Исправление генерала

      Зимнее время в Крепости Непокорства пролетало незаметно. Дни слипались, как влажная бумага, и Третий Судья, утонувший в бесконечных кипах бумаг и свитков, не заметил, как подобрались Большие Холода. Третий лунный цикл с тех пор, как поселился во дворце южный принц, вступил в силу тихо, без знамений и суеты. Вместе с тем пришла вторая неделя, когда за совместными трапезами исчезли пустые места.       Тем же вечером, когда во дворец вернулся Северный Генерал, Шайбэй вошёл в зал. Он задержался под аркой на несколько долгих ударов сердца, прошёл внутрь, не обращая внимания на удивлённые взгляды, и аккуратно, неспеша опустился на своё место. Спина его была прямой. Движения — сдержанными. Северная одежда сидела на нём ровно, без привычной небрежности, а волосы, вместо спутанного пучка, были заплетены в высокую причёску. Голубые глаза прошлись по столу, по знакомым лицам, задержались на брате. После этого он молча взял палочки и, негромко пожелав всем приятной трапезы, начал есть.       Он брал блюда осторожно, малыми порциями, и ел медленно, будто отмеряя каждый кусок. Порой замирал, прислушиваясь к разговору, но не вмешивался, а когда всё-таки обращались к нему, то отвечал ровно, без резкости и насмешек. Няо Лэйфа, наблюдая за этим, позволил себе редкое, почти забытое облегчение.       Ван Бохай, восседая на своём месте, старался держаться привычно, собранно, однако кончик его хвоста, беспокойно подрагивающий под столом, и взгляд, неустанно возвращающийся к младшему брату, выдавал его с головой.       Тот ужин они вспоминали три вечера подряд.       Следующий совместный ужин прошёл ещё лучше. Шайбэй уже не замирал под аркой — он шагнул в зал уверенно, занял своё место и быстро вовлёкся в беседу. Расспрашивал Северного Генерала о делах и поездке, на вопросы старшего брата отвечал спокойно, и даже с маленькой помощницей, щебетавшей без остановки, держался терпеливо. В зале стоял ровный, тёплый гул голосов. Тихо звенела посуда, щедро разливался чай, и острые грани былых обид начали понемногу стираться…       Но благополучие, видимо, чуралось надолго задерживаться в этих стенах.       Едва заведённый порядок оказался хрупким. И третья трапеза эту хрупкость обнажила.        Третий Судья пристроил на коленях дочь, Северный Генерал ютился рядом, ещё не растеряв дорожной собранности, а северный принц, цепляя палочками холодную лапшу, с нетерпением ждал младшего брата.       Шайбэй явился последним. Он, не мешкая, занял своё место. Лениво поднимался перед его носом пар от горячего бульона. На общих блюдах лежала рыба, разделённая на белые нежные куски, рядами стояли миски с тушёной бараниной под густым соусом, рис парился пушистым облаком, а свежая зелень блестела маслом. Атмосфера за столом была спокойной. Почти домашней. Компания южного принца понемногу становилось привычной, и Няо Лэйфа, заметив, что тот почти ничего не трогает, без колебаний наклонился вперёд. Он мягко пододвинул к Шайбэю блюдо с рыбой из южных берегов. Светлая, сочная, очищенная до единой косточки, она словно умоляла, чтобы её съели.       — Ваше Высочество, скушайте это тоже, — предложил тихо Третий Судья.       Шайбэй даже не взглянул на неё. Он отвернулся от стола. Лишь плечо его едва дёрнулось, будто от назойливой мухи, что не даёт покоя.       — Не хочу. Терпеть не могу рыбу… Мне больше по душе мясо.       — Мясо? — Ван Бохай поднял на него голову и небрежно фыркнул. Его палочки зависли в воздухе. — Ты сроду не ел мяса.       Шайбэй фыркнул в ответ, коротко и демонстративно.       — Я с детства его обожал. Неужели забыл?       — Глупости. Снова твои шутки? Я прекрасно помню, как в семьдесят лет тебя выворачивало от одного вида баранины. Как ты прятал под рисом куски из моей чаши. Как после болезни ты целый год ел только бульон и отварную рыбу, иначе тебя рвало. Ты ел рыбу, а от мяса — что дичи, что домашней скотины — тебя воротило всегда.       По залу поползла неловкая тишина. Ху Яню притихла, навострив свои ушки, и Няо Лэйфа почувствовал, как похолодело под ложечкой. Зародилось внутри тонкое, тревожное предчувствие. Пальцы, лежавшие на столе, чуть дрогнули.       Шайбэй, дослушав старшего брата, закатил глаза. В них уже плескался вызывающий огонёк.       — Не припомню ничего из этого, — заявил он твёрдо, и тут же добавил: — Когда я жил с господином, то ел мясо почти каждый день. Зачем ты мучаешь подданных, требуя южную рыбу в сезон холодов, когда мне хочется простого мяса?       Северный принц медленно опустил палочки на край чаши. Взгляд его потяжелел. Третий Судья, понимая, к чему всё идёт, украдкой перевёл взгляд на Северного Генерала. Тот молчал, настороженно наблюдая за братьями. Взгляд его встретился с Няо Лэйфой лишь на миг, но этого оказалось достаточно — Шу Юйлун понял того без слов. Он осторожно подался вперёд и, стараясь не привлекать лишнего внимания, подвинул в сторону южного принца блюдо с пропаренной бараниной.       — Юный господин, — начал он ровно, — здесь есть и мясо. Вы можете попробовать его, если желаете…       Он не успел договорить.       Кулак Ван Бохая опустился на стол. Глухо. Тяжело. Дерево под ладонью жалобно отозвалось. Шу Юйлун и маленькая помощница подскочили почти одновременно, а Шайбэй только поморщил нос. Ни одна чаша, однако, не перевернулась, и ни одна пиала не треснула, а, значит, Его Высочество ещё держал себя в руках. Это крайне утешало.       — Ах, твой «господин», значит, — пророкотал он и медленно выпрямился. Плечи его напряглись, хвост замер, словно перед прыжком, а взгляд скользнул по столу, пуще прежнего зацепившись младшего брата.       — Перестань убиваться по этой собаке! — вмиг он сорвался на рык. — Ведёшь себя так, будто это мы виновны в его смерти! Так я тебе напомню — он сдох по собственной тупости! Карма решила забрать своё! Он в аду, где ему и положено быть, и тебе не должно быть до того никакого дела! Ты принц. Наследник благородного, великого рода. Тебе полагается лучшее из лучшего. А он был бессовестной шавкой, врагом твоего дома, сволочью без чести… Он был человеком, в конце концов! Когда ты учился ходить, его дед ещё бабку ебать не мечтал! Какая разница, сдох бы он сейчас или через десять лет?       Шу Юйлун поперхнулся. Закашлялся, прикрывая рот рукавом. Няо Лэйфа тут же приподнялся со своего места и несколько раз хлопнул его по спине. Тяжёлый вздох сорвался с его губ. Заметив, как уши Ху Яню встали торчком, он, не смотря на её сопротивление, аккуратно прикрыл их ладонями.       — По системе лунжэнь он старше меня, — парировал Шайбэй, словно нарочно пропустив мимо ушей всё остальное. Он всё же взял с общего блюда ломтик мяса, положил его в рот и громко зажевал. Движение вышло резким, но пальцы оставались аккуратными. Ван Бохай стиснул зубы. На виске у него вздулась вена… Но крика не последовало. наоборот, он спокойно усмехнулся.       — Лунжэнь? — повторил он, не скрывая глумления. Улыбка расползлась по его лицу, обнажая зубы. Она больше походила на оскал. — Ты всерьёз веришь в эту чепуху?       Северный принц упёрся локтем в стол, и дерево под тяжестью тихо скрипнуло. Шайбэй нахмурился.       — Это не чепуха…       — Ещё какая чепуха! — перебил Ван Бохай. — Старая, тупая и насквозь неточная.       Он бодался с младшим братом тёмными, гневными взглядами. От чужого упрямства внутри разгорался пожар. Воздух за столом стал плотнее. Няо Лэйфа осторожно поставил чашку; фарфор коснулся дерева почти беззвучно. Он наклонился вперёд, пока ещё мог вмешаться:       — Ваше Высочество…       Но чуда не произошло. Ван Бохай отмахнулся, даже не повернув головы.       — А что, раз уж тебе так нравится рассуждать по этой тупой системе, давай прикинем, — продолжил он. Слова уже несли его дальше, и остановиться он не собирался. — Сейчас этому псу было бы около четырёхсот лет. Больше, чем мне! А через каких-то двадцать лет — всего двадцать! — его возраст подошёл бы к шести сотням. — Он резко выпрямился и ткнул пальцем в стол между ними. — Так включи голову и представь: ты ещё и до трёхсот не дотянешь, молодой, красивый, с сотнями лет впереди, достойный сидеть среди юных дев, но вместо того, чтобы упиваться своей молодостью, будешь вынужден ухаживать за стариком!       Шайбэй замер. Он, дослушав, мгновенно вскинул брови. Глаза его распахнулись широко, почти по-детски, и Ван Бохай, довольный таким выражением, повторил:       — Именно! За стариком! Не хватило ума задуматься об этом? — он крепче впился когтями в стол, оставляя на нём глубокие царапины. — Когда у него будет болеть спина, тебе придётся втирать ему мазь. Когда он будет причитать, что суп холодный, ты будешь бежать и греть его.       — Гадость какая, — прыснула Ху Яню, прижимая ладошку ко рту, но смех всё равно прорвался наружу. Няо Лэйфа сильнее зажал её уши. Он бросил на южного принца быстрый, настороженный взгляд, ожидая вспышки, резкого слова, привычного упрямства…       Но увидел иное.       Увидел, и застыл.       — Ваше Высочество… — повысил он голос, но Ван Бохай уже никого не слышал. Он продолжал:       — Когда он будет чихать от пыли на древних свитках, ты будешь бегать с носовым платком. Вытирать ему слюни!       — Ваше Высочество…       — А когда он в полночь захочет жареной курицы, потому что «в мои-то годы нужно себя баловать», ты будешь одеваться и идти в ночной город её искать, — Ван Бохай говорил уже стоя. Он сам не заметил, как поднялся, как опёрся ладонями о стол и навис над блюдами. Голос его стал ниже, глухим, рваным, а слова вылетали одно за другим и били точно в цель, по его же собственному разумению. — Придётся до скончания его дней заботиться о нём, жалком и беспомощном, и слушать, как он каждое утро хрипит: «Мои кости… мои старые кости…» До тех пор, пока он наконец не сдохнет. И на это убожество ты хотел потратить свои лучшие годы?!       — Саньду! — не выдержал Третий Судья.       Ван Бохай дёрнулся, всё ещё взвинченный и горячий, с остатками злости в движениях, но всё же посмотрел в его сторону. Задержался на миг, словно только теперь осознавая, где находится. Потом, нехотя, перевёл ясный взгляд на младшего брата.       И осёкся.       Повисла тишина, плотная и тяжёлая. Посуда перестала звенеть, слуги замерли у стен, не решаясь пошевелиться, и даже пар над блюдами стал подниматься медленнее.       Шайбэй сидел неподвижно. Взгляд его потемнел, зрачки расплылись, щёки залило густым румянцем. Дыхание стало частым, поверхностным. Пальцы, лежавшие на столе, медленно сдвинулись вниз и потянули ткань подолов, упрямо, с заметным усилием пытаясь что-то спрятать от чужих глаз. Уши вспыхнули первыми, но жар быстро сполз к шее. Шу Юйлун заметивший это раньше всех, давно уставился в чашу, делая вид, что внимательно рассматривает чаинки. Ван Бохай моргнул. Потом ещё раз. Заморгал часто, словно ему мерещилось… но картина не поменялась.       