Исправление генерала

      — Поток прошений вновь вырос. Лишённые крова ищут приюта. Нужно поскорее решить, кому поручить их расселение.       Услышав это в сотый раз, Ван Бохай обречённо вздохнул. Плечи тяжело осели, а тяжёлые рога клонили голову вперёд, а когтистые пальцы стучали по краю стола. В зале стоял плотный жар. Он собирался под одеждой, лип к телу, и утомлял северного принца так же сильно, как слова Третьего Судьи.       Мысли сами свернули туда, откуда он с таким трудом старался выбраться.       «Какой толк в вожде, если тот не защищает своего народа? Самый сильный, самый надёжный и самый храбрый — такой император нам нужен!» — слова матери всплыли отчётливо, жёсткие и требовательные. Ван Бохай на мгновение прикрыл глаза. Она, эта властная жестокая женщина, учила его верной стойке, учила держать удар, учила не опускать взгляд перед врагом… Но ни бумаги, ни печати в её уроках места не имели?!       Разумеется, Ван Бохай был ей благодарен — в самом деле он никогда не проигрывал сражений. Но какой теперь толк могли принести кулаки? Его новым полем брани стал резной стол, а оружием — кисть для письма.       С глубокого детства и до сего дня, он всегда чурался бумажной волокиты. Потому, как только при дворе появился Третий Судья — умный, дотошный, обожающий порядок — принц с радостью доверил ему управление Советом и все дела канцелярии. Но что же теперь? Война с империей Жэнь была окончена лунным циклом тому назад, но груз работы на его плечах увеличился вдвойне. Даже Верховный Судья, проводящий за письменами дни и ночи, начал тонуть в них, беспомощно взирая на новые горы свитков.       Никогда бы Ван Бохай не подумал, что война, тянувшаяся полвека, останется для него временем куда менее утомительным, чем мирные дни.       Чтобы подавить восстание хватило бы силы. Грозного слова. Но чтобы распутать клубок из голодных ртов, чужих обычаев и затаённой обиды… Что он должен был сделать? Бывшие рабы, возжелавших вернуться в родную империю, хлынули на северные берега буйным потоком и принесли с собой не оружие, не открытый бунт, а тихое, ползучее брожение. И всех их нужно было расселить, накормить, вшить в ткань последнего клочка империи так, чтобы нити не рвались и не резали друг друга, чтобы новые и местные жители научились стоять плечом к плечу, а не тянуться к чужому горлу.       От одной лишь мысли гудела голова. Однако Ван Бохай, стоически это игнорируя, поднёс ко рту палочки. Холодный кусок мяса — по вкусу, сырого — лёг на язык.       Зал трапезы Крепости Непокорства за месяц изменился до неузнаваемости. Каменные стены скрылись под толстыми коврами. Узоры на них были грубые, северные. Между колоннами вместо привычных факелов висели лампы с маслом, и свет их мягко глушил тени. В углах стояли печи. Печи… Никогда бы Ван Бохай не подумал, что им найдётся места в его дворце. Жар от них поднимался медленно и упирался в потолок, а воздух стал душным. Порой ему хотелось просто лечь на пол нагим, уткнуться щекой в камень и ждать, пока холод приведёт в порядок и тело, и голову.       Но одежды на нём и без того было мало: короткая северная куртка из тонкого полотна держалась на одном узле; пояс был ослаблен, грудь открыта, а рукава доходили лишь до локтей. Лёгкие штаны тянулись при каждом движении и почти не скрывали ног. Волосы были собраны небрежно, без украшений.       Эта напасть коснулась каждого. Третий Судья, сидящий справа, давно сбросил мантию и обнажил шею, кутаясь лишь в лёгкий халат. Его дочь, маленькая помощница, скинула верхнюю шубку и оставила только внутреннее платье. Даже слуги вынужденно облачились в лёгкие одежды, и каждый раз, выходя наружу, тратили время на тёплые накидки, а потом снова сбрасывали их у порога. И чем дольше южный принц оставался в своих покоях, тем тягостнее бесполезнее казались Ван Бохаю эти мучения.       