Исправление генерала

      Пробуждение насекомых наступило с первыми тёплыми дождями, когда земля оттаивала после зимнего сна и тянулась к солнцу робкой зеленью. А вместе с тем пришло и осознание: всё летит в пизду.       Впрочем, понять это следовало куда раньше, но северный принц по своему упрямству дотягивал до последнего и закрывал глаза на тревожные мелочи.       А ведь всё началось ещё в те дни, когда Дождевая вода вошла в свои права, и Шэн-мэй вдруг явился к нему сам, без приглашения, что уже было редкостью… поводом насторожиться. Он стоял, переминался с ноги на ногу, теребил край рукава. Глаза блестели непривычным оживлением.       Ван Бохай тогда чуть не прослезился от умиления. Его драгоценный младший братец наконец позабыл о своих капризах и захотел заняться чем-то полезным! Северный принц готов был горы свернуть, лишь бы поддержать эту искру, и когда Шэн-мэй попросился на кухню, чтобы приготовить для него ужин, он мгновенно махнул рукой.       «Конечно, иди. Делай, что хочешь. Я распоряжусь, чтобы тебя не трогали…»       Идиот.       Идиот, который сидел в своих покоях, предвкушая семейный вечер. Третий Судья заглядывал к нему с докладами, а он отмахивался, думая о том, как славно они поужинают все вместе. Ху Яню прибегала раз пять, чтобы спросить, правда ли Шэн-мэй на кухне и можно ли ей пойти посмотреть, а он гнал её прочь, боясь, что она спугнёт чужой настрой. И вечером, когда он сидел, готовый принять всё, что бы ни предложил ему младший брат, тот поставил перед ним тарелку… с чем-то.       Иначе, как «что-то», Ван Бохай назвать это не мог.       Он разглядывал его очень долго. Очень долго. Чёрное, бесформенное, с угольной коркой по краям. От этого всё ещё шёл слабый дымок, и пахло так, что слезились глаза. Няо Лэйфа, примостившийся сбоку с чашкой чая, невольно поперхнулся.       — Что это?.. — морща нос спросил Ван Бохай.       Шэн-мэй наклонился и решительно подвинул тарелку поближе.       — Мясо. Твоё любимое, брат.       — Ваше Высочество… вы хотите отравить старшего брата? — прокашлявшись, уточнил Третий Судья, и лицо Шайбэя тут же вытянулось. Брови поползли вверх.       — Что значит, отравить?! Это самое лучшее, что я готовил! — голос его взлетел. — Я пыхтел над этим целый день! Я его резал, мыл, я его маринад клал! Имбиря натёр целый корень! Перца насыпал горсть, и ещё той травы, что на подоконнике сохла. И уксуса плеснул, и мёду, и соли, и ещё чего-то, чего повар сказал положить. Всё, что дагэ любит, добавил! — он перевёл дух, багровея на глазах, и впился взглядом в Ван Бохая. — Дагэ, тебе же нравится?       Ван Бохай молча смотрел на тарелку. А могло ли такое вообще нравиться? Это даже нельзя было назвать едой, скорее углём для розжига, который по ошибке положили на тарелку. Но не сказать же об этом Шэн-мэю, если в самом деле он так старался?..       Потому он молчал, но молчал так красноречиво, что Шайбэй понял всё без слов. И тут же упал духом. Гордая осанка исчезла, плечи округлились и поникли, а вслед раздался вздох, печальный и жалкий. Даже каменные львы у входа, наверное, прослезились бы.       — Неважно, — взявшись за край тарелки, он медленно потянул её прочь. — Я знаю, что вышло плохо. Можешь не есть, если не нравится. Всё равно мою готовку только господин и любил…       Ван Бохай не стал отвечать — его рот уже был занят.       Вкус углей ударил в нёбо. Там было всё: горечь жжёного сахара, кислятина уксуса, жгучий перец… А под всем этим едва уловимая, жалкая нотка того, что когда-то могло быть мясом.       Но он прожевал.       Прожевал, проглотил и отломил ещё.       — Не так уж и плохо, на самом деле, — заявил он, давясь про себя. — Весьма полезно.       Шэн-мэй застыл, наблюдая за ним с распахнутыми глазами. Он моргнул, затаив дыхание, будто ждал подвоха, но Ван Бохай продолжал жевать, глядя прямо перед собой, и лицо у него было совершенно серьёзным.       Если уж быть честным до конца, то он ведь даже не соврал: блюдо и впрямь оказалось полезным. Оно отлично тренировало способность не блевать, когда очень хочется.       