Исправление генерала

      Фолиант, тяжёлый и неумолимый, в переплёте их коры волшебного дерева, хранил на шёлковых страницах судьбы каждого, кто ступал по Поднебесной. Нитями из золота и серебра плелись в нём истории живых. Левая страница его хранила жёсткое предначертание Небес, каким оно вышло в миг первого вздоха, правая — живую ткань из решений и удачи, что ткётся здесь и сейчас.       Фолиант этот звали Канвой Судьбы. И Небеса, неприступные и безмолвные, доверяли его в руки лишь тем, кого считали достойными, не спрашивая согласия, не предупреждая о тяжести ноши. Они выбирали его так же тщательно, как читающего Скрижали Грядущих Династий.       Вот только… о Скрижалях южный принц знал предостаточно: его третий старший брат, принц Западного Моря, с детства был наречён их чтецом, и неустанно велись о них разговоры, писались свитки и книги.       О Канве же не попадалось почти ничего.       Ни в дворцовых библиотеках, ни в свитках, что привозили западные купцы, ни в рассказах стариков, что помнили ещё своих прадедов. Только обмолвки. Только то, что можно было вычитать между строк: есть тот, кто видит не одну нить, а всё полотно сразу, и он ступает сейчас где-то по земле.       Едва ли раз в тысячу лет выпадала удача повстречать такого лично.       Но ошибки быть не могло.       — Вы — Читающий Канву Судьбы, — повторил Шайбэй, не сводя глаз с лица Третьего Судьи. — Вы в самом деле можете читать чужие судьбы?       Няо Лэйфа удивлённо вскинул брови. Пальцы его замерли у ручки чайника. Он взглянул на юного принца, и тихое чутьё, притупленное годами среди свитков, шевельнулось где-то под рёбрами. Рука его легла на колено ровнее, но пальцы не расслабились.       — Да, это так, — признался он, всматриваясь в настойчивый взгляд напротив. — Раньше я часто занимался подобным. Сейчас — только по нужде. Вас это заинтересовало?       Глаза Шайбэя сверкнули.       — Значит, и судьба Третьего Генерала должна быть вам известна.       Слова упали в тишину балкона камнем. Няо Лэйфа выпрямился, плечи его незаметно напряглись под слоями одежд. Пальцы оставили чайник в покое и легли на колено, крепко, один к одному.       — К сожалению, нет, — заверил он, прикрыв глаза. А Шайбэй распахнул свои. Он подался вперёд всем телом, так, что край скамьи скрипнул.       — Почему?!       — Я могу читать только судьбу живых, — тут же объяснил советник, — и только тех, разумеется, кто стоит передо мной, прося о том лично.       Он говорил ровно, спокойно, словно повторял урок, заученный много лет назад. Пальцы его на колене дрогнули. К несчастью его, южный принц это заметил. Взгляд его стал уже, сжались невольно кулаки.       — В историях было сказано иначе. Я помню многие, когда вы читали судьбу тех, кого никогда не видели в лицо.       — Разве не вы только что уверяли, как любят в историях перевирать истину? — парировал Няо Лэйфа, отвернувшись к виду за куполом. Голос его сделался твёрже. — Всё это — ложь. Неправда от начала и до конца. И даже если бы те записи не лгали… В Канве людских судеб нет.       Его пальцы, сжатые в крепком замке, незаметно потирали друг друга. Шайбэй не смотрел на него в упор, и приходилось оставаться спокойным до единого нерва. В серых глазах, обычно тёплых и мягких, сейчас не отражалось ничего.       — Вы уже проверяли? — спросил южный принц, не отступая. — В самом деле?       Няо Лэйфа медленно кивнул.       — Проверял. Это не работает.       Шайбэй стиснул зубы. Уши прижались к голове, плотно, до боли. Глаза его заметались по столу, по пустым чашкам, по лицу Третьего Судьи. Мысли его бешено метались в голове, пока не нашли, за что зацепиться. Он резко выпрямился и заявил:       — Тогда покажите мою судьбу! Уж в ней-то будет сказано, вернётся он ко мне или нет!       