало его.       Потом появился господин Шу Цзюньцзе. Он был строг, собран и внимателен к мелочам. С ним не было легко. Его прямота могла ранить, но в этом не было злобы, лишь привычка к порядку. За ним пришёл господин Ань Сянь, мягкий и улыбчивый, понимающий Лю Дэмина без слов. Они быстро нашли общий язык — оба знали цену молчанию, оба умели угадывать настроение другого. Оставалось лишь добиться расположения южного принца… Но брат не позволил тому случиться.       Лю Дэмин не любил вспоминать об этом. Воспоминания были как пыль на старом свитке — сдуешь, и она осядет повсюду, не позволяя спокойно вздохнуть.       Сейчас стоило волноваться о другом.       Достопочтенный казначей приехал в императорский дворец ранним утром, когда небо ещё хранило следы ночной темени. Первые лучи солнца едва касались верхушек пагод. Шаги его, отдаваясь под сводами каменных переходов, звучали эхом по коридорам. Лю Дэмин, знал, что император был не простым человеком, и что во владениях его было не сосчитать мест, куда ступать без разрешения было равносильно походу к виселице. Потому, ступая к указанному месту, он чувствовал напряжение. Повестка от императорской канцелярии пришла без отметок о срочности, как в прошлый раз, но что-то всё равно было не так. Казначей ехал, сосредоточенно перебирая в голове цифры, даты и имена, но все они были позабыты, когда он переступил порог.       Император Чэн Шанлу восседал на троне, вырезанном из белого нефрита. На его спинке тянулись вверх резные журавли, будто готовые взлететь. Свет от ламп скользил по ним, ломаясь в каменных перьях и отражаясь на лице юного правителя. Тот играл с тонкой прядью собственных волос и в раздражении поджал губы. Рядом стоял Бо Цзили. Его руки были сцеплены за спиной, а хмурый взгляд был направлен прямо на вошедшего казначея.       Воздух был холоден, и всё же пот стекал у Лю Дэмина по спине.       — Казначей Лю, — голос императора прозвучал не как приветствие, а как упрёк. — Вы, наверное, думаете, что я не замечаю, как всё вокруг разваливается, стоит мне отвернуться хотя бы на миг? Генерал Бо вернулся на заре, и что я слышу? Известия о побеге Второго, Третьего и Четвёртого генералов! Без приказа, без объяснений, без приличия оправдаться! Вы считаете это нормой — оставлять свою армию, свою империю, своего императора, когда по всей стране сгущается дым?!       Лю Дэмин поднял голову, но не осмелился смотреть прямо. Он всё ещё пытался осознать сказанное, не ожидая, что император, минуя все обычные церемонии, сразу обрушится на него потоком упрёков. Стараясь говорить ровно, он оправдался:       — Ваше Величество, мне ведомо немногое. Возможно, недоразумение… Я получил сведения, что генералы направились к северным границам, однако…       Император коротко фыркнул, усмехнувшись почти по-детски.       Он резко поднялся с трона. Белый нефрит сверкнул в свете масляных ламп. Тень от его рукавов дрожала, словно живое пламя. Лю Дэмин инстинктивно опустил глаза, но почувствовал, как что-то внутри холодеет: злость императора была детской и беспощадной одновременно. В ней не было меры.       — Снова решили обмануть меня? — негодовал Чэн Шанлу. Он бросил взгляд на Бо Цзили, будто подтверждая самому себе, что всё сходится. Тёмный рукав взметнулся в воздух. — Думаете, я слеп? Думаете, юный Сын Неба ничего не видит? До решающего военного похода шаг и полшага, и три Великих Генерала исчезают на северных берегах, будто их и не было! Восстание разгорается, словно сухая трава от искры; отряды лежат в покое и отказываются слушаться. Так скажите, почему в такое тяжёлое время вдруг оказывается, что ваши люди сопровождали их до самого отплытия?!       — Ваше Величество, позвольте объяснить, — склонил голову Лю Дэмин, удерживая ровный голос.       — Объяснить? Что скажешь такого, что удержит руку мою от казни? За подобное не оправдываются, а приносят покаяние в крови! — внезапно рассмеялся Чэн Шанлу, но смех этот был без радости: сухой и ломкий. — Неблагодарность — тень, отравляющая корни империи! Как смеет человек, вскормленный милостью, глядеть на трон и скрывать от него правду?!       — Ваше Величество… — спокойно вмешался Бо Цзили.       — Что?! Скажи, что я не прав!       — Вы безусловно правы, и вольны гневаться, сколько угодно. И всё же… прошу вас.       