Исправление генерала

      Повозка медленно катилась по извилистой дороге, покрытой пылью, что, смешиваясь с летним зноем, становилась едва заметной в золотых лучах дневного солнца. А внутри, за прикрытыми окнами, меж двух мужчин царила тишина. Лишь время от времени стук колёс и лёгкое поскрипывание дерева нарушали молчание. Лю Дэмин сидел у окна, заглядывая за тонкую янтарную занавесь, но взгляд его был рассеян. Ветра снаружи разгоняли облака, а его мысли — спокойствие.       Жемчужина Истока Ци. Сгусток энергии, насильно выжатый из тела. В ней не было ни капли постороннего, только чистая, тяжёлая ци, та самая, с которой дракон рождается и с которой живёт веками. Когда эту энергию лишают тела, она смолкает. Застывает, словно погружаясь в глубокий сон.       Когда-то такие жемчужины умели создавать вручную. Старые мастера и заклинатели просто садились рядом с драконом, слушали, как бьётся его сердце, и вытягивали силу медленно, осторожно, будто развязывая спутанные нити. На это уходили часы. Порой дни. Нужно было терпение, чистый дух и умение держать дыхание в одном ритме. Но то древнее давно ушло вместе с теми, кто им владел.       Люди нашли иной путь.       Так появилось Дыхало Неба: орудие, собранное из множества тонких бронзовых трубок, соединённых в один гибкий каркас. Каждая трубка имела собственный клапан и маленькие резные узлы, через которые проходил поток ци. Ими оплетали тело непокорного; металл ложился на кожу ровно, и орудие начинало дышать. Мягко, приглушённо. С каждым вздохом оно вытягивало силу наружу. Ци стекалась в маленькую жемчужину так же естественно, как вода в чашу, пока дракон не затихал, утомлённый. И для людей, среди которых заклинатели давно стали редкостью, магия драконов превратилась не в роскошь, а в опору.       Дыхало Неба не рвало путь дыхания, не калечило тело, не оставляло ран. К тому же, оно сохраняло то, что у драконов было самым хрупким и важным — Исток. Место, где рождалась их сила, находящееся прямиком у основания рогов. Пока дракон сохранял Исток, он сохранял возможность собрать часть силы заново: через долгий отдых или, если судьба была благосклонна, через глоток чужой ци. А саму жемчужину, если не разрушать её, можно было вернуть обратно, и тогда он вставал, целый, прежний, будто из глубокого забытья.       Разве можно было назвать это жестокостью? Напротив, это был акт величайшей милости.       Люди не отнимали их силу навсегда, а лишь брали её взаймы, бережно и без следа. Дыхало Неба оставляло дракона живым, целым и невредимым, с возможностью ещё вернуть хоть что-то от былого могущества. Разве это не лучше, чем бессмысленное уничтожение? Народу Лун выпал шанс на восстановление, в то время как другие… другие выбирали путь абсолютного и бесповоротного разрушения.       Да, находились и те, кто предпочитал идти грубым, варварским путём — ломать рога. Но такие лишь подкрепляли уверенность в вечном, щадящем механизме. Стоило рогу треснуть — и Исток разрушался безвозвратно. Ци больше не поднималась, не собиралась, не откликалась. Вместо того, чтобы превратиться в аккуратную сферу энергии, она хаотично вырывалась из тела и исчезала на глазах. Дракон оставался жив, но его природа была выжжена дотла, низводя его до беспомощного человека, а то и до того, кого судьба приковала к инвалидному креслу.       И что же в этом хорошего? Какая в этом польза?       Ни ритуалы, ни алхимия не могли вернуть утраченное. Так какой же путь был по-настоящему жестоким? Тот, что оставлял шанс на пробуждение, или тот, что обрекал на вечную пустоту? Выбор казался очевидным.       Лю Дэмин, размышляя о грядущем, невольно представлял, как Жемчужина Истока Ци, возвращённая Его Величеством, неспеша растворяется в желудке у своего хозяина. Как тело, много лет тоскующее по былой силе, наполняется магической энергией, глаза наполняются жизнью, а с лица сходит это бездушное выражение… Такие маленькие, постыдные фантазии, сейчас были единственным, что служило казначею утешением.       