Няо Лэйфа дёрнулся, словно его ударили. Тело обдало жаром. Брови его сошлись к переносице, резко, почти гневно, и морщина меж ними пролегла глубоко и твёрдо.       — Исключено! — воскликнул он против воли.       — Теперь-то почему?!       — Чтение чужой судьбы — вещь серьёзная. Я не стану показывать вам её из малой прихоти…       Договорив, судья застыл. Слова его падали резко, четко, но слишком поздно он успел их взвесить. Шайбэй застыл следом. Глаза его округлились. Сердце кольнуло так, будто у него выдернули из-под ног опору, а воздух в груди кончился. Не возвращался.       — Малой прихоти?.. — повторил он, и осёкся. Пальцы вцепились в край стола с такой силой, что костяшки побелели, а тонкий шёлк рукавов натянулся до звона. Последние капли на дне чашек стали отчего-то испаряться. — Я третий месяц сдираю с себя кожу в ожидании. Вы знаете, какие мысли приходят мне в голову по ночам? Знаете, сколько раз я перебирал каждый свой шаг, каждое сказанное ему слово? Скольким делился я с вами о нём, сколько доверил вам, во сколько откровений вас посвятил, и вы теперь смеете утверждать, что надежда моя, что жизнь его — малая прихоть?! — слова полились быстро, горячо, сбивая дыхание. Быстрее, чем Шайбэй успевал их понять.       Лицо Третьего Судьи сделалось суровым. Губы сжались в тонкую линию. Он сглотнул.       — Ваше Высочество. Успокойтесь.       И Шайбэй в самом деле успокоился…       Лицо его опустело. Даже дыхание, ещё миг назад рваное и тяжёлое, утихло, замерло где-то глубоко в груди. Краска схлынула со щёк, оставив лишь бледность, и в этой бледности проступило иное. Не боль, не обида, не даже отчаяние. Тихая, страшная догадка, что поднималась со дна медленно, но удержать её уже не выходило.       — … Ты этого не хочешь, — прошептал принц. Зрачки его сузились. Третий Судья почувствовал, как сдавило грудь. Он сам опёрся о стол и скорее подался навстречу.       — Шайбэй…       — Ты не хочешь, чтобы я знал правду, — повторил южный принц. Голос его упал до шёпота, но шёпоте этом звенела сталь, пугающая судью до дрожи. — Почему ты скрываешь его от меня?       Няо Лэйфа сделал глубокий, медленный вздох. Воздух сделался густым, тяжёлым, словно в горячей купели, но он упорствовал, надеясь, что принц поймает его дыхание. Пальцы его, стиснувшие было колено, медленно разжались. Они легли на стол, промокшие и дрожащие. Третий Судья наблюдал, как в чужих глазах загорается алый отсвет. Сперва едва заметный, у самой радужки, затем — всё ярче. Всё жарче.       Это было последним, что ему хотелось бы лицезреть.       Шайбэй смотрел на него так, будто хотел разорвать на куски. Будто перед ним сидел не тот, кто гладил его по голове всего часом назад, а враг. Обманщик, предатель, ненавистный злодей. И Няо Лэйфа, прожигаемый насквозь этим взглядом, упорно его игнорировал.       — Шайбэй, прошу, успокойся… — повторил он тише, спокойнее, и потянулся, чтобы налить ещё чаю.       Чашки полетели со стола.       Фарфор разбился о каменные плиты балкона с коротким, злым звоном. Осколки брызнули в стороны, застучали по ножкам скамьи и подолам одежд. Чай тёмными потёками растёкся по полу, испаряясь.       — Смеешь просить успокоиться?! — Шайбэй закричал. Грудь его уже вздымалась часто и рвано, на лице застыл маской оскал. — Я думаю о нём каждый день! Каждую ночь! Я считаю дни до его возвращения, молюсь на рассветах, спрашиваю у богов бесконечно, вернётся ли он! А ты знаешь, что мне снится? Знаешь? Мне снилось, что он лежит в поле, один, и никто не пришёл за ним! Что он истёк кровью, и я даже не успел попрощаться! Что он забыл меня! Что ему никогда не было до меня дела! Что я для него — обуза, которую он с радостью сбыл с рук и забыл, как страшный сон!       