Няо Лэйфа почувствовал, как тяжелеет голова. Ему стало неловко сразу за всех.       — Шэн-мэй заболел? — нахмурилась Ху Яню, ничего не понимая. Она единственная смотрела на Шайбэя без стеснения, внимательно щурясь, чтобы разглядеть признаки хвори.       Тот вздрогнул, будто очнувшись. Кашлянул в кулак, пряча вспыхнувшее, слишком явное довольство, поспешно поправил съехавшие очки и отвёл взгляд. Поднявшись с места, он неловко шатнулся, едва не задев подолом край стола.       — Я, пожалуй, не голоден… — пробормотал южный принц, тихо и сдержанно, но Третий Судья уловил в его голосе дрожь. С губ сорвался короткий, печальный вздох.       Воспоминания ударили, словно хлыстом, и внутри что-то болезненно кольнуло.       «Этот мальчишка… До какой же степени он был отравлен?»       Шайбэй, уходя из зала, забыл даже прощаться. Он просто развернулся и ушёл, быстрыми, неровными шагами, позволяя старшему брату проводить себя взглядом. Ван Бохай, позабывший, как шевелиться, остался нависать над столом, пока мысли его путались. Сталкивались друг с другом. Он никак не мог уложить в голове, что сейчас натворил. Или, быть может, убеждал себя, будто ему всё-таки померещилось.       — Шушу, — Ху Яню наконец вырвалась из-под рук отца и хмуро посмотрела на него, бесстыдного виновника, — ты его так напугал, что Шэн-мэю плохо стало. Тебе не стыдно?       Она упёрла руки в бока, и Ван Бохай шумно вдохнул. Он лишь тяжело опустился на место.       — Ты… а ну, ешь молча…

‿︵‿︵୨˚୧ ☽ °❀° ☾ ୨˚୧‿︵‿︵

      Шайбэй добрался до своей постели почти не помня себя. Дверь за спиной глухо закрылась. Не замечая пола под ватными ногами, он прошёл до ложа и рухнул на него всем телом, не разбирая позы. Матрас мягко принял его вес. Тэнмань, лежавшая в ножнах у подушки, тихо подпрыгнула на покрывале. Её металл едва слышно звякнул.       За окном бесновалась зима: снег вперемешку с крупным градом бил в рамы, темнота сжимала дворы, холод стоял густой и неподвижный, а внутри, вопреки морозам, одеяла хранили плотное, прижимающее к постели тепло. Было жарко… Невыносимо. Кожа горела и дышать после трапезы трудно. Шайбэй с глухим стоном приподнялся на локте.       Пальцы, влажные и непослушные, торопливо потянули за хлопковые завязки. Ханьфу, скользнув с плеч, задержалась на сгибах рук, ласково обвила запястья, а затем, с едва слышным, подобным вздоху шорохом, опало. Он остался в одной тонкой нижней рубашке и штанах, но облегчение не пришло. Упрямый терзающий жар поднимался из самых глубин и растекался под кожей. Сердце билось чаще, чем должно.       Слова брата, вопреки их резкости, не отзывались в нём гневом. Не царапали и не ранили. Нет… Напротив, они увлекали его куда-то вглубь, в жаркие, настойчивые образы, от которых дыхание сбивалось ещё сильнее.       Сухость в горле стояла медной, и Шайбэй сглотнул, пытаясь её прогнать. Рука его помимо воли скользнула под складки одежды. Там, у бедра, его ждало напряжение. Плотное, пульсирующее, какого он ещё не ощущал. Кончики пальцев коснулись обжигающей кожи сквозь ткань, и память тут же подбросила иное ощущение — отпечаток чужих, более крупных пальцев. Их тяжесть и прохладу, от которой по коже шли бесконечно мурашки.       Господин… А он тогда ощущал то же самое?       Ту же натянутую пленку плоти? То же глухое биение крови? Ту же слепую, животную готовность? Или для него это был просто еще один повод убедиться в испорченности своего слуги?       