Напротив сидел Хуан И. Он был облачён в простую учёную одежду: мягкие, чуть размытые складки светлого руна, широкие рукава, перехваченные узким тёмным поясом; волосы собраны в высокий узел, аккуратно закреплённый деревянной шпилькой. Лишь тонкие узоры на рогах, тщательно подведённые золотой краской, нарушали сдержанность его облика. Восточный Генерал наносил их всякий раз перед важной дорогой, словно защитный оберег.       Бережно развернув тонкий, почти прозрачный на просвет пергамент с лёгкой желтизной старого шёлка, он в третий раз перечитывал письмо. Строки — стройные, ровные, исполненные удивительной ясности — не оставляли сомнений, что они в самом деле вышли из-под руки Сына Неба. Это был личный указ, императорская кисть: приказ о немедленном выдвижении в столицу. Восстание достигнет стен Байхэ к десятой страже.       Почерк был удивительно аккуратен и каллиграфичен для столь кого-то столь юного: в линиях не ощущалось ни колебания, ни спешки, и каждая черта занимала своё место с той уверенностью, которую обычно достигают долгими годами упражнений. Однако если взглянуть с другой стороны, могло ли быть иначе? Этот почерк не был результатом многолетнего труда. Он не рождался из упражнений или усердия. Он входил в каждого наследника так же неотвратимо, как имя, как титул, как обязанность продолжать историю, начатую задолго до его появления. На протяжении веков манера письма императорской династии людей оставалась неизменной, а смена поколений не вносила поправок. Новые руки повторяли движение старых, истрепанных временем; новые чернила ложились той же мерностью, что и записи предков, и это странное постоянство уже никто не пытался объяснить.       Хуан И, дочитав, медленно сложил письмо. И, как всегда, стоило лишь вспомнить о Его Величестве, в висках тут же вспыхивала тупая боль. Она возвращалась каждый раз, без промаха, как часть неизбежного ритуала, и улеглась лишь когда до его чутких ушей донёсся тихий вздох. Повозка подпрыгнула на неровности, а узкие нефритовые подвески, ударившись друг о друга, звякнули на поясе казначея. До столицы оставался большой час пути, и пальцы казначея аккуратно застучали по колену.       — А-Сюань, он в порядке, — Восточный Генерал чуть приподнял край занавеси на маленьком боковом окне и всмотрелся в ленту дороги, мелькающую рядом. Он не повышал голоса, но старался придать словам вес. — Его карета идёт впереди, всего в двух упряжках от нас, в сопровождении лучших копейщиков императорской гвардии. Эти люди несут клятву не смотреть на него без дозволения, не то что коснуться. Всё пройдёт, как должно.       — Тебе вовсе незачем говорить мне это, А-И. Я и так знаю.       — Тогда считай это напоминанием, — тихо произнёс он.       Снаружи, по ту сторону повозки тянулась ровная дорога, располосованная следами колёс и утоптанная копытами. По её краям, в утренней дымке, плыли мимо тёмные силуэты придорожных сосен и редкие фигуры всадников сопровождения. Отстранившись от окна, Хуан И уловил улыбку казначея. Лю Дэмин, до этого молча слушавший, повернулся к нему. В светлом, чуть блеклом свете, пробивающемся из-за занавеси, его лицо казалось усталым: мягкие тени под глазами подчеркивали бессонные ночи, а тонкая складка возле переносицы выдавала беспокойство, которое он так тщетно пытался спрятать.       — Помнишь ли ты, когда он в последний раз выходил наружу? — вдруг спросил казначей, и, поймав на себе недоуменный взгляд, добавил. — Я вот помню. Это случилось совсем недавно. Я так разволновался, что рванул к нему без оглядки. Представляешь? Даже дорогого братца выпроводить забыл.       — В самом деле? И он не…?       — Он простоял вместе со мной полчаса. Сказал несколько слов. Потом… ушёл обратно.       Лю Дэмин замолк, чувствуя на языке тяжесть невысказанного. Хотелось назвать то место — густую тень под кроной красной рябины, где он нашёл его, — но слова остались зажаты меж зубов. Хуан И, будто угадав о том, не стал настаивать.       