Север привык к холоду. Камень и ветер были ему родны. А этот же жар, запертый под крышей, давил сильнее любого доспеха.       Стол в зале, где привычно проходили трапезы Его Высочества, был прямоугольным. Низким. Все сидели за ним на деревянных подах с подушками. Еды подали много: рыба, тушённая с травами, крупные коренья, варёные злаки с маслом, ягоды в мёде… Чай. Густой и тёмный. А мясу, что раньше занимало половину стола, предоставили всего одно аккуратное блюдо. Ровно столько, сколько требовалось северному принцу. Вина подали достаточно, но кубки перед двумя мужчинами остались нетронутыми.       Ван Бохай занимал место в сердце стола. Ху Яню, сидящая на коленях у отца, болтала ногами и внимательно разглядывая хмурые брови принца. Два места, однако, оставались пустыми день за днём. Первое — рядом с достопочтенным Третьим судьёй, куда привычно садился последним Северный Генерал. Его возвращение из империи Жэнь близилось с каждым днём. Что до второго… За него даже ни разу не садились. Подушка на том месте была невинна, нетронута и, возможно, уже покрылась бы пылью, если бы слуги вовремя не взбивали её.       Снова раздался стук когтей. Ван Бохай, вильнув хвостом, поднёс ко рту второй кусок мяса.       — Пусть распоряжаются старшие уезды, — сказал он глухо. Затем взял чашу с чаем, но не успел сделать глотка.       — Старшие уезды просят указ, — он ел медленно, соблюдая порядок, не спеша глотая очищенную рыбу, вкуса коей не помнил с давних пор. — Без слова правителя они не решатся. А ещё запасы зерна близки к концу. Если раздать всё сейчас, зимой начнутся возражения.       Ван Бохай поставил чашу обратно.       — Разошли зерно по списку. Остальные подождут.       — Что до южных берегов, среди прибывших много раненых и семей без кормильцев. Им потребуется уход. Возможно, лекари из казённых палат.       — Направляй. Только не заставляй меня перечитывать каждую бумагу.       Он провёл ладонью по лицу. Кожа горела. Няо Лэйфа, заметив, как его дочь тянется к ягодам, мягко перехватил её руку и вложил в ладонь кусочек рыбы. Она поморщилась, и всё равно проглотила.       — Днём спрашивали о земле у перевала, — продолжил советник. — Местные опасаются, что новоприбывшие займут её без разрешения. Может, стоит заранее распределить участки?       — Пусть местные старосты распределят. Передай указ.       — Не распределят, — вмешалась Ху Яню. — Старые дядьки снова начнут бодаться. Ху Яню точно знает! У них морды толстые и тупые. Всегда жадничают, а потом начинают гавкать, как собаки.       Ван Бохай поднял на неё хмурый взгляд.       — Так. Ты…       — В самом деле, Ваше Высочество, — поддержал Няо Лэйфа, прижав дочь ближе, — Старые распри поднимутся мгновенно. Им нужно ясное слово.       Ван Бохай, вздыхая, медленно потёр лоб. Движение вышло тяжёлым, и в висках застучало сильнее.       — Пиши за меня, как посчитаешь нужным. Печать принесу позднее.       Недовольство, густое и вязкое, осело в самой глубине груди. Хлопот из-за этих пришлых оказалось куда больше, чем он предполагал. Он делал для них всё, что мог. Порой казалось, что даже больше, чем должен. Он ждал бунтов. Ждал ропота, ругани и недовольств… Но море молчало. Берега оставались спокойны, и эта тишина настораживала сильнее шума.       — Если пожелаете, мы можем… направить их обратно, — прозвучало осторожно из уст Третьего Судьи. Ван Бохай резко вскинулся.       — Ты сдурел?       — Всего лишь предложение, — мягко улыбнулся советник, довольный возмущением принца.       