Фырканье, короткое и недовольное, пронеслось по залу. Оно вырвалось из южного само собой, и тот ушел, не сказав больше ни слова. Няо Лэйфа, переводя взгляд с одного брата на другого, мог только тяжело вздыхать. На обоих он смотрел с тихим укором и качал головой. Но есть Ван Бохай не перестал. Он упрямо опустошил тарелку — доел всё до последней крошки — поднялся из-за стола с чувством выполненного долга и направился в свои покои.       Его тошнило до самого утра.       Второй раз случился немногим позднее, быть может, через два или три дня. Северный принц тогда ещё не отошёл до конца от ночных мучений, и, сидя с недовольным лицом в тронном зале, ожидал прибытия докучливых послов. Едва стоило подумать о них, как в проёме резной арки показались три служанки. Дрожали, как обычно, будто на казнь пришли.       — Войдите, — рявкнул принц, не меняя позы.       Войти осмелилась только одна. Видимо, самая смелая. Остальные так и остались стоять в коридоре, вжимая головы в плечи. Она, мелко семеня на ножках, ссутулившись и окоченев, жалобно пролепетала:       — Ваше В-Высочество… Юный господин, он… о-он попросил дать ему тряпку и метлу. Сказал, что хочет прибраться…       Ван Бохай замер. Откинул голову на резную спинку кресла, прикрыл глаза и весь обмяк, будто кости из него вынули. Пальцы сами собой сжались в кулак на подлокотнике. Прибраться… Решил рабскую жизнь вспомнить, значит? Принизить себя хоть как-то старшему брату назло?       — Не вздумайте давать, — отрезал он, не открывая глаз. Голос прозвучал глухо, но веса в нём было достаточно, чтобы служанка вжала голову в плечи. — Скажите, что я запретил. Если будет настаивать — гоните прочь или зовите меня. Ясно?       — Д-да, Ваше Высочество, — прошелестела слуга. — Всё поняла, Ваше Высочество. Сделаем, Ваше Высочество…       Она попятилась к двери, не смея поднять головы, и исчезла в коридоре так быстро, будто её сдуло ветром.       Ван Бохай вздохнул. Хвост, до этого напряжённо застывший, расслабленно скользнул по полу, описал ленивую дугу и замер. В ушах ещё стоял этот дрожащий лепет, но раздражение потихоньку отпускало, сменяясь привычной, гулкой пустотой. Он почти успокоился. Почти задремал, убаюканный собственным дыханием и далёкими голосами за дверями.       Но едва ли ему позволили миг покоя.       Стоило только сомкнуть веки — как те же трое влетели обратно, бледные, как первый снег.       — В-Ваше В-В-Высочество! О-он лижет пол языком!              — Что?!       Ван Бохай вскочил с места. Скулы свело судорогой. Служанки, и без того стоявшие на грани обморока, дружно перестали дышать.       — Блядь… Дайте ему тряпку! — рявкнул он на бегу, обернувшись к ним через плечо, и рванул в коридор. Летел по нему, сдирая углы плечами, распугивая прислугу и стражу одним своим видом.       Дальше была перепалка. Длинная и злая. Оба плевались ядом, срывались на крик и пугали бедных слуг, что до вечера неустанно бормотали молитвы.       Ни один не уступил. Ни на шаг, ни на полслова, ни на жалкий вздох.       Южный принц ушёл первым — рванул прочь, в бешенстве смахнув по пути какую-то напольную вазу. Он хлопнул дверью так, что дрогнули потолки, а северный остался в коридоре, тяжёло ругаясь. И замолкал, потому что слов всё равно не хватало.       И это, разумеется, тоже не стало концом. С чего бы?       После того раза они принялись ссориться постоянно, и чем дальше, тем чаще, будто оба только и искали повода.       Шэн-мэй изводил дворец как только мог. Он требовал от прислуги выпороть его «как в старые добрые», выбегал под ледяной ливень во внутренний двор и стоял там, пока не валился без сознания, а когда едва-едва оправился после горячки, то умудрился среди ночи явиться в каморку к прислуге, улёгся там на свободную койку и заявил, что отныне будет жить здесь.       «Чтобы не забывал своё место», — пояснял он позже, когда его оттуда вывели, глядя брату прямо в глаза.       И Ван Бохай бесился. Кричал, запрещал, приставлял к нему лишнюю стражу, приказывал следить за каждым шагом. А стоило Шэн-мэю только заикнуться о Третьем Генерале, как северный принц взрывался и поливал эту дохлую собаку такой грязью, что даже старые, ко всему привычные стражники начинали нервно переглядываться.       