Про себя казначей уже торопил время. Солнце лишь начало свой путь, но он видел, как оно неизбежно катится к закату, и прокручивал в голове каждый шаг предстоящего пути назад: под благовидным предлогом прервать беседу, незаметно вывести его через южные ворота, по самой пустынной дороге. Чтобы ни одна пылинка не посмела осесть на безупречных одеяниях, чтобы ни один посторонний взгляд не осквернил безупречной чистоты. Лю Дэмин представлял, как замкнутся за ними небесные шторы, и затворятся тяжёлые ворота Цветочного Сада, отсекая внешний мир со всей его отвратительной грязью и суетой. Там, среди благоухания восточных цветов и щебета птиц, его можно будет снова укрыть. Укрыть, запереть, спрятать, вернуть в лоно безмолвной благодати, куда никто не посмеет вторгнуться. После этого никто — ни один старый лис, ни один надменный богохульник — не посмеет больше использовать его, как разменную монету в своих грязных придворных играх…       Вспомнив, наконец, об императоре, Лю Дэмин сделал глубокий вдох. Он унял дрожь прежде, чем та успела его охватить, выпрямился, и, неохотно встретив взгляд Хуан И, произнёс:       — Есть ещё кое-что, чем я хотел бы с тобой поделиться…       На этот раз Восточный Генерал отреагировал куда живее. Его полуприкрытые веки медленно поднялись, взгляд прояснился и стал внимательным. Рога, украшенные тонкой вязью, на мгновение поймали скользящий из-за занавеси луч, и золотые узоры на них ярко блеснули. Снаружи донёсся отрывистый окрик возницы и короткий визг хлыста, заставивший упряжку прибавить ходу.       — Что же это? — тихо спросил Хуан И. Лю Дэмин почувствовал, как слова прилипают к горлу, но деваться было некуда.       — В прошлую встречу с Его Величеством, он отдал мне приказ. Мне надлежит… заняться сопровождением брата из Северного Моря. Оповестить его о произошедшем и передать личное распоряжение.       Пальцы на его коленях сцепились в тугой замок. Хуан И замер, осмысливая сказанное, и что-то в нём постепенно проснулось, поднялось из глубины и разошлось по телу. Кончики ушей, покрытые мелкой, почти невидимой чешуёй, встрепенулись. Внутренний механизм, до этого работавший размеренно, вдруг пошёл быстрее, и в выправке корпуса появились живые, бодрые нотки. Даже светлое руно на плечах перестало спадать сонными складками. Оно подхватило его движение, откликаясь на искру возбуждения.       — И ты, стало быть, хочешь, чтобы я…       — Не хочу, — поспешно поправил казначей. — Совершенно не хочу. Но таков был указ императора. Мне повелели либо заняться этим самому, либо… — так и не найдя подходящего продолжения, он коротко выдохнул, выдав этим всё недосказанное. — Стало быть, таково моё негласное наказание.       Стоило ожидать, что Хуан И опустит плечи. Что лицо его застынет в тихой печали, и что меж ним повиснет тяжёлое молчание. Стоило ожидать усталой хмурости, тихого отказа, холодной дистанции, которая обязательно следовала за долгим приказом. В голове казначея уже выстраивался сценарий разочарования, которым он мог бы оправдать собственную тревогу и сомнения…       Но ответ пришёл иным.       Хуан И вспыхнул живостью, непосредственной и детской, настолько, что это было похоже на прорыв плотины. Он резко подался вперёд, сведя расстояние меж ними всего до пары цуней, и сжал ладони своего воспитанника в собственных. Исчезла выверенная сдержанность учёного. Вместо неё появилась энергия, бурлящая и неудержимая.       — А-Сюань, можешь не переживать! Я с радостью! В самом деле, я и не думал, будто ты помнишь о том, как хорошо я разбираюсь в землеведении Северного Моря. И ты в самом деле готов меня отпустить? Конечно, я не позволю тебе быть одному с этим грузом. Можешь отправить меня туда в любое время! — слова полились из него стремительным потоком, и даже дыхание его участилось, стало прерывистым, коротким, как набег ветров на скалистый берег. Северное Море… Единственное место на карте империи, где ему, ещё не доводилось побывать вживую. Упускать такой шанс было немыслимо!       Лю Дэмина будто отбросило назад внезапной бурей. Невозмутимое лицо вытянулось. Сердце пропустило удар, а голова вмиг опустела. Он замер, не в силах связать и двух мыслей. Однако это оцепенение длилось всего миг: тяжесть постепенно осела, и прежде чем он успел что-то сказать, уголки его губ сами потянулись вверх. Из его груди вырвался тёплый, непроизвольный смешок, а в уголках карих глаз заплясали знакомые лисьи морщинки.       Ладонь казначея легко скользнула по шелку халата, и ткань тихо зашелестела.       — Столь поспешное согласие? — его пальцы оттянули край запаха, играя с ним, как бы невзначай обнажая узкую полоску кожи. — Уже тянет в дорогу? Или… неужели так стремишься поскорее сбежать от меня? Совсем как господин Шу?       