Он ударил ладонью по столу. Тот жалобно скрипнул, готовый вот-вот треснуть пополам. Голос его взлетел, сорвался в требовательный, почти отчаянный крик:       — Я каждое утро просыпаюсь и жду вестей! Каждый вечер ложусь и не могу уснуть! Я остался один, перестал есть, перестал выходить из покоев, я ненавидел себя за то, что не могу ничего изменить! А ты говоришь — малая прихоть?! Покажи мне сейчас же, что он живой!       Няо Лэйфа не сдержался. В ушах у него зазвенело, а на теле проступила чешуя. Волосы, нежные и волнистые, встали дыбом и зрачки его сузились не хуже, чем у Шайбэя. Он вскочил с места.       — Я ничего вам не покажу! Не покажу, потому что это вас ранит! — грудную клетку сдавило, клыки заблестели острее. Слова цунами рвались наружу. Он не помнил, когда в последний раз вёл себя так резко. Скамья качнулась, едва не опрокинувшись. Голос его, обычно такой мягкий и ровный, сорвался в крик: — Вы этого хотите?! Хотите видеть, что жизнь его оборвалась там, в северных землях?! Хотите узнать, что труп его давно разложился, всеми забытый?! Хотите знать, что нет ему места в вашей судьбе?! Только тогда вы успокоитесь?!       Шайбэй замер на миг. В груди ещё клокотало, пальцы дрожали, но губы его вдруг разомкнулись в медленной, странной улыбке.       — Успокоюсь… — повторил он. — Ха-ха-ха… Я следом за ним жизнь оборву!       Слова прокатились по балкону глухим, мёртвым эхом. Раскат грома раздался над куполом. Совсем близко сверкнула молния.       Няо Лэйфа онемел. Кровь отхлынула от лица мгновенно, будто её и не было. Он смотрел на юного принца, и ужас поднимался изнутри, такой густой и липкий, что горло свело судорогой — ни выдохнуть, ни проглотить, ни слова вытолкнуть наружу. В глазах его потемнело.       И тут же послышался треск.       Тонкий, сухой звук расколотого камня, вновь звон разбитой посуды и следом — испуганный, сдавленный вздох.       Оба обернулись.       Ван Бохай стоял у входа на балкон. Пальцы его вцепились в резной край арки так сильно, что камень не выдержал — трещина поползла вверх по узору, рассыпая под пальцами мелкую пыль.       У ног его, на полу, валялось всё, что несла позади служанка. Она уже свалилась на колени. Руки её теперь безвольно повисли вдоль тела. Поднос, который она несла, лежал вверх дном, а рядом рассыпались пирожные с зелёной фасолью. Они прилипли к полу жалкими ошмётками.       Северный принц не обращал на то внимания. Он, не моргая, смотрел прямиком на младшего брата. Шайбэй смотрел на него в ответ и не мог пошевелиться.       Ван Бохай не слышал всего... Но ему хватило последнего.       Кусок резного камня рассыпался в его ладони.

‿︵‿︵୨˚୧ ☽ °❀° ☾ ୨˚୧‿︵‿︵

      Ещё взбешённый, Шайбэй влетел в свою комнату. Рука уже легла на створку двери, готовой захлопнуться, но ту рванули наружу с такой силой, что южного принца едва не сшибло с ног. Стены задрожали, с потолков посыпалась крошка. Хлопок ударил по ушам, но не сильнее, чем рёв старшего брата.       — Бессовестная ты тварь! — Ван Бохай переступил порог. Дверь едва не сорвалась за ним с петель. — Как посмел ты о таком думать?! Из-за человека! Из-за мудака, который возомнил себя ровней небесам! Ты смеешь сучить лапками и скулить о смерти из-за него?! Я за такие речи глотку тебе вырву собственными руками, понял?!       Голос его рвал воздух с диким рычанием. Он был так взбешён, что хотел разнести к гуям всю эту комнату. Шайбэй с радостью бы сделал то же самое.       — Оставь меня в покое! — рявкнул он. — Сбегаешь, когда не должен, и приходишь, когда не просят! Видеть тебя не хочу!       — Ебал я, чего ты хочешь, а чего нет! — Ван Бохай шагнул вперёд, нависая скалой. — Ты хоть на миг задумался, каково будет другим?! Каково будет мне видеть твоё холодное тело?! Каково будет хоронить брата?! Ты только о своей боли думаешь, щенок! Только о своей! А о нас? Всё одно — генерал, генерал, генерал! Нет больше ничего в твоей пустой башке, кроме этого ублюдка!       — А о ком ещё мне думать?! — Шайбэй дёрнулся вперёд, не уступая ни шагу. Он вздыбился посреди покоев, бессовестно скалясь на старшего брата. Уши его прижались к голове. — Где был ты, когда меня пленили?! Когда меня пытали?! Где вы все были, когда я сидел в сыром подвале, в цепях, и думал, что сдохну там, и никто — никто! — не придёт?! Я ждал тебя! Дни считал! Выл по ночам, рыдая, а ты за двадцать лет ни разу не посмел явиться!       Голос его сорвался на визг. Слёзы брызнули из глаз, но он не замечал, продолжая:       — А если бы я тогда умер?! Что бы ты сделал?! Выпил бы за упокой и забыл?! Ему я нужен был живым, грязным, бесправным! Ему! А ты прибежал только когда я у столицы появился! Только когда сам к тебе пришёл! И смеешь ещё называть его ублюдком?! Да ты!.. Да ты!..       Раздался глухой удар. Вновь треснула стена. Шайбэй, прижатый к ней спиной, захлёбывался словами, не в силах больше выдавить ни звука. Пальцы его вцепились в ковёр позади. Ван Бохай нависал над ним, огородив руками по бокам. Лицо его сделалось чужим — не каменным, нет. Камень холоден. А в глазах его полыхнуло такое, от чего даже пламя отшатнулось бы.       — Ты думаешь, я бы пережил? — сказал он вдруг.       Кулаки оставили две вмятины рядом с головой Шайбэя. Камень под пальцами треснул, на ковре появилось по дыре. Тяжёлая ткань порвалась с мясом, ошмётки устилали пол.       Шайбэй стоял, прижатый к стене, не касаемый, но пригвождённый, и смотрел вверх, куда-то сквозь старшего брата. Сердце его колотилось, как бешеная птица, тело тряслось изнутри, но ярость внутри поутихла достаточно, чтобы прислушаться к его словам. Ван Бохай воспользовался этим мгновенно.       — Почему ты так на нём помешан, а? — спросил он, морща нос. — Ты мне тоже нужен, любым нужен. И всегда был! Что он давал тебе, чего не можем мы? Чего я не могу?!       Шайбэй тихо фыркнул, опустив голову. Губы его поджались.       — Он всегда слушал меня, — начал он. — И если был неправ, то извинялся. Старался исправиться. И никогда мне не лгал.       Ван Бохай дёрнул ухом.       — Слушал? Я тебя сутками готов слушать! Ни слова лжи не пророню никогда! А извиняться? Да я на колени встану! Перед всем дворцом!       Шайбэй и ухом не повёл. Он упрямился:       — А ещё он дарил мне всё, что захочу, и даже больше!       — А я буду дарить ещё больше! — парировал северный принц. — Что попросишь, и что не попросишь. Быстрее, чем успеешь о том подумать! Жемчуг с морского дна, шкуры белых тигров, пагоду из цельного нефрита, выше дворцовой башни! Даже то, чего ещё никто не имел!       — Что мне до подарков! — Шайбэй дёрнул плечом, чувствуя, как подступает обратно раздражение. — В его доме со мной все делили и печали, и радости! Никогда я не чувствовал там одиночества!       — Я тоже буду делить! — выкрикнул он. — Всё твоё горе — моё горе! Вся твоя радость — моя! Хочешь молчать — буду молчать рядом, хочешь говорить — буду слушать, пока голос не сядет! Всё с тобой разделю!       Шайбэй стиснул зубы. Рот его скривился, а пальцы вцепились в ковёр позади. Отчего-то чужие слова ни на шутку его взбесили, и он, поддавшись порыву внутри, резко выплюнул:       — А ложе ты со мной тоже разделишь?!       — Разделю! — Ван Бохай ответил не думая.       Южный принц вытянулся в лице. Голубые глаза широко распахнулись, брови взметнулись вверх. Он обомлел. Ван Бохай наклонился ниже — так низко, что тень его накрыла лицо младшего брата целиком. Руки всё ещё упирались в стену по обе стороны от чужих плеч. Голос его, только что рвавший глотку в крике, опал до вязкого шёпота:       — Как часто ты этого хочешь? По настроению? Каждый день? У тебя в покоях или у меня? Скажи, и всё будет.       