И от его слов, как ни странно, бесился в ответ сам Шэн-мэй. Затыкал уши, сбегал посреди разговора, а однажды запустил в брата тяжёлой бронзовой плошкой. Промахнулся, правда, но стена треснула знатно. Это был замкнутый круг: один творил, что в голову взбредёт, второй взрывался, первый от этого злился ещё сильнее, бесновался с удвоенной силой, и так без конца.       Но уступать северный принц не собирался.       При каждом удобном случае — за обедом, в коридоре, даже при посторонних — он поливал этого людского пса грязью, ведь рано или поздно его младший брат наконец прозреет. До его дурной башки доползёт простая, как полено, мысль: тот человек — удавка. Гниль. Подстилка подзаборная. Падаль, которая только и ждёт, чтобы утянуть Шэн-мэя за собой на дно…       Так он думал.       До того момента, пока Шэн-мэй действительно с ним не согласился.       Это случилось во время очередной перепалки, настолько обычной, что Ван Бохай потом даже не мог вспомнить, с чего она, собственно, началась. Перебирал в памяти, злился на себя, но нет — было пусто. Словно кто-то вымел всё подчистую, оставив только тот самый миг, когда она вдруг, внезапно, без предупреждения кончилась.       — Думаешь, ты был ему нужен?! — голос северного принца метался под высокими сводами, натыкался на стены и возвращался эхом. — Он просто искал, кем бы прикрыться! У него репутация была — говно, прошлое — говно, а ты со своей щенячьей преданностью до сих пор его заслоняешь! Ты хоть понимаешь, как это мерзко? Добровольно ярмо на себя надеть и лизать руку, которая его затягивает? Как это, по-твоему, называется?!       Он осёкся на полуслове, потому что только сейчас заметил, что они забрели в Зал Предков. Старые портреты глядели со стен строго, печально, пыльные знамёна свисали тяжёлыми складками, а в воздухе пахло ладаном.       Ван Бохай ткнул пальцем в ближайший портрет, где чей-то суровый лик взирал на потомков с немым укором.       — Вон! Даже ему стыдно за тобой наблюдать! Прадед бы твоей шкурой сейчас полы драил, если бы видел, как ты перед этой собакой хвост распускал!       — А сам-то?! — вспыхнул Шэн-мэй. Багровые пятна поползли по щекам. — У самого ведь руки в крови! Ты других на наизнанку выворачивал, кости ломал, в гневе рвал всех, кто под руку попадётся… И пытками ты тоже занимался! Так что, тебя мне тоже нельзя любить?!       — Ещё сравнивать нас смеешь, щенок?! — рявкнул Ван Бохай и даже не моргнул. Наоборот — подался вперёд, навис, впился взглядом в побагровевшее лицо. — Я кровь проливаю за дело, до подлости не опускаюсь и за деяния свои отвечаю! А тот ублюдок, по которому ты проскулил всю зиму, только и горазд был, что других вместо себя толкать, и тебя туда же толкнул, дурака, лишь бы его не казнили!       — Я сам его прикрыл! По своей воле!       — Думаешь, он не знал, что ты прибежишь?! — рявкнул северный принц, и голос его ударил по стенам, заметался под потолком. — Знал, сволочь, затем и держал тебя на коротком поводке… Страшно даже думать, за что ещё ты готов его оправдать! Нет во всей Поднебесной человека хуже него, и именно за него ты цепляешься!       — Нет человека хуже?! Да что ты знаешь! — глаза у Шэн-мэя вновь налились кровью, как часто это бывало с ним в последнее время. Он даже не заметил, как задел локтем ряд ниш, где стояли вазы с чьим-то прахом. Несильно, но одна из них всё-таки качнулась и рухнула вниз. Видимо, самоубилась, не выдержав такого позора в роду.       — Скажешь снова, что я не прав? — продолжал с кривой усмешкой северный принц. — А кто, скажи мне, хуже него? Жестокий, подлый, беспринципный, и к тому же извращенец, каких поискать! И не смотри так на меня — всем теперь известно, какой он был любитель погреть чешую. Извратил твой бедный разум, а мне теперь это расхлёбывать. Ни чести, ни уважения, ни стыда — готов был на всё, лишь бы ты за ним скулил до конца! Настоящая безнравственная тварь!       