Под тихую просьбу своего советника Чэн Шанлу фыркнул, коротко и сухо, будто выплюнул косточку. Однако кивком позволил Казначею продолжить. Тот облегчённо выдохнул. Он был благодарен Первому Генералу, как никогда.       — Ваше Величество, вина моя велика, — он опустился на колени, сложив ладони, — но не в вероломстве. Я осмелился скрыть истину, полагая, что тем оберегаю трон от лишних тревог. Мой брат и Второй Генерал отправились к принцу Северного Моря с тайным посланием. Третий Генерал вознамерился достичь его чертогов и убедить сложить оружие, а Второй Генерал вызвался быть его щитом. Сей смиренный слуга клянётся: о надвигающемся восстании никто из нас не ведал. Что же до Четвёртого Генерала… — он замялся, и пальцы его дрогнули, — мне, право, неведомо, как пересеклись их пути.       Мгновенная тишина, наступившая в зале, была густой, как смола. Её разорвал лишь шепот сквозного ветра, бродившего по коридорам. Словно эхо отозвался и тихий, прерывистый выдох императора. Чэн Шанлу медленно, почти неверяще, опустился в трон. Его болезненно-красные глаза, до этого полные ярости, распахнулись, а бледные губы на мгновение приоткрылись. Вся его поза, прежде напряжённая и угрожающая, внезапно обмякла, уступив место потрясённому вниманию. Даже пальцы, сжимавшие подлокотники, разжались.       — Они… собирались устроить переговоры? — его голос прозвучал тише, без прежней истеричной хрипоты.       Лю Дэмин с недоумением отметил, как гнев разом покинул черты юного повелителя. На смену ему пришла странная, почти взрослая сосредоточенность.       — Каким образом? — спросил император, и в его тоне сквозила уже не ярость, а жгучее любопытство. Он даже перестал качать ногой. — Каким образом Третий Генерал собирался уговорить северного принца? Нет… — он запнулся, будто осенённый новой мыслью, и его взгляд стал острым и ясным. — Каким образом он собирался уговорить меня? Когда он успел всё обдумать? И… — Чэн Шанлу умолк, впервые за сегодняшний разговор обстоятельно взвешивая слова, — …и на что он рассчитывал? На моё согласие? Или… он узнал что-то важное, что сподвигло его действовать так стремительно? Что могло побудить его на подобное безрассудство?       Он повернулся к Лю Дэмину, и в его взгляде не было прежнего подозрения. Лишь требование понять.       — Скажи, казначей. Ты уверен, что он не знал о восстании? Искренне уверен?       — Мне не ведомо, Ваше Величество, — Лю Дэмин сглотнул, чувствуя, как от этого внезапного перехода к трезвому диалогу по спине бегут мурашки. — Замыслы моего брата — тайна за семью печатями. Я же… я свято верю, что он не знал.       Император задумался, его взгляд устремился в пространство перед собой. Он больше не походил на капризного ребёнка — скорее на правителя, перед которым внезапно открылась сложная шахматная доска.       — Генерал Бо, — обратился он к советнику, и в голосе его звучала не требовательность, а нужда в мнении. — Вы же говорили, что он предвидел одно из нападений? Мог ли он предвидеть и это?       — Ваше Величество, — ровный, низкий голос Бо Цзили приобрёл железную убеждённости, — если бы мой воспитанник знал о готовящемся мятеже, он бы не просто остался, а возглавил бы оборону. Он плоть от плоти империи, и его долгом навсегда останется защищать её, а не искать окольные пути, спасая собственную шкуру. Его отъезд — лучшее доказательство, что он верил в возможность мира и не видел иной, более страшной угрозы.       — «Мира». Что за слово засело в его голове… Откуда у него вдруг явилась такая жалость к этим тварям? — император произнёс это с лёгким оттенком брезгливости, больше размышляя вслух, чем обращаясь к кому-то.       Его взгляд медленно повернулся к Главному Казначею, наполняясь тяжёлым, неподдельным подозрением. Лю Дэмин замер на мгновение, будто взвешивая риск. Воздух в покоях снова стал зыбким. Он потерял лицо.       — Ваше Величество, мой брат не стал бы слушать меня, даже умоли я его на коленях, — слова посыпались из него торопливо, — и, как бы ни были… испорчены мои собственные взгляды, я ни за что не осмелился бы их проповедовать. Моя верность вам и трону непоколебима! — Он замолчал, ловя дыхание, и тут же, будто спохватившись, выдавил продолжение. — Мой брат сам пришёл ко мне некоторое время назад. Без всякой причины перенял мой путь. Уверял, что мы поработили невинный народ. Что уничтожаем невинных существ… и что он желает положить этому конец.       — И ты, — голос Чэн Шанлу стал тонким, как лезвие, — выходит, решился поддержать в его?       — Я лишь согласился предоставить ему корабль, — Лю Дэмин сглотнул, чувствуя, как его выдают дрожащие пальцы, — малую толику припасов и сопровождение. Всё остальное он намеревался свершить сам.       Чэн Шанлу откинулся на спинку трона, и тяжёлый вздох вырвался из его груди.       — Вот как… — он провёл бледной рукой по лицу, стирая остатки былого раздражения, и его взгляд устремился на Бо Цзили. — Господин Бо, в этом есть и ваша вина. Безжалостный драконоубийца, покоритель Южного Моря… и вдруг меняет свои принципы, будто сбрасывает старую одежду. Почему вы не уследили за переменами в сердце вашего ученика?       Первый Генерал стоял недвижимо, приняв укор, как скала принимает удары волн.       — Полагаете, он успел узнать нечто, что перевернуло всю его систему верований? — осторожно вернул он вопрос.       — Разумеется. Но расспросы мы оставим до его возвращения. Какими бы ни были его мотивы, я знаю, что зерна предательства в них нет, ибо наставником, взрастившим его с малых лет, был ты. А пока, — Чэн Шанлу выпрямился, и его красные глаза внимательно обвели фигуру Первого Генерала. — Ступай и объяви, что был собран Военный Совет. Мне предстоит вручить тебе Тигриную Печать. Армия каждого должна быть у стен столицы не позднее, чем через три дня.       — Мои легионы уже ожидают у городских ворот. Войска Четвёртого Генерала тоже на подходе, — доложил Бо Цзили, его низкий голос не дрогнул ни на цунь. — За остальными я отправлюсь лично и вернусь с ними к рассвету следующего дня.       — Прекрасно. Ступай. Нам с казначеем ещё предстоит обсудить дальнейшие шаги.       Бо Цзили склонил голову в почтительном поклоне, развернулся и зашагал к выходу. Стук его сапог, подбитых сталью, отдавался под сводами залы гулкими ударами, отбивая такт уходящему времени. На пороге он на миг задержался, и его взгляд скользнул по Лю Дэмину. В распахнутых глазах казначея читалась безмолвная, отчаянная благодарность — за спасение, за заступничество, за то, что буря миновала. Генерал принял его скупым кивком и коротким, сдавленным выдохом, в котором угадывалась непонятная казначею тяжесть. Более не медля, генерал вышел. Массивная дверь захлопнулась за ним, отсекая последний звук.       Лю Дэмин остался наедине с юным императором. Он не решался поднять взгляд, чувствуя, как нависает над ним тяжелая, длинная тень. Не в силах сделать первый шаг, он замер в ожидании.       — Теперь… — тихий, отчетливый голос Чэн Шанлу разрезал тишину, заставив Лю Дэмина вздрогнуть, — поговорим с тобой. Твой двоюродный брат поставил нас в унизительное положение. Его самовольный уход теперь выглядит как… трусость. Или предательство. Как же объяснить это народу?       Император говорил ровно, но в его глазах плескалось раздражение.       — Ваше Величество, — к своему собственному удивлению, Лю Дэмин, услышав слова юного правителя, вдруг обрел твердость. Страх перед гневом правителя по-прежнему сидел глубоко внутри, но теперь он разбавился картиной выгодного расчета. К нему пришёл момент невероятной удачи. — А если… если это не самовольный уход? Если мы представим это иначе?       Чэн Шанлу медленно наклонил голову, и в нём зажёгся осторожный интерес. Главный казначей продолжил сдержанно:       — Что если сказать, что вы, прозорливый правитель, предвидели угрозу раскола и кровопролития? Что вы тайно направили Третьего Генерала — своего верного и беспощадного полководца — не на битву, а на переговоры, чтобы остановить бой ещё до того, как он поглотит обе стороны. Его слава «драконоубийцы» придала бы этому приказу значимый вес. Кто, как не он, сможет убедить Северного Принца, признающего лишь силу да жестокость? Враги поверят ему скорее, чем любому послу.       — Они ненавидят нас, и не согласятся на подобное. Каждый человек в империи это знает — парировал император, но уже без прежней уверенности. Он встал и отошел к окну, словно ища в ночи ответа.       — Ненавидят — да. Но что сильнее ненависти? Голос крови, — парировал Лю Дэмин, набравшись смелости. — Ваше Величество… Вы наверняка уже знаете, что вместе с Третьим Генералом в Северное Море направился и южный принц? Отказ моему брату дорого обошёлся бы для принца Северного Моря. Он будет вынужден согласиться. К тому же… Брат поступил разумно, оставив армию для нас. Благодаря нему мы имеем возможность сражаться с мятежниками на равных. Мы сэкономим казну и получим время, чтобы истребить их, когда они ослабят свою ярость.       