Тот фыркнул. Проще было бы снова поднять знамёна и разжечь войну, чем отправить этих людей назад. Он видел их лица. Видел сгорбленные спины, руки с зажившими рубцами, взгляды, в которых ещё жила настороженность. Они были слабы. Измождены. Унижены глупыми хозяевами. Но у них хватило решимости уйти. Имея выбор, они не вернулись под кнут и цепь. Они выбрали голод, холод и тяжёлый труд, лишь бы остаться свободными.       Север не имел права отвернуться от них.       К тому же — и это было страннее всего — при всей странности происходящего, с каждым новым прибытием недовольство стихало быстрее. Драконов становилось больше, а ропот редел.       Быть может, дело было в виде бывших рабов? В том, что они, измождённые, обнищавшие до последней нити, говорили о разорённых землях спокойно и сухо, а северяне слушали и впервые видели перед собой тех, чья доля оказалась ещё тяжелее? Или всё решали поклоны за приют и хлеб? Побитые, ослабшие, беглецы принимали крышу и пищу без спеси, а прежнее чувство заброшенности понемногу отступало? Местные вспоминали, что Северное Море устояло, что здесь сохранился кров, когда иные берега обратились в пепел? А быть может, всё упиралось в восточного принца, в эту бледнолицую, высокомерную поганку, чьё влияние просачивалось теперь даже в щели между камнями?       Ван Бохай перебирал эти мысли одну за другой. Они складывались, спорили между собой, но ни одна не становилась ответом. Пока всё оставалось догадками. И, возможно, каждая из них имела свою долю правды.       Последний кусок мяса застыл у самых губ. Ван Бохай уже чувствовал его сыроватый запах, когда позади, на границе жаркого света ламп и глубоких теней у колонн, послышались едва уловимые, робкие шаги. Они замерли в почтительной дистанции.       — В-Ваше Высочество…       Голосок был тонкий, дрожащий, как натянутая струна.       — Что ещё? — Ван Бохай не обернулся, лишь грубо повёл хвостом. Дерево глухо откликнулось. Пальцы сжали палочки так, что тонкое дерево затрещало. Раздражение ещё не улеглось внутри, оно сидело в плечах, в шее, в основании рогов. Принц уже знал, зачем его потревожили, и от этого знания внутри лишь сильнее скребло.       Нюйлун сглотнула. Горло сжалось. Голова ушла в плечи, подбородок почти коснулся груди. Фигура её терялась на фоне ковров, слишком тонкая, почти ломкая. Простое платье из серо-зелёного полотна висело мешковато, подпоясанное узким шнуром. Ткань промокла между лопаток и под поясом. Глаза её упёрлись в швы меж плитами, будто надеясь в них провалиться. В душном воздухе зала, пропитанном запахом еды и жаром печей, её спина леденела от холода.       — С тех пор, как… как началась десятая стража, эта покорная слуга дважды поднималась к покоям четвёртого господина, — слова выходили прерывисто, шёпотом, который всё равно резал тишину. — Однако… он так и не покинул их.       Няо Лэйфа же, не прерываясь, продолжал свою неторопливую трапезу. Движения его длинных пальцев были размеренны и точны: он аккуратно отделял белое мясо рыбы от позвоночника, снимал с него каждую кость и лишь затем подносил очищенный кусочек к губам Ху Яню. Та настырно вертела головой, отворачиваясь, а вздёрнутые острые уши, повёрнутые в сторону разговора, предательски выдавали жгучее любопытство.       — Я уже отдавал приказ, — напомнил Ван Бохай. Голос его был низким и сухим. — Если не выходит, заносите еду внутрь.       Нюйлун замялась. Она переступила с ноги на ногу и невольно согнулась. Спина округлилась, плечи подались вперёд. Руки сжались в складках платья.       — В-Ваше Высочество… Потому эта покорная слуга и пришла. Четвёртый господин заперся изнутри.       Слова легли тяжело. Воздух в зале словно стал гуще. Даже шорох ткани и тихий звон посуды показались слишком громкими. Ван Бохай медленно выпрямился. Спина распрямилась, плечи встали ровно. Его взгляд скользнул по столу, по блюдам, по тёмной поверхности дерева. Затем задержался на пустом месте напротив. Подушка лежала аккуратно, нетронутая.       — Он не открывает?       — Н-нет, Ваше Высочество. Поднос оставили у порога. После… после этого из-за двери раздался голос юного господина. Н-нам велели унести еду обратно и не тревожить более.       Ху Яню фыркнула, резко и звонко.       — Какой капризный. Даже Ху Яню ест, когда говорят. Тогда силы есть. Он что, глупый? От голода отупел?       Она прижалась боком к отцу, и тот положил ладонь ей на плечо, чуть сжима. Девочка затихла, но уши всё равно подрагивали.       — Проверяли, не болен ли он? — спросил Ван Бохай. — Или просто снова чем-то недоволен?       — Эта слуга не дерзнёт судить, Ваше Высочество. Лишь п-передаёт то, что ей велено.       Хвост принца застучал по полу сильнее, отбивая тяжёлый, раздражённый ритм.       — Ты уверена, что он внутри?       — Да, Ваше Высочество, — служанка поспешно кивнула. Затем замялась. Пальцы дрогнули на подоле. — Из-за двери… снова доносится пение.       Ван Бохай выдохнул. Глубоко. Шумно. Так, что воздух вышел из груди рывком, сопровождаемый бранью. Пальцы потянулись к переносице и грубо потёрли её, оставив на коже красный след.       — Стоит ли мне с ним поговорить? — мягко вмешался Няо Лэйфа.       Ответом ему стал кроткий взмах головы.       — Сам справлюсь.       Ван Бохай резко поднялся. Подушка под ним тихо съехала, а посуда на столе звякнула, встревоженная. Испив до дна бокал тёмного, густого вина, он сделал первый тяжёлый шаг от стола.       — Как закончите, ждите в кабинете, — кинул он через плечо Третьему Судье и, не дожидаясь кивка, обрушил свой взгляд на горничную, вдвое меньше его ростом. — Ты. Озаботься моим омовением. В восточных покоях.       Нюйлун пискнула. Она поспешно поклонилась, так низко, что лоб почти коснулся груди, и тут же развернулась. Уходила быстро, почти бесшумным бегом, стараясь раствориться в полумраке зала.       Ван Бохай тоже направился к выходу. Его шаги были широкими и тяжёлыми, каждый удар подошвы о камень отдавался в тишине. Жар зала по-прежнему лип к коже, но теперь в нём чувствовалась уже не духота, а предгрозовое напряжение. То самое пение, о котором шептали слуги, уже начинало звучать в его голове тихим, назойливым напевом, который он знал наизусть. Знал и ненавидел всей душой.       Стоило лишь подняться по лестнице, и потянулись навстречу первые его слова:       «В пути и в пути, и снова в пути и в пути… Так мы, господин, расстались, когда мы в живых. Меж нами лежат бессчетные тысячи ли, и каждый из нас у самого края небес».       Голос южного принца лился из-за закрытых дверей. Мягкий, сладкий, ровный голос, достойный ласкать уши небожителей. И на что тот тратил свой природный дар? На собаку. На жалкую, сгинувшую собаку, что и взгляда его не была достойна. Ван Бохай подошёл вплотную, упёрся ладонью в двери и толкнул. Та не поддалась. Он толкнул сильнее, и доски глухо отозвались, но створка осталась на месте. Внутри не было засова, Ван Бохай это знал. Значит, этот упрямец подпер чем-то дверь.       Он скрипнул зубами, поднял руку и тяжело ударил кулаком. Раз. Второй. Третий стук раскатился по коридору, смешиваясь с тянущейся песней.       — Хватит выть, — бросил он хрипло. — От твоего упрямства брюхо сытым не станет. Немедленно открой.       Ответа не последовало.       «А вот от меня все далее ты, что ни день. Одежда висит свободней на мне, что ни день. Плывут облака, все белое солнце закрыв, И странник вдали забыл, как вернуться домой…»       Песня продолжалась, ровная и бесстрастная, не сбиваясь ни на слог. Словно за дверью никого не тревожили. Ван Бохай резко мотнул хвостом, и дерево под ногами глухо отозвалось. Удар вышел сухой и злой. Плечи его напряглись, спина стала жёсткой. В груди поднялось горячее, колющее чувство.       