Едва он закончил, как Шэн-мэй открыл рот, чтобы ответить, и северный принц уже приготовился к новому крика… когда вдруг понял, что его не будет.       — Хорошо, — сказал кротко его брат.       Ван Бохай замер.       — Что — хорошо?!       — Хорошо, дагэ. Я понял тебя, — повторил Шэн-мэй, кивая. — Кому-то столь благородному, вроде меня, не место рядом с таким безнравственным человеком.       Лицо его, только что перекошенное яростью, разглаживалось на глазах. Будто кто-то смыл всю злость тряпкой. Плечи, напряжённо вздёрнутые, опустились, дыхание выровнялось. Лишь краснота никак не покидала глаз. Южный принц встал ровно, поправил рукава и вышел из комнаты. Не хлопнул дверью, не крикнул, не бросил напоследок проклятие. Просто вышел, аккуратно притворив створки, будто ничего и не случилось.       Оставил своего старшего брата стоять посреди зала, переваривая, что сейчас произошло. И Ван Бохай стоял. Стоял, хлопая перед собой глазами.       Спал ли он сейчас? Или действительно Шэн-мэй сказал то, что сказал?.. А когда осознание всё-таки медленно, сквозь тяжесть в черепе, добралось до него… принц чувства победы не ощутил. Только холодок там, где его быть не должно.       «Убедил, наконец. Достучался. Теперь легче станет», — успокаивая себя, думал он, уходя следом. Но тревога продолжала ютиться где-то внутри.       Шайбэй, однако, ощущал внутри только спокойствие. Такое, какого здесь ещё не знал. Оно не грело, не приносило облегчения, но мысли с ним шли ровно, и даже самые тёмные из них больше не вызывали паники. Они лежали в голове, тихие и покладистые.       Пройдя по пустому коридору на первом ярусе, он остановился у одного из недавно вывешенных гобеленов. Ткань была толстой, яркой, а на ней — знакомый лик отца. Величественный и статный, в истинном обличии своём разрубающий кого-то пополам. Шайбэй не знал, кто это — дракона такого ему не попадалось ни в учебниках, ни в старых свитках, — и уточнять не желал. Но по одному только взгляду на гобелене понимал, что этот кто-то — само зло.       По крайней мере, таковым его изобразили на полотне.       А каким бы изобразили самого Шайбэя?       Мысль кислила. Он смотрел на императора Ван, ища с собой сходства. Длинное тело извивалось над полем битвы, грива словно горела пламенем, когти впивались в черную чешую врага. Несколько безликих воинов лежали у его лап. Другие бежали. Один из них был растерзан в клочья тяжёлой золотой лапой.       Досталось ли ему хоть что-то от отца? Был ли он так величественен, как говорят легенды? Или так ужасен, как говорил Третий Судья? И что, он тоже ненавидел людей? Что бы сделал он с самым жалким из своих сыновей, узнав, что тот связался с человеком?       Отец бы, наверное, его убил.       Было бы славно. Не пришлось бы сейчас мучиться.       Шайбэй даже зажмурился на миг, представляя. Короткая вспышка — и нет ни боли, ни этой противной пустоты в груди, ни воспоминаний, которые лезут в голову. Но и господина тогда некому будет встретить, если вдруг он вернётся.       Если бы только Шайбэй увидел его сейчас… ни за что бы не отпустил. Никогда. Не позволил бы даже шаг сделать. Запер бы рядом с собой, переломал бы кости, чтобы не сбежал.       Пусть ненавидит. Пусть проклинает.       Главное, чтобы оставался.       Дракон с чёрной чешуёй на гобелене странно блеснул глазами — то ли отсвет масляной лампы упал удачно, то ли впрямь древняя тварь увидела в нём родную кровь — и Шайбэй усмехнулся. Его, кажется, понимали.       — Ваше Высочество, все в порядке? — спросил вполголоса Сяо Луцзы. Он подошёл сбоку как раз в тот момент, когда южный принц довершил свою мысль. Судя по мокрым рукам, только недавно закончил что-то отдраивать. Локоть потемнел от воды, а на щеке красовался развод грязи, будто он пытался утереться и только размазал.       — Я слышал, как вы ругались, — объяснил он.       Шайбэй даже не взглянул на него.       — Это так. Что дальше? — отрезал он холодно, разглядывая гобелен.       Сяо Луцзы помялся.       — Мне показалось, вы сегодня закончили раньше обычного. Что-то случилось или…       — Это ты спрашиваешь, потому что правда волнуешься, или просто устал от нас обоих? — перебил Шайбэй, наконец повернув голову. Взгляд его пылал тихой яростью. — Был бы ты рад, лежи мы оба в могиле?       