Исправление генерала

      Южный принц покинул свои покои к середине второго лунного цикла. Он встал, перестал петь и открыл, наконец, свою дверь. Не из смирения и не потому, что стало легче. Нет. Просто решил, что дворец брата слишком велик, чтобы продолжать гнить в одной комнате.       В конце концов, какая разница, дождётся он господина внутри или снаружи?       Очередное утро выдалось серым и вязким, свет его был мутным, словно пропущенным сквозь грязную воду, а из окна тянуло сыростью, и этого хватило, чтобы отворить двери. Южный принц, отворив дверь, накинул на плечи плотный северный халат, наспех затянул пояс и выскользнул в коридор.       На вершине в это время почти не бывало прислуги: она, как правило, появлялась перед трапезами, под вечер или когда его, по настоянию брата, требовалось сопроводить в купальни. Сейчас же коридоры пустовали. Оседала повсюду тишина. Даже шагов не было слышно из-за плотного ворса ковров. На всякий случай Шайбэй оглянулся, но, убедившись, что никто за ним не крадётся, спокойно выдохнул. Ху Яню ещё не искала его.       Маленькая помощница была единственной, кого Шайбэй видел почти каждый день. Эта наглая, неугомонная девица умудрялась просачиваться к нему каждый день, как вода сквозь трещины. Она приносила с собой сладкие ягоды, пыталась вытянуть его наружу и требовала неустанно, чтобы он с ней поиграл. Это скрашивало тоску, но быстро надоедало.       Когда её компания стала слишком шумной, Шайбэй без сожаления закрыл все тайные ходы. Отголоски её возмущённой брани до сих пор звенели в ушах.       Неспешно спускаясь по лестнице, он разглядывал коридоры. Вокруг пахло дымом, маслом и тканями. Стало ещё жарче, чем было: морозы подбирались всё ближе, дворец отапливали всё сильнее. К середине зимы, быть может, здесь вовсе станет невозможно дышать. Пропал окончательно свист сквозняков, исчезла сырость, а старые гобелены на каменных стенах заменили толстые, тяжёлые ковры. Они же покрывали каменный пол. При желании можно было снять обувь и пройтись босиком, утопая ступнями в ворсе.       Шайбэй скользнул взглядом по стыкам полотен. По безупречным краям. По следам от щёток и метёл. Сколько сил уходило на то, чтобы содержать всё это в порядке? Сколько пальцев стирались в кровь о грубую шерсть? Сколько спин ломалось под тяжестью мокрых, неподъёмных полотен, которые надо было тащить во двор, выбивать, сушить и снова тащить наверх? Труд этот был невидим, как труд червей, перемалывающих землю.       Вслушивались ли горничные в тишину его покоев, затаив дыхание, надеясь не услышать шагов? Проклинали ли они его про себя? Молились ли они в своих душных каморках, чтобы высокомерный южный принц наконец сдох от голода, облегчив их ношу?       Шайбэй встряхнул головой. Он огорчённо вздохнул. Даже на свободе тяжёлые мысли неотступно следовали за ним, словно тень.       Стоило вспомнить о слугах, как они начали попадаться навстречу. Первый, заметив принца, застыл посреди коридора. За ним застыл второй, третий, четвёртый… Драконы останавливались, терялись, цеплялись взглядами за пол и стены, будто боялись убедиться, что видят его по-настоящему. Кто-то торопливо тёр ладонью глаза, кто-то опускался в поспешном поклоне, а один седой мужчина, уронив поднос, даже зашептал молитву.       Шайбэй делал вид, что ничего не замечает. Получалось плохо.       От пристальных взглядов раздражение медленно нарастало. Он знал, что кто-нибудь скоро сорвётся, поспешит с донесением к северному принцу и запутанно, задыхаясь, выпалит всё, что видел. Досада окутала его, тяжкая и знакомая. Однако пробуждалось и иное чувство — тихое, почти праздное любопытство. Как встретит эту весть старший брат?       Представлять его лицо было забавно, поэтому Шайбэй смирился. Он продолжил бесцельно бродить по дворцу.       Он остановился у высокого окна, глядя на мрачные внутренние дворы Крепости Непокорства. В детстве он страстно желал сюда попасть. Он изучал старинные свитки, вырисовывал по описаниям зубцы башен на тонкой бумаге, докучал брату мольбами взять его с собой. Тогда просьбы его оставались без ответа. Терпели отказ. Теперь же он жил в этой крепости почти два лунных цикла, но даже толком не знал её планировки: не видел Зал Предков, не входил в Павильон Воинской Доблести, не бродил по Портретной Палате. Где же была справедливость?       Когда господин вернётся и заберёт его отсюда, эти залы навсегда останутся за спиной. Шанса рассмотреть их вновь может никогда более не представиться. Нужно было успеть сейчас. Сейчас, пока время тянулось вязко и покорно. Откинув нерешительность, принц шагнул за очередной незнакомый поворот.       