Кулак снова врезался в дверь, так, что дерево жалобно скрипнуло.       — Ты что задумал, сопляк, сдохнуть от голода? Думаешь, этим что-то докажешь? Что-то решишь? Для тебя кухню вверх дном переворачивают, а ты носа высунуть не желаешь! Хватит этих капризов! Выйди и смотри мне в глаза, пока я ещё прошу!       Пение на миг оборвалось, и тут же зазвучало вновь, уже иным. Медленнее, тягучее.       «Ворот одежды блестит бирюзовый на нем. Сердце скорбит бесконечно о милом моем. Хоть никогда не хожу я его повидать — сам почему не зайдет он проведать наш дом?»       Первые строки ударили по слуху сразу. Ван Бохай узнал эту песню с первого слога. От неё тошнило даже сильнее, чем от предыдущей. Раздражение поднялось выше, стало густым и липким, сдавило грудь.       — Игнорируешь?! — рёв северного принца прокатился по коридору. — И как это понимать, скажи на милость?! Как велели не выходить, так рвался наружу, бился, как рыба об лёд! А как свободу получил, так перехотелось?! За целый месяц — ни шагу за порог! Ты брату назло это делаешь?! Не стыдно вести себя так?! И прекрати выть эту дрянь! Твой голос — дар небес, а ты тратишь его на падаль! Он от твоих песен не воскреснет! Выбрось эту дурь из головы и выходи сейчас же!       Он выпалил на одном дыхании всё, что накопилось внутри. Казалось, даже дерево потемнело от этого ядовитого потока. И, о чудо, пение за дверью оборвалось. Резко, на середине слова. Наступила густая, звенящая тишина, куда более оглушительная, чем любая песня. Ван Бохай замер. Плечи его медленно опустились, а напряжение отступило.       Сработало. Его голос всё же проломил упрямство младшего брата.       Колкое, упрямое удовлетворение осело под рёбрами тёплым комком. Быть может теперь этот упрямец, переварив слова старшего брата, поймёт, что был не прав. Он отопрёт дверь, выйдет наружу, извинится и, наконец, сядет вместе с ними за стол. Там его ждала любимая рыба, прямо с южных берегов. Спелые ягоды, сладкие фрукты, мёд. Всё, чего он только мог бы попросить. Ван Бохай позволил себе короткое, скупое облегчение. Ладонь коснулась двери, тяжёлая и спокойная. Однако…       Тишина продержалась лишь миг. Её разорвал резкий чёткий и нарочито бодрый напев.       «Ганя Те Чжао, что севером правил, врагов покорил и Море прославил. Нрав его был и суров, и жесток, а свой главный дар он носил между ног!»       Мотив ударил по слуху сразу. Плясовой, липкий, нарочно пошлый, этот ритм вгрызался в виски. Ван Бохая передёрнуло. Волосы его распушились, хвост заходил ходуном, а массивные рога взметнулись, готовые проткнуть дверь насквозь. Ярость хлестнула по жилам раскаленным железом.       — Сука! Паршивец! Открой сейчас же! — Голос его гремел, тяжелый и раздирающий горло. — Я эту дверь в щепки разнесу, слышишь?! В щепки! Ты совсем страх потерял, наглец несчастный?!       Он бил кулаком по массивным створкам, чувствуя, как древесина поддается. Человеческая форма его дрожала, и под кожей проступило темное движение чешуи. Кулак врезался в дерево с глухим треском. Второй удар был сильнее. От третьего затрещали швы между досками. Суставы ныли, но боль только подстегивала, превращаясь в жгучее топливо.       Позади него, в дальнем конце коридора, замерли две служанки. Обе они, наблюдая за Его Высочеством, были бледнее собственных костей. Это, конечно, был не первый раз, когда доводилось им лицезреть, как тот на кого-то гневается. Они повидали многое: как он крушил столы после дурных вестей, как под тяжёлым ударом его кулака рушились стены, как рёв его становился страшнее грома. Это была знакомая, почти привычная ярость их повелителя, хотя и жестокая, но четко очерченная, словно удар тренированного меча.       