Вопрос застал врасплох. Сяо Луцзы вскинул брови, застыв. Руки его, безвольно висевшие вдоль тела, дёрнулись назад и спрятались за спину. Впервые Шайбэй разговаривал с ним так… Хотя, нет. Не только с ним. Ни с кем до этого он тоже не говорил в таком тоне. Но стоило ли ожидать иного от потомка рода Ван?       Ногти впились в кулаки за спиной до красных полос, и всё же, совладав с собой, слуга тихо спросил:       — Ваше Высочество. Мне, быть может, показалось, но… вы сегодня на меня очень разгневаны. Я чем-то вам не угодил?       Шайбэй нахмурился. Смотрел на слугу и будто не понимал, что тот сказал. Слова доходили медленно, сквозь водную рябь. Вскоре до него дошло, медленно и тяжело, будто кирпич с крыши упал прямо на макушку, и принц громко ахнул, замахав руками.       — Нет! Нет-нет-нет! Я просто…       Он прикусил язык. Лишь тогда краснота в его глазах начала медленно рассеиваться. Говорить было сложно, каждое слово приходилось выцарапывать из горла, и всё же он, глядя куда-то мимо Сяо Луцзы, признался:       — Мне нелегко дружить с теми, кто обращается со мной, как с принцем.       Тот в ответ чуть склонил голову.       — Из-за разницы во власти? Из-за непривычки? Или… из-за недоверия?       Шайбэй вздрогнул. Кадык дёрнулся вверх.       — Да. Нет. Не совсем…       Он замолчал, подбирая слова, и Сяо Луцзы заметил, как подрагивают чужие длинные пальцы.       — Что-то случилось однажды, да? — быстро догадался он, но Шайбэй уже отвернулся.       — …Не важно. Всё это в прошлом. Я уже почти забыл.       Большего произнести он не смог. Молчание повисло меж ними, вязкое и тяжелое. Сяо Луцзы, тихо вздохнув, перевёл взгляд на тот же гобелен — на величественного дракона, разрывающего врага, — и нос его на миг брезгливо сморщился. Но Его Высочество того, к счастью, не заметил.       — Я не вижу в вас принца, — сказал он вдруг. Тихо, но твёрдо.       И Шайбэй дёрнулся. Он резко обернулся, бросив на слугу растерянный взгляд, захлопал ресницами. Сяо Луцзы, опомнившись, вздрогнул. Плечи его сами собой округлились, и голова вжалась в них.       — Это… Только не говорите старшему брату… — прошептал он вполголоса, как привык.       И принц, слушая его, улыбнулся. Горько, но счастливо. Понимание пришло неожиданно легко.       В самом деле, принц из него никакой. Какой же принц будет так же, как он, уплетать мёд с прогорклым дном? Пусть потом будет больно — он знал, что будет, — но сейчас он молился, чтобы это «потом» подольше не наступало.       — Хорошо, — кивнул Шайбэй и вдруг подался вперёд, сокращая расстояние между ними. — Раз уж так, не скажу. Но ты кое-что для меня достанешь…       На губах у него заиграла такая улыбка, что Сяо Луцзы вдруг стало не по себе.

‿︵‿︵୨˚୧ ☽ °❀° ☾ ୨˚୧‿︵‿︵

      Гомон поднялся на следующее утро, в первый день Весеннего равноденствия, когда сомнений не осталось: южный принц пропал.       В комнате его не было, как не было и в потайных ходах, и во всех остальных дворцовых покоях. С минувшего вечера он не выходил из своей опочивальни, и никто не мог припомнить, когда видел его в последний раз. Даже Ху Яню, знающая в Крепости Непокорства каждый потайной уголок, беспомощно разводила руками, будто у неё отняли нюх.       — В северной части его нет, — доложил, присев на колено, запыхавшийся Шу Юйлун.       К тому моменту все, кто мог, уже были подняты на ноги.       Ван Бохай чуть не снёс колонну. Крошка осыпалась на голову от силы удара, но он того не заметил. Слуги давно разбежались — никто не решался попадаться под руку разгневанному принцу. В зале, куда они боялись даже заглядывать, остались только трое: Третий Судья, Шу Юйлун и маленькая помощница, с утра удивительно молчаливая. Ван Бохай, взволнованный, метался по залу, и с каждым шагом на каменном полу расходились тонкие трещины.       — Куда он мог подеваться?! Похитили?! — рявкнул он, стремительно приблизившись к Шу Юйлуну. Тот невольно вжал голову в плечи, но с места не сдвинулся.       — Это невозможно, — парировал Третий Судья, вцепившись с надеждой в фолиант. — Кому бы удалось?       Он искал хоть единую нить, что привела бы его к ответу, но едва ли это помогало: одна страница была пуста, вторая вилась золотыми нитями, словно змеиный комок. Северный принц стрельнул в него взглядом.       — Хочешь сказать, он сам удрал?! Он бы не прошёл через барьер!       Ху Яню дёрнула ушами и тихо икнула. Хвост заходил по полу туда-сюда, туда-сюда, словно метёлочка, и она, понимая, к чему всё идёт, тихонько попятилась к выходу.       — Но и во дворце его нет, — продолжал её отец, наблюдая, как на скулах его высочества вздувались желваки. — Лучше перепроверить лишний раз. В городе сегодня фестиваль, он вполне мог бы…       Няо Лэйфа замер на полуслове. Глаза его на миг метнулись к маленькой помощнице, что по неосторожности запнулась о собственный хвост. Глаза его медленно округлились.       — Милая. Расскажешь папе секретик? — ласково, даже слишком ласково позвал он. Все взгляды вдруг направились на неё. Но Ху Яню, к счастью, дурочкой не была — она не купилась. Занервничав ещё сильнее, девочка стала мотать головой.       — У Ху Яню н-нет секретов… Никаких нет! — уверила она. Стало отчего-то очень жарко. Даже уши запылали на концах. Едва завидев, как у отца сужаются зрачки, она с визгом кинулась прочь, но водяные нити уже сковали тело, поднимая над полом. Вмиг всё стало ясно.       Третий Судья, держа её на весу — прямо как беспомощного котёнка, — резко обернулся к северному принцу и заявил:       — Он снаружи. Поднимай дозорных.       Дважды повторять не пришлось.       Уже через полчаса они метались по городу, замаскированные заклинанием. Ван Бохай поморщился, когда личина только-только осела на лице, меняя черты на что-то совсем безродное, но Третий Судья убедил его, что иначе они растревожат народ. Хотя тот и сам знал: устроишь переполох на фестивале ветров — сдуешь удачу на тысячу лет… или, что вероятнее, снова спровоцируешь бунт.       Хотя, какая удача? Какой бунт? Плевать. Северный принц и не такие праздники в Бао срывал, и готов был навлечь на себя хоть десять тысяч лет невезения, если бы с его младшим братом вновь случилось что-то плохое!       Но нет. Эта бессовестная ящерица всего лишь захотела на фестиваль. Ван Бохай, узнав об этом, и сам не разобрал, чего в нём стало больше — облегчения или бешенства. Неужели так сложно было спросить разрешения?! Предупредить?! Нет! Разумеется, нет! Южная кровь — она покоя не даст, вечно тянет туда, где жарче да веселее! Обязательно надо было уйти по-тихому, в одиночку, наплевав на всякие запреты, так, чтобы весь дворец разволновать…       Застыло поперёк горла желание кого-нибудь вспороть, но даже к маленькой помощнице он не смог придраться: Третий Судья уже взгрел её так, что до самой жары она побоится сунуть на улицу нос. И даже так она не призналась, как смогла обойти барьер.       Стража уже прочёсывала торговые ряды, где пахло вяленым мясом и имбирём; ремесленные кварталы, где стучали молотки чеканщиков; подворотни, где не было ни души, кроме бродячих собак да пьяниц, лежащих в обнимку с пустыми тыквами-горлянками.       Город гудел.       День весеннего равноденствия на севере встречали шумно, с размахом, достойным тех, кто считал дни до оттепели.       Вдоль главной улицы тянулись ряды с мехами — волчьими, медвежьими, песцовыми, — и торговцы драли глотки, расхваливая товар так, будто от этого зависела их жизнь. Чуть дальше жарили мясо: целые туши баранов вращались на вертелах, жир капал в угли, шипел и взвивался дымом, щипая нос. Пахло хлебом, мёдом, потом и хвойным отваром, которым сегодня лечили любую хворобу, от похмелья до разбитого сердца.       За городскими стенами, на открытых плато, уже разжигали первые костры. До заката было далеко, но самые нетерпеливые уже стягивались туда, кто пешком, кто верхом, а кто на лету. Состязания всадников должны были начаться с первыми фонарями, и драконы, устав таиться под человечьими личинами, то и дело срывались в истинное обличье: взмывали в небо, делали круг над толпой и снова падали вниз, под восторженный рёв.       