Чэн Шанлу долго смотрел в темноту, а затем тихо, с неожиданной усталостью, усмехнулся. Это был сухой, безрадостный звук.       — Казначей, вы, должно быть, совсем забылись от ужасов войны, — произнес он, поворачиваясь. На его лице не было ни гнева, ни жестокости. Лишь холодная, отстраненная ясность. — Но стремления истребить народ Лун у меня никогда не было. Зачем мне вырезать стадо, пасущееся на плодородных землях? Мне нужны их пастбища, их реки, рудники в их горах… Мне нужно то, что они так усердно прячут. Кто же будет помогать мне в поисках, если никого из них не останется?       В груди Лю Дэмина вспыхнула ослепительная, почти болезненная надежда. Он едва осмелился её вымолвить.       — Значит… перемирие? Вы согласны на мирный договор, Ваше Величество?       — Не мирный договор, — поправил его император, и в его глазах вспыхнул холодный, отточенный блеск. — Надёжный способ избавиться от лишних хлопот. В последнее время нападений стало слишком много. Народ волнуется. А казна не безгранична… Всё это мешает мне куда больше, чем стоило ожидать. Потому, придётся заключить соглашение. Так, чтобы после никто и не думал бунтовать. Скажите мне, казначей, знаете ли вы, кто имеет на драконов столь великое влияние, чтобы исполнить мою волю?       Лю Дэмин замер, стараясь прочитать ответ в непроницаемом лице повелителя. Он понял не сразу, но когда всё стало ясно, ледяная волна прокатилась по его спине. Он представил хрупкую фигуру, спрятанную за белоснежными одеждами, и перед глазами вспыхнула кровь, стекающая по бледной коже.       — Ваше Величество, прошу, обдумайте нашу беседу накануне вновь, — он заговорил с крайней осторожностью, — дар такой силы не безграничен. Принудить целый народ к подобному… это потребует всей его сущности. Он может не просто истощиться, а угаснуть. Навсегда. Не лучше ли сохранить его для… более точечных ударов? Когда это будет действительно необходимо? Сейчас мы можем добиться своего иначе…       — Тогда уж легче просто взять, и убить его, — безразличным, ровным тоном заявил император, и Лю Дэмин почувствовал, как пол уходит у него из-под ног. — Он дожил до этого дня ради одной цели. Если он бесполезен, то и содержать его более не за чем.       — Ваше Величество!..       — Ты слишком привязался к своей игрушке. — Чэн Шанлу медленно поднялся, его тень накрыла Лю Дэмина. — Помнишь ли ты день, когда впервые надел нефритовую застёжку Главного Казначея? Или утро, когда владения твоего отца, коего так подло отравили, перешли под твоё управление? Помнишь ли ты клятву, которую дал передо мной, склонив лоб к ступеням Нефритового трона? — Император сделал паузу, давая каждому слову впитаться, как яду. — Скажи мне, почему он — этот хрупкий, единственный в своём роде цветок — до сих пор дышит в твоих покоях, праздный и нетронутый? Потому что вещи, даже самые прекрасные, должны служить. И сейчас его сила принесёт империи ту пользу, ради которой он был сохранён.       Сердце Лю Дэмина сжалось. В один миг на весы легли и долг, и страх, и что-то ещё, тёплое и беззащитное, что он годами носил в глубине души. И чаши качнулись, заставляя его голову склониться в безропотном поклоне.       — Он прибудет в императорский дворец, как только вы прикажете, Ваше Величество.       Карие глаза укрылись под дрожащими ресницами. Чэн Шанлу удовлетворённо кивнул, и подошёл к стене. Лёгким нажатием ноги он сдвинул одну из каменных плит, и взору открылся потаённый пьедестал, окутанный мерцающим барьером. На нём покоилась лаковая шкатулка, окованная серебром. Лю Дэмин узнал её мгновенно.       — Империя слаба и беззащитна, казначей. Она надеется на нас. Представьте, во что она превратится, если меня не станет, — Чэн Шанлу протянул руку и с глухим щелчком открыл шкатулку. — Не заставляй меня жалеть, милый мальчик, о той великой милости, что была оказана вашей семейной ветви.       Лю Дэмин замер. Глаза его расширились, дыхание застряло в горле. По его спине пробежали ледяные мурашки, но он не смел пошевелиться, и взгляд его, полный тревоги, впился в злосчастную шкатулку.       Внутри, на нежном бархате, лежала одна-единственная одинокая жемчужина. Она была холодна на вид, но пульсировала тусклым, ровным светом, будто в ней была заперта душа умирающего весеннего солнца.       Это была Жемчужина Истока Ци.