Ответом ему стал резкий стук. Ученый подскочил на месте и отпрянул так, что ударился о спинку сидения. Его аккуратный стан натянулся тетивой. Руки взметнулись в непроизвольном жесте, широкие рукава взметнулись, а острые уши встали торчком.       — А-Сюань! Как можно такое говорить! Разве я когда-либо… — слова застряли в горле, дыхание перехватило. — Уже забыл, кто сидел с тобой до рассвета, когда тебе казалось, что в углу спальни притаились демоны?       — Мне лучше помнится, как некий учитель каллиграфии находил дорогу в мои покои лунными ночами, — в тот же миг пространство между ними исчезло, растворённое одним стремительным движением казначея. Он оказался так близко, что дыхание их смешалось, а шелк его рукава, коснувшись одеяний Восточного Генерала испустил едва слышный, интимный шелест. — Помнишь, как мы опрокинули пузырек с тушью на измятые простыни?       В тесноте их колени плотно прижались друг к другу, а терпкий запах сандала и чего-то сладкого ударил в голову.       От шёпота Лю Дэмина по коже генерала побежали мурашки. Нахлынули безобразные, постыдные воспоминания, и острые уши запылали. Хуан И рванулся назад, отчаянно пытаясь вжаться в деревянную стенку, словно мог провалиться сквозь неё.       — Молю, не в карете…       Снаружи кучер крикнул на лошадей. Повозка тронулась рывком, прижав их друг к другу ещё сильнее, и Лю Дэмин, не удержавшись, рухнул на Хуан И. Лоб стукнулся о лоб, одежды смешались в беспорядке. Тихий, сбитый с толку смех не заставил себя ожидать.

‿︵‿︵୨˚୧ ☽ °❀° ☾ ୨˚୧‿︵‿︵

      Солнце стремительно восходило в зенит. Оно выжигало все до последней тени, и, как только с последним ударом гонга возвестили конец девятой стражи, дрогнула земля.       Шум подступающей армии нарастал. Две империи рванулись навстречу друг другу. Пыль взвилась и осела на лица, смешиваясь с запахом раскалённого металла.       Драконы, решившие, что стена — лишь досадная преграда, с упорством ломились к твердыне. Их туши тянулись сквозь полчища людей, чешуя трещала, как сухая кора, а хвосты били по каменной кладке ворот. Они изгибались, приникали к поверхности, целясь в слабые места.       Напор крепчал, движения становились резче, опора империи Жэнь таяла в душном мареве. Однако армии её, ещё недавно рассеянные и лишённые командиров, теперь сплотились волей, отпечатанной под Тигриной Печатью. Внизу, у основания стен, люди сражались, зная: шаг назад обернётся забвением, а их кости станут удобрением для чужой земли.       Часть полков, закованных в старую, тяжелую броню, шли напролом, формируя живые щиты и позволяя своим товарищам, более проворным и безжалостным, работать клинками. Мечи, наточенные как бритва, скользили в стыки чешуи и подрезали сухожилия на мощных драконьих лапах, превращая их опору в трясущуюся массу. Над этой кровавой мешаниной со стен Байхэ ливнем сыпались стрелы. Перья, смоченные ядом, напевно рассекали воздух. И, пока бойцы дрались внизу, сверху, как чёрный, кипящий водопад, на обезумевшие туши с грохотом сливалась раскалённая смола, моментально обугливая плоть и вырывая из драконов дикий, нечеловеческий рёв.       Нашлись и те, кто попытались применить против драконов древние заклинания. Они пускали в ход обереги, печати и другие артефакты. Но ци северных драконов, не ослабленная за годы рабства, была грубой и неукротимой. Она легко сокрушала человеческие чары, нанося куда более страшный урон, чем любое оружие. Многие мастера не успевали даже закончить заклинание, как их уже сметала эта дикая мощь.       Сражение превратилось в изнурительную, бессмысленную мясорубку.       Цена сего дня была сокрушительна. Воины империи Жэнь, привыкшие к истерзанным и покорным драконам, не ожидали подобной мощи и ярости от тех, кого уже списали со счетов. Но гнев униженных, которым было нечего терять, горел жарче, чем ярость их хозяев. Драконы же, несмотря на свою силу и превосходство в ци, были шокированы бесконечным числом людей: на место павшего солдата немедленно приходили трое новых. Армия их, одержимая единой волей, не знала отступления.       