Шайбэй не знал, что сказать. Он ощущал дыхание Ван Бохая на щеке, тёплое и неровное. Жар хлынул в голову, и лицо запунцовело от ушей до шеи. Кожа горела так, словно час он просидел у раскалённой печи. Южный принц не мог отвести глаз.       — Дагэ… — едва слышно пролепетал он.       Ван Бохай нахмурился. Он смотрел на брата сверху вниз, и никак не мог понять, отчего тот вдруг стал красным. Мысли заметались, натыкаясь одна на другую, как слепые котята.       А потом до него дошло.       Лицо его дёрнулось, вытянулось, побелело так стремительно, будто из него разом выкачали всю жизнь.       — НЕТ!!!       Крик ударил по стенам. Шайбэй икнул, в ушах зазвенело. Вмиг его брат исчез из комнаты. Шаги его прогрохотали по коридору, быстрые, сбивчивые, почти панические, и затихли где-то вдали, проглатываемые каменной глоткой дворца.       Шайбэй остался стоять у стены. Лопатки его до сих пор вжимались в холодный камень. Он смотрел на пустой проём и ощущал, как его ярость окончательно рассыпается.       Выходка северного принца спасла его от тягостных мыслей на целую ночь. Он лежал в своих покоях и перебирал пальцами пряди, до тех пор, пока не уснул.       Ван Бохай, наоборот, не находил себе места.       Даже когда подходил к концу час Свиньи, он не смог успокоиться. Пальцы его ходили ходуном, впиваясь в кожу, стискивая край стола, комкая рукава. Он вскакивал. Садился обратно. Снова вскакивал.       Третий Судья стоял у двери, сложив руки в рукавах, и тихо наблюдал, как северный принц мерит шагами тесный кабинет. На все его осторожные: «Ваше Высочество, быть может, чаю?» — следовал лишь отрывистый рык. Няо Лэйфа вздыхал и замолкал.       Кабинет этот прятался в самом конце второго яруса, за тремя поворотами и тяжёлой резной дверью, обитой войлоком. Здесь не было окон, лишь узкие прорези под самым потолком для вентиляции, а стены изнутри покрывал плотный слой коры железного дерева. Северный принц никогда сюда не заходил — скрывать ему было нечего, и бесед, что не должны улететь в чужие уши, он не вёл.       Сегодня сделал первое исключение.       — Шушу, какой ты лох! — выдохнула Ху Яню с трудом сдерживая клокочущий в груди смех.       Она сидела на высоком табурете у стены, болтая ногами в воздухе. Носки её расшитых туфель едва не доставали до пола. Нюйлун мотала головой, прижимала ладони ко рту, но это не помогало — плечи её тряслись, глаза блестели от выступивших слёз.       — Рот закрой, сучка малолетняя! — рявкнул Ван Бохай. — Пока не выпер отсюда пинком! Вздумала смеяться — иди потешайся за дверь!       Его когти впились в столешницу. Тяжёлая, из цельного куска яшмы, она едва дрогнула. Принц дышал рвано, зло, с прижатыми к голове ушами, а хвост ходил из стороны в сторону, хлестая по полу.       Ху Яню прижала ладони ко рту плотнее. Но смех всё равно просачивался сквозь пальцы тонкими, писклявыми струйками, от которых Ван Бохай заскрипел зубами так, что на скулах вздулись желваки.       — Саньду, в самом деле… Стоит ли переживать из-за простого недопонимания? — Няо Лэйфа подошёл, осадив смех дочери, и присел на колени за стол. Ван Бохай плюхнулся следом. Он упорно делал вид, что не замечает, как подрагивают губы Третьего Судьи. Точь-в-точь как у той мелкой заразы, которую он принёс когда-то в подоле.       — Испорченный жалкий щенок! — Ван Бохай ударил по столу. — Как мог он подумать, что я хочу его трахать?!       Третий Судья удивлённо вскинул брови.       — А ты не хочешь?..       Ван Бохай бросил на него убийственный взгляд. Няо Лэйфа выдержал его с лёгкостью, но чуть виновато улыбнулся.       — Шучу.       — Это ты дочь воспитываешь или она тебя? — фыркнул северный принц, недовольно мотнув хвостом. — Я говорил про ложе! Про ложе! Я не имел ввиду, что…       Он не договорил. Не хватило духу сказать это во второй раз.       — Я понимаю, Саньду, — кивнул Третий Судья, тяжело вздыхая. — А вот он…       — Иди ему объясни, шушу! А мы посмотрим! — поддразнила бессовестно Ху Яню, не сумев удержаться. Она свесилась с табурета, уцепившись пальцами за край.       Ван Бохай замолк.       Рот его, только что готовый разразиться очередной бранью, захлопнулся с сухим, отчётливым стуком зубов. Он смотрел в одну точку — в угол стола, где яшмовая столешница чуть сходилась с медной оковкой — и молчал долго, тяжело, пережёвывал эту мысль целиком, не в силах проглотить.       Ложе. Разделить ложе. Кто, скажите на милость, вложил в голову его невинному, чистейшему, драгоценному Шэн-мэй мысль, что слово это может значить что-то кроме?! Кроме братского! Кроме родного! Кроме того, что он имел в виду!       Вспыхнуло против воли воспоминание о том, как велел он своему любимому брату раздеться перед ним, раздвинув ноги… И что, тогда он тоже думал о таких непотребствах?! Что его собираются…       Ван Бохай побелел. Потом побагровел. Потом побелел снова. Он вырвал эти мысли с корнем, но на месте её вдруг всплыло лицо сукиного Третьего Генерала…       Он вскочил с места.       — Эта тварь посмела с ним такое вытворять?! — вскипел он. От одной мысли шерсти на хвосте встала дыбом, а клыки захотели во что-то впиться. Желательно в человеческую шею.       Третий Судья, наблюдая за его стенаниями, уже положил ладонь на крепкое плечо. Он придвинулся ближе.       — Не беспокойся раньше времени. Разве могло такое в самом деле быть? Я сам объясню ему позже, что ты хотел сказать, — пообещал он, аккуратно поправив бусины на чужих рогах. — Пусть немного придёт в чувства. Столько потрясений за день пережил, бедный, вот и наболтал всякого…       — А я, что ли, меньше? — Ван Бохай дёрнул плечом, но наклонился навстречу. Когти его с противным скрежетом проехались по яшмовой столешнице, оставляя четыре глубокие белые борозды. — Чем больше он живёт здесь, тем паскуднее себя ведёт!       — Ты волнуешься? — спросил вдруг Няо Лэйфа.       Ван Бохай недовольно зарычал. Губы его скривились, обнажив клыки, но ответа так и не последовало. Няо Лэйфа улыбнулся краем губ, тихо и понимающе, без тени насмешки.       — Тебе тоже не мешало бы перевести дух, — он подозвал дочь коротким жестом и кивнул на дверь. — Милая, ступай попроси у тётушки Лань успокоительного сбора. И прихвати те пирожные с юдзу, что прислали вчера с южных рубежей.       Ху Яню мигом соскочила с табурета и, цокая каблучками по каменным плитам, исчезла за дверью. Стук её шагов стих за первым поворотом. В кабинете сделалось вдруг очень тихо.       — Заодно поговорим о новоприбывших из империи Жэнь? — вновь обратился Няо Лэйфа к северному принцу. Тот лишь дёрнул ухом. — Для начала — о поясе верности.       Пальцы его всё ещё скребли несчастную яшму, чертя невидимые узоры вдоль свежих борозд. Вечер кончился так же внезапно, как начался этот бесконечный день.       Чай ожидал их вскоре на третьем ярусе — ивовый сбор, терпкий, чуть горьковатый, с медовым послевкусием. Маленькая помощница, наконец притихшая, устроилась на коленях отца, клюя носом, а тот говорил с северным принцем ещё долго. Говорил о делах, о послах, о новых пошлинах на западных трактах. Ван Бохай отвечал коротко, глухо, смотрел в стол. Няо Лэйфа не настаивал. Хотя он того не сказал, но и сам бы хотел успокоиться.       Вспоминая потом тот день, они оба — и северный принц, и Третий Судья — думали про себя, вздыхая: как же тих был тогда южный принц.       Знали бы они, что это лишь первый камешек, упавший с вершины.