На верхнем жилом ярусе, прямо под его комнатой, располагались прачечные. Рядом с ними были служебные помещения. Ниже находились столовая и две кухни, одна большая, шумная, с постоянным движением, другая — меньше, для ночных смен и личных распоряжений. Под ними, на третьем ярусе, были залы для приёмов и покои советников. Там же — Шайбэй это запомнил — была комната его старшего брата. Теперь там пахло чаем, бумагой и чем-то терпким. Быть может, чернилами и печатями. Ещё ниже находились купели, парные и комнаты для омовений, откуда тянуло влажным жаром и травами. Неподалёку место занимали казна и архивы, кабинеты с высокими, массивными дверями, которые тяжко было открывать. Тронный Зал находился в самом низу, среди других, высоких и величественных, за коими тянулись покои стражи.       Дворец брата поражал своей величиной. Осматривать его можно было до самого заката, переходя из одного крыла в другое. Шайбэй уже начал уставать, когда, гуляя по второму ярусу, услышал за одной из дверей знакомый голос.       Низкий, глуховатый, раздражённый. Его невозможно было спутать.       Он замедлил шаг. Аккуратно подкрался ближе и наклонился, прислушиваясь. За дверью говорили негромко, однако тишина коридора делала каждое слово отчётливым, будто его нарочно подсовывали под ухо.       — …если ещё раз сорвутся поставки, — говорил Ван Бохай, — я не буду слушать оправданий. Пусть хоть землю грызут, но народ должен есть.       — Корабль уже в пути, — отвечал невозмутимо Третий Судья, — он прибудет со дня на день. Когда Северный Генерал вернётся, поручите это ему.       Звенели нефритовые чашки, стучали по столу острые когти, и слышалось мельком чирканье мелков. За дверью находились трое. По шелесту бумаг и знакомому, приятному запаху, Шайбэй предположил, что этот кабинет принадлежал господину Няо.       Шайбэй был рад вновь услышать его голос. С тех пор, как он заперся в своей комнате, они ни разу не виделись. Даже не говорили сквозь дверь. Возможно, воспользуйся он тайным проходом вновь, всё было бы иначе, но в тот день внутри засела обида. Она, подгоняемая упрямством, держала его взаперти день за днём. Потом к ней прибавилась новая, за то, что Третий Судья ни разу так и не пришёл сам: он передавал послания через прислугу, через дагэ, через маленькую помощницу, но никогда не навещал его лично.       Сам того не замечая, южный принц начал думать, что сам виноват. Что его поведение недостойно и ребячливо. Оттого лишь сильнее злился.       Прикрываясь защитой, они посадили его в клетку под строгий надзор. Твердили о свободе, но ругались и отворачивались, стоило ему пойти наперекор. Жить рабом было легче, чем переносить этот плен.       Однако, как бы не тлело внутри это гадкое чувство, тоска всё равно одолевала его.       — Нет уж, — ругался за дверьми северный принц. — Как приедет, будет разбираться с тем дерьмом, которое после себя оставил. Что за щенок… Разве я не велел ему возвращаться, как можно скорее?       — Вы слишком строги, Ваше Высочество. Он ещё юн, и в нём бушует северная кровь. Мальчику стоило отдохнуть.       — …Это ты ему разрешил.       Раздался тихий смешок. Что-то глухо застучало о пол. Кажется, хвост.        — Волчий щенок в шайке грязных псов… — бормотал он, тяжко выдыхая. — Как бы они его не испортили.       Недовольство северного принца ощущалось сквозь стену. Шайбэй невольно поморщил нос. Он подался на шаг ближе и, помедлив, аккуратно прислонился плечом к двери. Холодная древесина упёрлась в ткань халата, глухо приняла его вес. Где-то внутри кабинета тихо звякнула посуда. Нефрит, судя по сухому, чистому звону. Следом — короткий скрежет когтей по столешнице.       Стоило Ван Бохаю договорить, как, словно по иронии, раздался звонкий девичий голосок:       — А когда гэгэ приедет, он будет со мной играть? — спросила маленькая помощница.       Зашуршала бумага и что-то тихо стукнуло. Должно быть, брошенные мелки. Шайбэй представил, как Ху Яню тянет шею вперёд, как хвост у неё нетерпеливо покачивается за спиной, а рисунки, которыми она была увлечена, расползаются по столу. Однако, северный принц был непреклонен.       — Нет, — сухо отрезал он. — Он будет работать.       Ни объяснений, ни смягчения. На миг повисла тишина, такая короткая, что её можно было бы не заметить, и Ху Яню словно прорвало:       — Шушу! Это нечестно! — возмутилась она, громко вскочив с места. — Шэн-мэй больше не играет с Ху Яню, так пусть хотя бы гэгэ будет! Я хочу играть!       