Теперь же перед ними бушевала слепая стихия. Нечто первозданное и неуправляемое.       Тот, кто стоял у двери, был уже не столько принцем, сколько бешеным зверем. Одна из нюйлун, та, что была помоложе и носила принцу утренний чай, преодолела ужас и сделала шаг вперёд.       — Ваше Высочество… — вырвалось у нее тонким, надтреснутым шепотом, писком перепуганной птицы. Но Ван Бохай даже не заметил. Он был поглощён своей злобой, долбя дверь.       К острым ушам прилил жар. Дерево гудело и прогибалось. К острым ушам его прилил жар, и в них застучала кровь. Эту песню он знал до последнего похабного куплета. Слышал ее давно, в грязных портах у восточной границы, среди пьяного хохота, вони дешевого вина и рыбьей требухи. Тогда он свернул шею первому, кто затянул припев. Теперь он едва держался, чтобы этого не повторить.       Южный принц, однако, упрямо запел громче:       «Жезл до пояса властен и прям, в нём страсти хранится ночной талисман…»       — Заткнись! — рявкнул Ван Бохай. — Достоинства в тебе ни ляна! Какая скотина испортила твой ум такой дрянью?! А не говори мне… Я, блять, знаю какая! Один, второй… оба! Этим выблядкам повезло, что они сдохли, слышишь?!       «Кто глянет — навеки забудет про сон! Кто встретит под вечер — не сядет потом!»       Бах!.. Северный принц яростно ударил кулаком в створку. Раздался глухой, тяжелый удар, от которого сжался воздух в коридоре. С потолка и из щелей в каменной кладке посыпалась пыль. На стене вокруг косяка побежали тонкие, как паутина, трещины. Дверь прогнулась, заскрипела, но не поддалась. Его собственная предусмотрительность, приказавшая поставить здесь самые прочные породы дерева и усилить их стальными накладками, обернулась против него.       — Блять! — он со всей силы пнул её на последок, оставив огромную трещину. — Ты сам у меня не сядешь! Думаешь, я вечно буду такое терпеть?! Всю жизнь на шелковых подушках просидел! Хватит! Кто-то за твоё воспитание должен взяться! И я это сделаю, ясно?!       Ответа не последовало. Песни по ту сторону двери больше не лились. Только густое, полное обиды молчание, которое давило на уши. Ван Бохай злобно заворчал. Он прошел ладонью по лицу, смахивая пыль и пот, и развернулся. Его взгляд, мутный от ярости, наконец выхватил из полумрака прислугу. Рявкнув им, он указывал на бледную нюйлун, что стояла к нему ближе, пальцем:       — Ты!       Горничная в панике поклонилась. Спина ее согнулась в тугой дуге, а колени подкосились.       — Д-да, Ваше Высочество!       — Этой язве — поднос под дверь. И не убирать, пока не опустеет. Захочет есть, сожрёт и с плесенью. А не захочет с плесенью, так придётся, блять, выйти! — приказ прозвучал громко и чётко. Именно так, чтобы наглый мальчишка, смеющий запираться от брата, его уловил.       Служанка закивала так часто, что волосы рассыпались по лицу. Ван Бохай, продолжая ругаться про себя, направился к лестнице. Тяжелые шаги уносили грозу с собой. Лишь когда звук его сапог затих в глубине дворца, нюйлун выпрямилась, закачалась и едва не рухнула на пол. Ноги её подкосились, а в глазах поплыли темные круги. Вторая служанка бросилась к ней, подхватила под локоть и со страху стала похлопывать по щекам.       — С плесенью… — фыркнул Шайбэй, морща нос. — Что же ты сделаешь, если я в самом деле такое съем?       Он знал, что брат уже ушел и не услышит его. И в этом не было нужды. Истина уже лежал на ладони, простая и очевидная: северный принц будет первым, кто приползет к его двери, чтобы впихнуть за неё лекаря. Быть может, даже двух. Даже трёх. Как в прошлый раз, под конец осени, когда пришлось в этой каменной клетке переживать простуду. С тех пор здесь всегда было жарко. Топили печи без перерыва, и тепло, тяжелое и искусственное, нависало в комнате одеялом. Оно было комфортным для тела, но ужасно раздражало душу. Это была не та жара, к которой он привык.       