Те, кому суждено уцелеть, позже обязательно скажут, что эта схватка у стен Байхэ была самой ожесточённой битвой за всю Эру Раздора. И никто не посмеет усомниться в их правоте.       Но битва у стен Байхэ, сколь бы яростной ни была, оказалась на удивление скоротечной. Время, растянутое до звона в ушах, сжалось в мгновение: тяжёлые каменные уступы треснули под яростным натиском драконьих туш, и первый пролом разошёлся, как рассечённая вена. Камни, раскалённые палящим солнцем, рухнули вниз, захлестнув людей и драконов одинаково — без жалости, без различия. Брешь в стене засияла рваной раной. Почерневшие от смолы, обезумевшие от боли, но не сломленные, драконы рвались через неё с упорством обречённых. Их длинные тела скользили поверх груды тел, изгибались, прилипали брюхом к истертой земле, а когти цеплялись за каждый уступ.       Люди удерживали строй, пока могли. Щиты дрожали. Копья ломались. Годами копившаяся обида накрыла их тяжёлой волной.       Драконы пробились в город.       В то же время, за высокими стенами Императорского дворца, долетал лишь далёкий гул. Среди цветущего османтуса и приятного запаха сандала он звучал не более, чем отдалённая гроза.       С балкона главной башни Байхэ лежал, словно на ладони. Лю Дэмин стоял там, у резной мраморной беседки, опираясь ладонями о прохладный парапет. В глубине карих глаз отражались отблески далёкого пожара. Каждый столб дыма, поднимающийся над городом, оставлял в его душе горький осадок.       Всё, что могли от него потребовать, он отдал без остатка. Его долг был исполнен до последней буквы, и теперь оставалось лишь наблюдать, куда склонится чаша весов.       Вскоре его взгляд, блуждавший по дымным улицам, выхватил движение на прямой, как стрела, императорской аллее, ведущей от дворца к подножию их башни. Сначала это было лишь мерцающее пятно. Отсвет солнца на золочёных доспехах почётного караула. Затем из-за рощи столетних кипарисов, обрамлявших дорогу, появился и он. Сын Неба. Его пурпурные одеяния, расшитые золотыми драконами, сияли в умиротворённом воздухе дворца. А рядом с ним…       Скрытая белыми одеяниями фигура казалась призрачным видением, и Лю Дэмин упорно вглядывался в эту сцену, силясь угадать суть беседы, что велась с императором. Тщетно.       Император шёл быстро, целенаправленно, направляясь к закрытому паланкину в глубине двора. Но на полпути его шаг замедлился. Он, одарив ту самую фигуру улыбкой, ненадолго поднял голову и посмотрел в сторону Главного Казначея. Это длилось всего одно мгновение. Всего один удар сердца. Но Лю Дэмин почувствовал, как пальцы сами собой впиваются в камень. Он застыл у парапета, и не двигался, пока их фигуры не скрылись в ожидающем паланкине. Стражники сомкнулись вокруг. Процессия быстро затерялась в тенистых переходах, ведущих к потайным воротам.       Первый рёв ворвавшихся драконов прокатился по внутренним кварталам Байхэ, и сердце Лю Дэмина сжалось от тяжёлого предчувствия.       Война никогда не была ему близка. Он никогда не желал её. Но стоили ли жертва, которую он видел, того, чтобы остановить её? Его разум продолжал искать другие пути, убеждать себя, что есть способ, что можно было поступить иначе… Но все эти мысли были лишь игрой ума, бесплодной и запоздалой. Приговор был вынесен, и чернила уже высохли.       Солнце поднялось в зенит.       Улицы, ещё недавно бывшие артериями великого города, превратились в загоны для бойни. Драконы, сжатые пространством, действовали с удвоенной яростью. Их хвосты сносили прилавки и ломали стены, заваливая обломками заграждения солдат. Один из стражников, застигнутый на узком мосту, был сбит с ног ударом когтистой лапы, и его рёберная клетка хрустнула под весом чудовища. Другой дракон, поймав копьё в пасть, перекусил древко и вцепился клыками в плечо воина, отрывая кусок мяса вместе с кольчугой. Они проламывали фасады домов, вытаскивая оттуда прятавшихся лучников, и давили конницу вместе с лошадьми в узких переулках, где те не могли развернуться.       Драконы-мятежники, ведомые воинами Северного Моря, чья грубая чешуя теперь была испещрена копотью и багряными подтёками, не отклонялись от цели. Они неслись по прямым, широким проспектам, стремясь завершить свою месть там, где она будет слаще всего — у подножия Нефритового трона.       