Слова посыпались одно за другим, спешно, сбиваясь. Послышался топот маленьких сапожек, а за ним — шелест ткани. Детский напор был навязчив, раздражал, но Шайбэй не мог ей не сочувствовать. Будучи ребёнком, он поступил бы так же: услышав от брата столь категоричное «нет», обиделся бы на него до кипящих ушей.       В ответ раздался короткий, тяжёлый выдох. Хвост застучал по полу чаще, нервнее, ритм стал сбивчивым.       — Если некуда тратить силы — тоже работай, — парировал северный принц. — Приноси пользу своему шушу, мелкая спиногрызка.       Это было его последнее слово. Он не собирался продолжать глупый спор. Однако не прошло и мгновения, как Ху Яню недовольно заурчала. Звук был сдавленным, ушедшим внутрь, и очень обиженным.       — Шушу, какой ты мудак…       Слово выскользнуло шёпотом, но ударило по ушам громом.       В следующий миг сотрясся коридор.       — КТО?!       Крик ударил сразу и всюду. Он прокатился по этажу гулкой волной, врезался в каменные своды, ушёл под потолок и вернулся тяжёлым эхом. Шайбэй мигом отпрыгнул от двери. Сердце пропустило удар, а затем заколотилось быстрее, отдаваясь в висках. Где-то дальше по коридору тонко вскрикнула служанка. Звук вышел коротким, надломленным, и тут же оборвался. Даже пламя в настенных лампах дрогнуло. Огонь вытянулся, качнулся и на миг потускнел, словно испугался вместе со всеми.       За дверью тяжело прогремели шаги. Доски скрипнули, что-то с силой задело столешницу, посуда жалобно звякнула, и… Ху Яню за дверью громко рассмеялась.       Она смеялась громко, безудержно, захлёбываясь, словно внутри её прорвало плотину. Смех шёл волнами, то выше, то ниже, перемежаясь короткими вдохами, пока её грубо трясли.       — Совсем страх потеряла?! — рявкнул Ван Бохай. — Паршивая бесстыдница! Мелкая сучка! Язык тебе вырвать?! Я тебе…       Ругательства сыпались одно за другим, резкие, тяжёлые, обрывающиеся на полуслове, но Ху Яню его не слушала. Смех не стихал. Наоборот, он становился громче, прерывистее, словно каждое новое слово подливало масла в огонь.       Шайбэй расслабился, вдруг заметив, что всё это время стоял, затаив дыхание. Он уже был готов шагнуть вперёд, распахнуть дверь, вмешаться. И всё же этого не потребовалось. Хоть кто-то здесь мог позволить себе смеяться над яростью северного принца. Хоть кто-то мог его не бояться.       В груди неприятно кольнуло.       Ревность и веселье сцепились в одно острое, странное чувство.       — Ваше Высочество, если будете так трясти, её снова затошнит, — вмешался спокойно Няо Лэйфа. — Положите. К тому же, она права.       Он сделал небольшой глоток — возможно, чая — и поставил чашку обратно. Посуда тихо коснулась столешницы. Ван Бохай осёкся на полуслове.       — …Ты ещё о чём?! — голос его был хриплым от остаточного гнева.       — О Северном Генерале, разумеется. Не стоит нагружать его делами с первого дня. Пусть сначала займётся другим.       — Чем это?       — Вашим младшим братом.       За дверью Шайбэй застыл. Он сам не заметил, как прижался ухом к древесине.       Где-то внутри кабинета снова звякнула чашка. Голоса стали глуше, но отчётливее. Он ясно слышал рваное, сердитое дыхание брата, но вместе с тем голос Третьего Судьи ложился поверх, ровный и уверенный, будто приглаживал острые края.       — Ты вообще слышишь, что предлагаешь? — ворчал Ван Бохай. Он сделал несколько шагов, приблизившись к столу, за которым сидел советник.       — А это так уж плохо? — настаивал тот, подаваясь навстречу. — Подумайте сами: бедняжка сидит в одиночестве день за днём. Ему не с кем поговорить, некому доверить малую обиду, не с кем скрасить вечер. Саньду… есть ли у него друзья здесь? Когда он в последний раз общался с кем-то, кроме нас троих? Разве это подобающая участь для принца? Одиночество точит его, как ржавчина лезвие, а разум чахнет без здорового общения.       Наступила тишина. Она длилась несколько долгих ударов сердца.       Шайбэй стиснул зубы. Уголок его губ дёрнулся, но улыбки не вышло, только кривая, невольная гримаса. Он не отрывался от двери, прижавшись к ней всем телом, и слушал, слушал внимательно, хотя чужие слова уже всколыхнули в душе грязь обид и оскорблений. Древесина холодила щёку, но не остужала жжения, подступившего к горлу.       — Генерал Шу как раз его ровесник, — продолжал по ту сторону Третий Судья. — Общие интересы найдутся сами собой. Совместные занятия рассеют тоску. Дайте им просто посидеть вместе, пройтись по двору, поболтать… Они непременно поладят, если их слегка подтолкнуть друг к другу. Для вашего брата это будет благом. Вы так не считаете?       