Шум, толчея, тысячи глаз — и хоть бы один углядел южного принца! Как можно было сгинуть бесследно, не имея на себе чужой личины?! Он должен был, только шагнув в город, поднять такую шумиху, что нашёлся бы быстрее, чем эхо откликается на крик! Так как могли его не видеть с самого утра?!       К часу Обезьяны, когда серое небо опустилось, грозя вот-вот пролиться дождём, северный принц сошёлся с Третьим Судьёй поодаль помоста.       Там уже началось представление: танцовщицы в тяжёлых юбках, расшитых речным жемчугом, топали ногами в такт бубнам, кружились, вскидывали руки, и бубенцы на их запястьях звенели так, что закладывало уши. Они были хороши — статные, сильные, по-своему дикие, северная кровь чувствовалась в каждом движении. Вокруг уже собралась плотная толпа. Народ Бао теснился, тянул шеи, привставал на цыпочки, и над головами плыл приглушённый гул голосов:       «Смотри, смотри, как идёт! Глянь на крайнюю! Ноги-то как мелькают — залюбуешься!»       — Ну?! — рявкнул северный принц, едва завидев Няо Лэйфу. Несколько зевак обернулись, но, увидев обычное злое лицо, потеряли интерес.       — Здесь, — выдохнул Третий Судья. — Рядом. Совсем рядом.       Он вытянул руку и пошевелил пальцами. Воздух под ними дрогнул, пошёл рябью, будто от жара, и в ладони затрепетала тонкая нить, невидимая для чужих глаз, но ясная для него. Она тянулась куда-то в толпу, слабо пульсируя, и терялась под частоколом чужих ног.       — Не разобрать, — хмурился Няо Лэйфа. — Слишком много народа…       Ван Бохай встрепенулся.       — Сейчас будет мало!       Он шагнул вперёд и выпустил когти так резко, что личина на миг дрогнула, словно тонкая плёнка на воде. Няо Лэйфа едва успел схватить его за запястье.       «…жемчужины-то фальшивые, я такие у торговки Ян видела…» — донеслось неподалёку из толпы.       — Тише! Подожди! — взмолился Третий Судья, вцепившись крепче. — Если он тебя заметит, не сбежит ли?       — Сбежит?! — Ван Бохай вспыхнул. — Я ему ноги оторву, если он только попытается! Будет передо мной сидеть, культяпка поганая, и даже не дёрнется!..       Договорить он не успел. Вновь пронеслось у самого уха, врезаясь в общий гул:       «…понаехали, спасу нет. Даже к празднику примазались. Северный обычай, а южные исполняют! Позор один, а не танцы…»       Оба застыли. В неверии посмотрели друг другу в глаза. Няо Лэйфа медленно повернулся к помосту…       Там, на дощатом настиле, среди кружащихся в тяжёлых юбках танцовщиц, мелькнуло знакомое лицо.       Южный принц был найден.       Вуаль из тонкого шёлка скрывала лицо. Вторая, ещё тоньше, игриво прятала рога — те угадывались лишь лёгкой рябью, когда проскальзывал по ткани ветерок. В голубых глазах плясали отблески праздничных фонарей.       Девицы вокруг него — настоящие танцовщицы — то и дело хихикали, поглядывая на подкидыша. Для них это было развлечение. Игрушка. Чудной молчаливый юноша, которого старшая привела за полу, сказала: «Научится — и ладно», и сунула в руки бубенцы. Он путался в шагах, задевал чужие локти, и каждый раз, когда сбивался, девушки фыркали в кулаки, прикрывая рты расшитыми рукавами.       Шайбэй вздернул колено выше — юбка взметнулась, открывая тонкую лодыжку.       В толпе засвистели.       — Я его убью… — выдохнул Ван Бохай одними губами. Зрачки сузились, набухли жевалки. Маскировка почти слетела. Няо Лэйфа вцепился в его локоть мёртвой хваткой, чувствуя, как под пальцами дрожит каждая жила. Его Высочество был хуже тигра, сошедшего с горы.       Танцовщицы пошли кругом, юбки взлетали и опадали, как пена на морской волне, и он закружился вместе с ними. Бубенцы на запястьях звенели в такт чужим шагам. Взгляд голубых глаз — чистых, ясных, без единой мысли — скользнул по лицу старшего брата вдали и тут же ушёл в сторону, будто не узнал.       «Крути бёдрами, крути!» — заорал кто-то в толпе, и Шайбэй послушно дёрнул тазом.       «О-о-о! — протянули в толпе. — Глянь, глянь, как пошла! Покажи личико, красавица!»       