Но Байхэ, однако, не был ни Инцюанем, ни Юнгэ. Здесь каждая улица, каждый перекрёсток был подготовлен к обороне. С крыш внезапно обрушивались залпы тяжёлых арбалетов, выпускаемых невидимыми стрелками. Болты с зазубренными наконечниками впивались в чешую, срывали драконов с ног, пригвождая к земле. Из-за углов выскакивали отряды гвардейцев Первого Генерала — не новобранцы, а ветераны, с каменными лицами и отработанными движениями. Одни отвлекали, другие набрасывали сети с крючьями, третьи били глефами по сухожилиям и незащищённым местам под чешуёй.       В узком переулке дракон, отбившийся от стаи, был закидан горшками с горючей смесью и сгорел заживо, осветив на мгновение искажённые ужасом лица его убийц. На центральной площади отряд северных драконов, покрытых шрамами и боевой раскраской, столкнулся с батальоном Четвёртого Генерала. Это была не битва, а бойня в тесноте, где драконы, не имея пространства для манёвра, рвали людей когтями, а те, в свою очередь, вскрывали им животы длинными зачарованными мечами.       Город задыхался. Его сердце было разорвано.       И всё же напор мятежников был неудержим. Они шли по трупам — и своим, и чужим. С каждой отвоеванной пяди земли золоченые крыши Императорского дворца вырастали все отчетливей, а фигуры небесных стражей на карнизах взирали на происходящее с каменным безразличием.       Стража у внутренних стен, элитная гвардия, выстроилась в замкнутый строй, защищая владения Сына Неба. Их лаковые доспехи отражали солнце, а древки алебард образовывали стальной лес. Именно на них, на этот последний оплот, обрушилась вся ярость народа Лун — сплавленная ненависть драконов, что не знала больше ни страха, ни милосердия.       И в этот миг, между взмахом клинка и ударом когтя… всё застыло.       Воздух разорвался. Пронзительный звон, невыносимый для слуха, вонзился в сознание. Он вышиб разум. Заставил кости вибрировать. Боль пронзила каждого, и каждый терзаемый ею был уверен, что вот-вот умрёт. Разумы, сраженные наваждением и позабывшие о битве, не сразу заметили, как на город легла бездонная тень.       Свет был вырван с корнем.       Без предупреждения, без борьбы. Солнце не угасало, не уходило за тучи. Оно было поглощено. На его месте зияла чёрная пустошь, дыра в небе, обрамлённая багровым ореолом. День превратился в лживые сумерки. Воздух стал густым и ледяным, вымораживая лёгкие, а с неба, из этой черноты, посыпалась мелкая ледяная пыль, инеем оседая на доспехи и чешую.       И тогда, на фоне гаснущего светила, появился он.       Внизу не осталось ни одного живого существа, чье сознание не вывернуло бы наизнанку. Ярость, страх, сама мысль о битве — всё обратилось в прах. Драконы, чьи пасти еще секунду назад были искажены рыком, застыли с неестественно выгнутыми шеями. Люди, чьи пальцы впились в рукояти мечей, перестали их чувствовать.       Все они стояли, подняв головы к стене, где из кромешной тьмы опускалась фигура. Она ступала по воздуху, будто по невидимым ступеням, и каждый её шаг отзывался внутри немым гулом.       Тот, чье имя с началом войны оплакивала империя Лун. Тот, чьего возвращения одни ждали как чуда, а другие — как кары… Он в самом деле снизошёл к ним с небес.       Его Высочество принц Восточного Моря вернулся к своему народу небожителем.       Цилинь, ослепительный и совершенный. Чистейший белый цвет его шкуры казался сотканным из лунного света и первозданного снега. Два изящных рога, подобных отполированному нефриту, плавно изгибались над гордой головой, устремляясь вспять, в вечность, и два светоча — глаза цвета спелой рябины — пылали в его величественном облике. Сама грация. Сам ужас. Безупречный Белый Нефрит.       Взор его, холодный и безразличный, скользнул по дымящемуся полю брани, вбивая в грязь всю ярость и отчаяние, что кипели у его подножия.       «Довольно».       Повеление, простое и лёгкое, упало в мир, как удар небесного молота. Оно прокатилось над городом, пронзая сознание. Волю. Застывшие в сватке солдаты ощутили его так ясно, словно оно было выгравировано в их костях. И не нашлось во всём Байхэ ни духа, ни сердца, что осмелилось бы оспорить волю, способную затмить само солнце…