Хвост северного принца постепенно прекратил свой стук. Шайбэй почти видел, как тот нахмурился, как раздражённо потёр переносицу, и как со скрипом свалился на старый стул. Он замолчал, погрузившись в свои мысли, и не проронил ни звука до тех пор, пока не принял решение.       — В этом есть смысл, — заявил он. — Так и быть. Но не сразу. Когда вернётся, пусть сперва разберётся с делами, а уж потом…       Шайбэй не узнал, что будет «потом». Он, не желая больше слушать, резко отпрянул от двери.       В голове у него стоял гул. Медленно шагая по ковру, не видя ни стен, ни окон, он ощущал, как старое раздражение накипало в груди с новой силой. Какой смех! Сначала вырвать с корнем, — от дома, от привычных лиц, от единственного человека, с кем мог говорить по душам, — затем запереть в башне, где каждый взгляд насквозь пропитан скрытой насмешкой или холодным долгом, а теперь, словно милость, подсунуть нового товарища. Верного пса брата! Проверенного, одобренного, правильного! Как же!       Они всё решали за него! Где быть, с кем молчать, а теперь, выходит, и с кем говорить!       Он сжал кулаки. Ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы.       Стоило лишь дойти до поворота, как оттуда, прямиком навстречу, выбежали двое слуг. Они шли быстро, почти бежали, видимо, торопясь с донесением к своему господину. Однако, увидев на пути южного принца, они замерли на месте так резко, что чуть не упали.       Их лица побледнели. Глаза стали круглыми и пустыми от ужаса. Зрачки расширились до предела.       Шайбэй почувствовал, как та самая старая, знакомая горечь поднимается у него в горле. Захотелось вдруг крикнуть на них, ударить, плюнуть в них ядом, который копился внутри, но он лишь нахмурил брови. Сдвинул их всего чуть-чуть…       Этого оказалось достаточно.       Слуги метнулись прочь, заспешили обратно по коридору, будто и вовсе не собирались никогда прошмыгнуть к злосчастному кабинету. Их торопливые шаги быстро затихли в глубине дворца. Южный принц проводил их молчаливым, победным взглядом…       И тут же его пронзила идея.       Острая, ясная, сжигающая всю прежнюю злобу дотла.       Движимый ею, он позволил уголку губ поползти вверх в ехидной, непочтительной улыбке и, не медля ни мгновения, поспешил, нет, побежал вперёд. Принц начал свои личные, никому не подотчётные поиски.       Первым делом он поднялся на пару ярусов выше. Свернул в боковой проход, туда, откуда тянуло тёплым паром и густым запахом навара. Шаги сами привели его к широкому проёму, закрытому тяжёлой занавесью из плотной ткани, потемневшей от времени и копоти. Он отодвинул её плечом и вошёл.       Кухня оказалась просторной. Низкой. Воздух — тяжёлым и влажным. В нём смешивались пар, рыбий жир, соль и что-то пряное, терпкое, но знакомое. На длинных досках лежали разделанные рыбьи туши с плотной серебристой чешуёй. Потолок подпирали толстые балки, потемневшие от дыма, между ними висели связки сушёных кореньев, а очаги занимали почти всю дальнюю стену. От жара подпекало кожу.       Пять поваров и их помощники, едва завидев гостя, разом остолбенели, словно кто-то натянул невидимую нить. Один из них держал в руках нож и крупную луковицу, но пальцы его побелели от напряжения. Даже слеза на щеке на всякий случай замерла.       — Доброго дня, — произнёс Шайбэй чуть громче, чем собирался, и вмиг очутился посередине душной комнаты. — Чем заняты?       Ответа не последовало. Взгляды мужчин поспешно опустились. Кто-то неловко переступил с ноги на ногу. В очаге непристойно громко хрустнуло полено.       Наконец, один из поваров сделал шаг вперёд. Он был старше остальных, с широким лицом и тяжёлыми веками, в фартуке потемневшем от времени и жира. На мозолистых руках проступали узловатые вены. Слуга кашлянул в кулак и пониже склонил голову.       — Уху, Ваше Высочество. Из северной рыбы-ледянки.       — Интересно! — Шайбэй сделал шаг вперёд. Все, кроме старшего, отшатнулись. — А можно посмотреть? Или попробовать?       По ряду прошёл едва заметный дрожащий отклик. Один из помощников втянул воздух сквозь зубы, другой отступил так резко, что задел соседа локтем. Старший повар затрясся, и на лбу у него выступил пот.       — О-она ещё… ещё не готова. Совсем сырая. И приправы не все добавлены. Там есть… есть т-такие, что пробовать опасно…       — Я не боюсь.       Ведомый любопытством, Шайбэй подошёл к самому большому котлу. Изнутри поднимался густой пар с запахом солёной рыбы и его любимых трав. В бульоне медленно покачивались белёсые куски мяса, пластины корней и что-то тонкое, похожее на водоросли.       