Первый снег там, внизу, уже мешался с грязью, а голые деревья торчали из земли, как черные, скрюченные костяные пальцы. Это зрелище было отвратительно.       Солнце, к тому же, никогда не показывалось из-за низких серых туч. Даже сейчас, сидя у самого окна и глядя наружу, Шайбэй не мог заставить его выглянуть. А ведь когда-то, в Южном Море, хватало лишь подойти к балкону и шепнуть пару строчек, чтобы разогнать надоедливую тоску. После такого пения настроение его поднималось и случалось что-то хорошее. Теперь даже это маленькое, выдуманное заклинание отказалось работать. Сколько ни пой — серое небо не расступалось, снег не таял, а коряги за окном не обрастали листвой.       Шайбэй тяжело вздохнул. Его пальцы скользнули по холодному лезвию меча, лежавшему на коленях. Тэнмань была спокойна, словно в глубоком сне. Её сила была слабой, едва теплилась внутри клинка, и как бы Шайбэй ни сосредотачивался, он больше не мог подпитать её. Она тоже тосковала по господину. Им обоим было нелегко в этой тишине.       Их обоих бросили, как ненужный мусор…       Он резко помотал головой, отгоняя мысли. Он сделал глубокий, шумный вдох. Нет. Их не бросали. Как могли их бросить? Все это были глупые, дурные мысли, пустые и ничего не стоящие. Они были лживы.       «Но почему же тогда?» — нашептывали демоны в глубине его сердца, и Шайбэй не знал, как им ответить. Только один человек знал настоящий, правильный ответ.       Снаружи, за окном, снова начинало смеркаться, и в сумеречном воздухе закружились редкие снежинки. Третий раз с начала этой долгой зимы. Их красота больше не радовала, как прежде.       — Вы очень нехорошо поступили, оставив меня здесь одного, — жаловался южный принц, глядя на затянутое небо. Слова повисли в душном воздухе комнаты. — Это было очень подло, господин. Здесь скучно и тоскливо. Погода вечно скверная, слуги ведут себя, как безвольные куклы, и что бы я ни хотел, мне всё запрещают. Обещали ведь защищать, так зачем снова заставляете мучаться?       Он замолчал, наивно вслушиваясь в тишину, словно ждал, что откуда-то последует ответ. Но его не было. Только монотонный шум ветра снаружи, бьющего в каменную кладку. Крупные хлопья снега кружили в серой мути, чтобы позже быть втоптанными в земную грязь.       Красная кисточка Тэнмань дёрнулась. Шевельнулась и провела по ладони принца. Шайбэй крепче сжал её лезвие, и то обмякло под его ладонью, притупив остроту. В блестящей стали он увидел свое отражение — бледное лицо, тени под глазами, упрямый изгиб губ. Оно смотрело на него без жалости.       Уши принца невольно дёрнулись, уловив малейшее движение за порогом. По ту сторону двери, подпёртой тяжелым сундуком и сдвинутым шкафом, послышались осторожные, приглушенные шаги. Затем — глухой, мягкий стук. Чей-то выдох, почти неразличимый. Ужин поставили ему под дверь. Тот самый, что должен был покрыться пылью и плесенью, прежде чем он соблаговолит к нему прикоснуться.       Вновь поморщившись, Шайбэй отвернулся от окна и крепче прижал к себе Тэнмань. Пальцы его нервно перебирали потертый кусочек ткани на её рукояти. От неё, как и от всего в этой комнате, уже почти не пахло человеком. Только пыль, надоевшие северные благовония и слабый, горьковатый аромат высушенных трав, забытых в углу.       — Я больше не буду вам потакать, господин, — заявил твёрдо южный принц. — Я подожду ещё немного. Но если вы не вернётесь за мной, я сам вас найду. И больше вы от меня не убежите…