Шайбэй под вуалью расплылся в ухмылке, но не обернулся. Девушки вокруг зашлись хохотом, и кто-то из них, — самая молодая, — вдруг прижалась к нему со спины, повела плечами, показывая, как надо. Бедро в сторону, рука вверх. Корпус прогнулся назад, и вуаль упала, открывая шею, длинную и тонкую, с выступающим кадыком. В толпе загудели. Кто-то присвистнул снова, от понимания сильнее распаляясь.       Ван Бохай, услышав этот присвист, не сдержал себя. Он сорвался с места. Няо Лэйфа дёрнулся следом, но пальцы соскользнули с плотной ткани, и северный принц, не замечая ни визгов, ни ругани, ни того, как личина на лице плывёт под напором закипающей ярости, рванул к помосту. Третий Судья выругался сквозь зубы и ринулся следом, пока тот не устроил здесь бойню, но принц шёл напролом, и расстояние между ними только росло.       Он оказался у помоста мгновенно. Почти достал до брата. Оставалось-то всего лишь протянуть руку, вцепиться в край проклятой юбки, дёрнуть на себя эту бестолковую ящерицу и уволочь подальше от чужих глаз…       Но Шайбэй уже соскочил с помоста.       Босая нога нащупала чьё-то плечо, оттолкнулась, и он пошёл вверх, забравшись без труда на самую вершину торгового дома. Двинул бедром в сторону, поднял руки и прогнулся назад до хруста, открывая взглядам плоский живот. Народ захлопал громче и засвистел. Ван Бохай замер в толпе, задрав голову. Сердце колотилось где-то в горле.       Южный принц, продолжая плясать, рванул завязки на юбке. Тяжёлая ткань упала к ногам, открывая тонкие ноги и узкие бёдра, ничем не прикрытые, кроме набедренной повязки. Ветер ударил в спину, взметнул волосы, и Шайбэй, запрокинув голову, рассмеялся.       Вскоре и повязка полетела прочь.       Толпа ахнула. Кто-то прыснул смехом, кто-то завопил, а кто-то просто застыл, задрав голову. Матери, краснея, закрывали детям глаза. Отцы, краснея, открывали их обратно. Няо Лэйфа тоже остановился среди них. Он смотрел на крышу и медленно, очень медленно закрыл лицо ладонью. Пальцы расползлись по переносице.       По крайней мере, скажем так, размером можно было гордиться… Жаль, что гордиться собралась вся площадь.       Движения стали смелее, откровеннее. И вдруг наружу вырвался хвост. Огромный, невероятный по длине и толщине, куда больше, чем у большинства драконов, каких доводилось видеть в Бао. Толпа на миг притихла. Кто-то даже присвистнул от изумления.       Чешуя блестела влажным перламутром, когда хвост взметнулся вверх, тяжело разрезая воздух. Он извивался над крышей, будто живой, лениво закручивался в широкие кольца. Шайбэй стоял на самом краю, раскинув руки, а этот громадный голубой хвост медленно покачивался за его спиной. Народ смотрел на него так, словно перед ними вдруг выросло чудовище из древних легенд.       Вуаль на рогах дрогнула. Шайбэй потянул её за край…       В тот же миг Ван Бохай прикрыл его тело. Маскировка слетела с него, открывая перекошенное яростью лицо. Он и сам не понял, как вмиг оказался на крыше. Прыжок через карниз, ещё один — и вот под подошвами уже черепица. Шайбэй, ахнув, шагнул назад. Пятка скользнула по гладкой черепице и крыша ушла из-под ноги. Тело качнулось назад, в пустоту, и он оступился. Вуаль полетела вниз…       Ван Бохай схватил его быстрее, чем успел подумать.       Пальцы подхватили чужую спину, не позволив разбиться, и южный принц ударился о его грудь. Он держал его на весу, над толпой, и сердце его колотилось так, что закладывало уши. Город замер, потом загудел по новой, почище прежнего. А могло ли быть иначе? Прямо перед ними северный принц тискал в руках бесстыдного южного щенка.       Он даже не успел ничего сказать. Шайбэй начал первый:       — Ну что, дагэ? — голос его дрожал, но он улыбался. Криво, зло, одними уголками губ. — Достаточно безнравственный я теперь? Достоин ли зваться сапфировым посмешищем?       Ван Бохай сглотнул. Молчал, и молчание это драло глотку изнутри. Где-то глубоко внутри, под слоями ярости и бессилия, которое он ненавидел больше всего на свете, ворочалось что-то тяжёлое.       Схватка была окончена. Он проиграл. Он всё понял. Южный принц, наконец, победил.       То был день, когда Ганя Те Чжао зарёкся открывать рот на Третьего Генерала.