Помощник, державший половник, дёрнулся и поспешно отступил, едва не задев край котла. Металл тихо звякнул. Шайбэй перевёл на него взгляд, пытаясь рассмотреть сквозь запотевшие очки.       — Как твоё имя? — спросил он, стараясь того не спугнуть, и всё равно бедняга, открыв рот, выдал лишь хриплый звук. Его глаза забегали, ища спасения.       Старший повар пришёл на выручку:       — Его зовут Сяо Дуо, Ваше Высочество. Он… о-он немой! От рождения! Совсем не может говорить, представляете!       Сяо Дуо закивал. Так усердно, что волосы выбились из узла. Глаза его блеснули влагой, ресницы слиплись, но он пялился на принца, как кролик на голодную лисицу, не решаясь отвести взгляда.       Шайбэй задержал на нём внимание, потом медленно перевёл его на старшего. И помощник, и повар, и все, кто был рядом с ним, отчего-то неистово дрожали. Воздух на кухне сделался ещё тяжелее, чем был. Губы их были плотно сомкнуты, но всё равно прорывались сквозь них немые молитвы, чтобы незваный гость поскорее убирался. И Шайбэй, слыша их, более ничего не сказал. Он направился к выходу, разочарованно вздыхая.       Ткань занавеси небрежно задела его рукав. Когда он вышел, за его спиной что-то тяжёлое глухо ударилось о пол. Раздался резкий металлический звон и сдержанное рыдание.       Следующую цель он не стал искать намеренно: ноги сами отнесли туда, где воздух был суше и чище. Длинный зал тянулся вперёд ровной, вычищенной полосой. Новые шерстяные ковры лежали плотно, без единой складки, а ворс стоял ровно, будто ещё помнил руки мастеров.       У дальней стены стояли две служанки. Они, юные и лепечущие то-то между собой, выбивали пыль из тяжёлых тканых занавесей. Полотна вздымались и оседали с глухим звуком, ловя в себя серые облачка. Девушки работали усердно, слаженно, пока не услышали позади себя шаги. Они вмиг обернулись.       — Красивый ковёр, — сказал вдруг Шайбэй.       Руки с палками застыли в воздухе. Одна из них не удержала полотно, и край ткани медленно сполз вниз, коснувшись пола. У второй из щёк ушёл последний намёк на кровь. Они не отступили сразу, только смотрели, не веря, что принц действительно разговаривает с ними.       В груди у того ещё кипела досада. Она жгла, требовала выхода, и он, борясь с ней, перевёл взгляд на ближайший ковёр. Тот был особенно роскошен: плотная шерсть, холодные оттенки узора, сплетающиеся ломкие линии, напоминающие лёд на камне… А в середине — лицо одного из предков. Кажется, императора Ин.       При виде его элегантных восточных черт в памяти всплыл старый фолиант с потёртыми страницами, где говорилось об эпохе великих обетов, братских распрей и суровых решений. Эра Начала Очищения. Или Эра Одинокого Неба? Названия путались, как и всё, связанное с чужой славой.       — А качество хорошее? — спросил он, подходя ближе.       Младшая служанка судорожно втянула воздух.       — Х-хорошее, Ваше Высочество… — выдавила она, почти не размыкая губ.       — Надо проверить.       Без спешки южный принц стянул сапоги и опустился босыми ногами на ковёр. Шерсть приняла вес мягко, почти ласково. Он провёл ступнёй по ворсу, придавил пяткой, медленно перенося тяжесть тела, и лицо древнего императора оказалось у него под ногами. Узоры исказились. Скрылись в складках.       Служанки смотрели, не моргая. Одна из них прижала ладонь ко рту, вторая вцепилась пальцами в рукав, сминая ткань до белых костяшек.       Нюйлун вели себя так, будто он совершал святотатство.       Возможно, так оно и было.       — А вы уже пробовали? — спросил Шайбэй, не оборачиваясь. — Ходили по нему босиком?       Обе разом отшатнулись, спины ударились о стену. Головы замотались в отчаянном отрицании.       — Нет-нет-нет-нет! — заговорила старшая, сбиваясь и глотая слова. — Мы бы не посмели! Ни за что! Такое… такое з-запрещено! Это ковёр для Его Высочества… для его шагов… для… для ваших драгоценных стоп! Нам и п-прикоснуться к краю нельзя, только щёткой сметать пыль, и то осторожно, н-не дыша!       «Драгоценные стопы», — повторил про себя Шайбэй, криво усмехнувшись. Значит, вот как.       Интересно, если он ими кого-нибудь пнёт, как это воспримут? Как оскорбление достоинства или как благословение?       Ещё мгновение постояв на мягкой шерсти, глядя на перепуганные, искренние лица бедных горничных, Шайбэй молча натянул сапоги, поднялся и вышел из зала. Досада схлынула так же внезапно, как поднялась. На её месте осел холодный, тяжёлый комок.       Последний заход вышел самым неловким. И, быть может, самым бесполезным.       Принц толкнул тяжёлую дверь архива без всякой надежды, скорее из упрямства, чем по разумному расчёту. Внутри его встретил сухой, ровный холод. Каменные стены тянулись вверх строгими рядами, полки уходили под самый потолок, свитки лежали плотно, разложенные по ящикам и лоткам, перевязанные шнурами разного цвета, а между рядами стояли низкие столы с лампами под матовыми колпаками. Свет был мягким, приглушённым.       За первым столом сидел сутулый опытный переписчик с аккуратно убранными волосами. Он писал медленно и уверенно. За вторым работал молодой, ещё нескладный, склонившийся так низко, что прядь выбилась из тугого пучка и почти касалась бумаги. Чуть поодаль от них, у высоких полок, тощая нюйлун расставляла свитки, поднимаясь на носки и осторожно выдвигая деревянные ящички, стараясь не задеть соседние.       Тишина здесь была почти благоговейной. Её нарушали только мягкий шелест кистей, редкое дыхание и треск ламп.       Шайбэй на носочках прошёл между столами. Он, остановившись у молодого переписчика, заглянул ему за плечо. Тот аккуратно выводил имена и ответвления чьей-то родовой линии, соединяя их меж собой, сверяясь с пометками на полях, время от времени макая кисть в чернильницу и вытирая кончик о край тряпицы.       — Чем занимаетесь? — шепнул ему Шайбэй. Почти самого уха.       Рука мужчины дрогнула. Кисть резко дёрнулась. Чёрная капля расползлась по бумаге неровным пятном, перечеркнув аккуратную строку. Молодой переписчик, обернувшись, побледнел так, будто его ударили. Он втянул воздух, едва не сорвавшись на крик. Начался нервный лепет:       — Я… я… п-переписываю… свитки рода, Ваше Высочество! Проверяю линии, сверяю имена, д-даты, печати…       Слова посыпались скомканно, и он поспешно накрыл испорченный участок ладонью, скрывая случившееся.       — Вот как, — Шайбэй отозвался с живым интересом. — И что именно вы сейчас проверяете? Как отличаете истинную ветвь от боковой? А если источники расходятся?       Переписчик, едва удерживая дыхание, заговорил, стараясь придать голосу чинность:       — Я-я… я сверяю родовые записи, Ваше Высочество, — начал он, торопливо кивая. Слова выходили неровно, но он упрямо выпрямился, будто стоял перед экзаменом. — Основные ветви Северного Дома, от самых ранних лет. Здесь важна каждая черта. Сместишь имя, поведёшь линию неверно, и воля предков будет искажена. Мы сравниваем почерки, уточняем даты по лунным записям, проверяем правки прежних переписчиков. Некоторые свитки переписывались не раз. В каждом поколении оставляли осторожные пометки. Вольности допускать нельзя. Родовая память требует чистоты и смирения…       Шайбэй кивал ему, но слушал вполуха. Его взгляд скользнул дальше, вдоль полок, туда, где чуть выше уровня глаз торчал толстый переплёт. Он выбивался из стройного ряда. Книга не была перевязана, корешок тёрся о дерево, а между страниц выглядывала узкая полоска ткани. Её явно брали недавно.       — А этот труд тоже о памяти предков? — обронил он, потянув книгу за корешок.       Переписчик осёкся. Его возвышенная речь рассыпалась. Все трое разом втянули дыхание.       Нюйлун резко шагнула вперёд, рука её дёрнулась, словно она хотела закрыть книгу собой, но тело не послушалось. Она застыла, широко раскрыв глаза.       — Н-не трогайте! — прошептал старший, почти задыхаясь. — Прошу вас, Ваше Высочество!..       Но предупреждение прозвучало слишком поздно. От их резкости принц вздрогнул, пальцы его разжались, а книга выскользнула, ударилась о камень и тяжело раскрылась. Закладка отлетела в сторону. Страницы разъехались. Шайбэй невольно опустил взгляд…       На пожелтевшей бумаге, выведенные уверенной рукой, переплелись драконьи тела. Чешуя была прописана тщательно, линии изгибались, хвосты обвивали бёдра, лапы сжимали плечи и шею. Морды были близко, пасти приоткрыты, а языки переплетались, словно змеи.       Жар ударил Шайбэю в лицо.       Он стоял, не в силах отвести взгляд. Мысли в голове рассыпались, оставив только пустоту и гул, а мир сузился до раскрытого разворота и сухого шороха крови в ушах.       Оба переписчика вытянулись, словно по команде. Лица их лишились всякого цвета. Старший побледнел до серости, младший затрясся, уставившись в пол. Нюйлун остолбенела с широко открытым ртом. Пальцы её судорожно сжались, будто она боялась упасть.       — Я… — голос принца сорвался. Он кашлянул. — Я, пожалуй, пойду…       Резко развернувшись, он выскочил прочь, прикрывая лицо рукавом. Дверь мягко закрылась. Лишь спустя несколько долгих ударов сердца один из слуг издал тихий, отчаянный стон, такой жалкий, что больше походил на писк.       «Что за напасть… — ругался про себя южный принц. — Неужели нет в этом дворце хоть кого-то, кто не вёл бы себя, как полевая мышь?!»       Ему больше не хотелось бродить по дворцу. Какой в том был смысл? Кому здесь вообще была нужна беседа, а тем более дружба, если все шарахались от любого, кто стоял выше их? Это раздражало. Злило. Мысль о том, чтобы снова запереться в комнате и не выходить до самого возвращения господина, показалась почти утешительной. С этим тяжёлым настроением Шайбэй шёл, не разбирая дороги, пока не свернул за очередной угол.       Он заметил вдали тёмный проём прачечной… и остолбенел.       Прямо у входа стояла служанка. Спина её была прямая, плечи широкие, а кулак упирался в бок, отдыхая. Закатанные рукава открывали предплечья, сильные и жилистые, с тонкими шрамами, со следами борьбы и старых ожогов. От неё не тянуло ни робостью, ни услужливой суетой. Наоборот, в стойке было что-то грубое, приземлённое, уверенное.       Она высыпала из маленького мешочка пригоршню чего-то тёмного, бросила в рот и тихо выругалась сквозь зубы. Челюсть дёрнулась. Рот скривился, будто вкус был горьким или жёг язык. Спустя мгновение она сглотнула с усилием и шумно выдохнула.       Шайбэй не успел понять, что именно она проглотила, но в следующий миг всё переменилось: хвост её резко поджался, голова вжалась в плечи, а ноги задрожали, будто по ним ударили плетью. Остались те же толстые массивные рога, те же крепкие руки, то же лицо и тело, но при том всё в ней стало другим. От прежней грубой уверенности не осталось следа. Перед входом в прачечную теперь стояла обычная служанка, тихая и настороженная, старающаяся быть меньше, как можно незаметнее. Такая же, как все остальные.       Не в силах прикрыть рот, южный принц стоял на месте. Он упорно прожигал её взглядом, надеясь уловить остаток того дерзкого выражения, но ничего не находил.       Что это было? Наваждение? Чья-то злая шутка? Или очки вдруг стали негодными? Нет, ему точно не показалось!       Мысли налетали одна за другой. Они теснили друг друга, давили изнутри, до тех пор, пока не раздался чей-то голос:       — Ваше Высочество?       Он прозвучал сбоку, неожиданно близко, и Шайбэй едва не подпрыгнул на месте, но, взяв себя в руки, обернулся.       Перед ним стоял юноша с мокрой тряпкой в руках. Он был на голову ниже его ростом, худой и жилистый, будто высохший на ветру. Простая одежда висела на нём мешковато, местами истёртая, местами залатанная. Хвост у него был коричневый, почти без шерсти, с тонкой кисточкой, а рога, короткие и ветвистые, слегка выпирали вперёд. От него тянуло запахом земли, пыли и холодного камня.       — Вас что-то взволновало? — спросил он. Тихо, осторожно… но почти без страха. Совсем не так, как делали другие. Но когда Шайбэй повернулся, чтобы показать на нюйлун, она уже куда-то подевалась. Остался лишь пустой коридор. Растерявшись, принц ткнул в место, где она стояла.       — Там… была служанка. Она что-то съела. Прямо сейчас.       Юноша с тряпкой проследил за чужой ладонью. Глаза его скользнули по пустому проёму. Понадобилось время, чтобы осознать, о чём говорит Его Высочество. Когда понимания всё же добралось до его бедной головы, юноша слабо улыбнулся.       — Должно быть, просто пилюля мышиного сердца, — объяснил он.       Названием было странным. Знакомым. Оно ползало на подкорке сознания, будто специально дразнило, не позволяя за него зацепиться. Упорно стараясь понять, откуда же знает об этих пилюлях, южный принц хмурил брови, и, когда осознание наконец достигло его… помрачнел.       — Мышиного сердца? — на всякий случай переспросил он. Юный слуга вскинул брови.       — Вы разве не знали? Все слуги в Крепости Непокорства их принимают. Иначе никак.       Шайбэй невольно стиснул ткань рукавов. В груди поднялось раздражение, острое и тяжёлое, смешанное с растерянностью. Знакомое название всплыло внезапно, сухо, будто вынырнуло из пыли старых учебников. Так, в текстах, оно однажды упоминалось вскользь, рядом с устаревшими практиками и мрачными примечаниями. Горечь, въедающуюся в язык; жжение, от которого пересыхает во рту; слабость, расползающуюся по телу; сердце, сжимающееся где-то глубоко внутри. Вот что называлось пилюлями мышиного сердца. После них гнев гас, смелость истончалась, и даже самые упрямые теряли голос, стараясь не смотреть по сторонам.       Неужели в самом деле они существовали, а не были его глупой выдумкой?..       Неужели дагэ всё время травил ими слуг?!       Злость охватывала разум стремительно. Она была глухой, без резкого жара, больше похожая на занозу, которую невозможно нащупать пальцами, но всё равно заставляла негодовать. Шайбэй стиснул зубы, чувствуя, как это ощущение медленно расползается под рёбрами, мешая дышать.       — Неужели он и до такого вас доводит? — прошипел он невольно. Мысль, однако, уже скользнула дальше, к кабинету старшего брата, к его тяжёлой двери и громкому голосу за ней, с которым хотелось немедленно пойти и разобраться. Но юноша перед ним, словно почувствовав этот порыв, тут же всполошился — поспешно замахал руками.       — Нет, нет, Ваше Высочество! Нас никто не принуждает. Мы сами решили их принимать.       Сами… Одного этого слова хватило, чтобы мысли принца спутались пуще прежнего. Он встал на месте, словно вкопанный, и уставился на слугу. Сами решили? Добровольно? По собственному желанию глотали эту дрянь, готовые к жизни в страхе и унижении? Чем больше он думал, тем сильнее чувствовал себя потерянным.       — Но зачем же вам…       — А как иначе? — опередил его юноша, спокойно объясняя: — Представьте, что творилось бы здесь без этих пилюль. Каждый со своим нравом, со своей горячей головой… Один не так посмотрел, другой не так ответил. Слово — и уже ссора. Ссора — и руки пошли в ход. Сегодня ты верный слуга, а завтра, напросившись на взбучку, уже выставлен за ворота. Гордость северной крови, Ваше Высочество, горяча и своенравна. В Крепости Непокорства надолго не останешься, если не умеешь держать её в узде. Порядок требует жертв.       Он говорил так спокойно, что казалось, будто в самом деле нет ничего такого в этих горьких пилюлях. Будто это было полезное, хоть и горькое лекарство. Но разве было так можно? Шайбэй слушал его внимательное но совершенно не знал, как себя повести. Ему вспомнились лица слуг, к которым он приставал, их застывшие позы и бледные лица, их сбитое дыхание и вечная дрожь. Стало, наконец, понятно, почему старший брат не обращался к ним без надобности, но облегчения это не принесло.       — Разве это не унизительно для вас? Жить, постоянно глотая горькие пилюли?       — Унизительно, — кивнул без колебаний слуга, крепче сжимая свою тряпку. — Тут спорить не о чем. Но кто бы что не говорил, работа во дворце, подле самого наследного принца — это честь и большое жалование. Деньги идут в дом, младшие учатся, старшие едят досыта. К тому же, имя семьи звучит весомее. Ради этого можно вытерпеть, что угодно. Если требуется горькая пилюля каждый день, значит, так тому и быть. Хоть две, если иначе нельзя.       «Семья,» — повторил про себя Шайбэй, медленно кивая. Мысли его постепенно улеглись. Раздражение осело. Всплыло яркой вспышкой недавнее воспоминание: толпа, ливень, крики, и его старший брат, покорно опустившийся на колени. Хотя момент тот и помнится смутно — голова была, словно в тумане — Шайбэй всё равно почувствовал, как прилипла к ушам кровь.       — Благодарю, что объяснил мне, — пробормотал он, поправляя светлые пряди на плечах, и, отведя взгляд, будто нашёл что-то крайне важное в узоре ковра, ощутил, как в груди стало разом тепло и неловко. На миг показалось, будто слуга перед ним усмехнулся.       — Рад, что смог помочь, Ваше Высочество, — поклонился он аккуратно, готовый уйти. Но ладонь принца уже сжала его за рукав.       — Прошу, не называй меня так. Мне быть «Его Высочеством» очень не нравится. Зови меня Шайбэем, хорошо?       Шайбэй не рассчитывал на многое, но не попытаться не мог.       Слуга замер. Хвост его прижался к ноге, а взгляд потемнел, стал настороженным. Он не ответил сразу. Сначала медленно повернул голову, скользя глазами вдоль коридора, проверил дальний поворот, затем ближнюю арку, задержал внимание на тени от колонны, где свет лампы ложился неровно, и прислушался, наклонив голову… Лишь убедившись, что никто не подслушивает их, он зашептал:       — Шайбэй, если я не буду звать вас «Его Высочеством», ваш старший брат оторвёт мне голову. Знаете, как трудно мыть полы с оторванной головой?       Шайбэй замер с открытым ртом.       Обескураженный, он хлопал ресницами, до тех пор, пока не сорвался с губ смешок. Затем ещё один, и ещё. Смех рвался наружу сам собой. Принц смущённо прикрыл рот ладонью, но не мог заставить себя остановиться. Он не мог вспомнить, когда в последний раз его пытались рассмешить.       — Подумаешь, без головы! Руки ведь останутся! — отозвался он звонко, и, решив, что лучше момента не будет, тут же спросил: — Как тебя зовут?       Юноша, прикусив губу, позволил себе лёгкую улыбку и поклонился вновь.       — Сяо Луцзы, Ваше Высочество.       Шайбэй поклонился следом за ним, ещё ниже, не скрывая веселья.       — Сяо Луцзы. Хочешь быть моим другом?