А если бы всё было именно так, как описал брат, когда они бы действительно прошли годы вместе? Когда морщины легли бы на знакомые руки, а в волосах блеснула первая седина.       Как часто тогда касались бы его эти опытные пальцы? Ежедневно, по привычке, по праву? Или, наоборот, реже, но так, что каждый миг касания превращался бы в праздник, от которого кровь стучит в висках? Или всё было бы иначе? Даже подступив ближе к старости, господин не стал бы проще. Не дал бы забыться. Он требовал бы своего с прежней — нет, с возросшей — неумолимостью, как будто бы желая доказать и себе, и ему, что ещё на многое способен.       Увлечённый потоком мыслей, Шайбэй сам не заметил, как ладонь прижалась к пылающей плоти сквозь ткань штанов, начав водить по ней. Медленно. Нерешительно. Но в голове это были чужие властные пальцы, творящие с ним всё, что захотят. Они больше не изучали бы его драконью натуру… Они знали бы её наизусть.       «Думал, я уже стар для этого?» — прошелестел в глубине черепа низкий, хриплый от возраста голос, и тяжесть воображаемого тела вдавила его в постель. Выносливости у того тела уже не хватало бы, дыхание бы сбивалось, но упрямство — это холодное, цепкое упрямство — никуда не делось. Оно диктовало ритм: неторопливый, настойчивый, лишённый суеты. И Шайбэй, захваченный этим наваждением, тихо заскулил. Его собственная рука задвигалась нетерпеливо, почти грубо.       Он никогда не чувствовал в себе такой пустоты. И такого жгучего желания её заполнить.       Непристойные образы, подсмотренные им тайком в постыдных книжках, потоком всплыли в памяти.       Тогда краем глаза он уловил знакомый силуэт. Тэнмань всё ещё лежала рядом, на всклоченном покрывале, как изнеженная кошка. Её скрывали ножны из тёмной кожи, а рукоять, обмотанная куском грубого шелка от старого рукава, походила на хвост.       Шайбэй задержал на ней взгляд.       Эта рукоять… Господин трогал её каждый день.       Его пальцы сжимали эту кожу, оставляли на ней следы пота, мелкие царапины, редкое тепло рук. Они сжимали её в бою, поглаживали в раздумье, напитывали своей энергией… Меч был пропитан его присутствием до самой сердцевины.       Внезапная, порочная мысль пронзила южного принца. Идея, одновременно кощунственная и ослепительно логичная.       Тэнмань, будто уловив её следом, дрогнула. Она насторожилась.       Почти не думая, Шайбэй потянулся к ножнам… и те отпрянули — съехали с покрывала в сторону. Холодная рукоять уклонилась от его пальцев, словно живая. Шайбэй замер на миг. Он потянулся снова, настойчивее, и снова схватил воздух. Ножны отползли к краю постели с тихим шелестом. Вспыхнув от упрямства и жаркого нетерпения, он рванулся в третий раз, резко и метко, готовый вцепиться мертвой хваткой. Очки, давно съехавшие на кончик носа, окончательно свалились: упёрлись дужкой в щёку и соскользнули на простыню.       Пальцы коснулись кожи… но тут же он получил по тыльной стороне ладони и — будто того было мало — шлепок по щеке.       Вырвавшись из его хватки, Тэнмань выскользнула из ножен и, звякнув на прощанье, юркнула в узкую щель между массивным шкафом и стенкой. Оттуда тотчас же повеяло ледяным, оскорблённым молчанием.       По лицу Шайбэя прошла волна жара, на этот раз от чистой досады. Он стиснул зубы, чувствуя, как его возбуждение на миг отступило перед волной обиды.       — Ну и пожалуйста! — прошипел он в сторону щели. — Справлюсь сам!       С яростью он стянул с себя промокшие штаны и рубаху, сбросил их на пол и встал на постель на колени. Спина выгнулась напряжённой дугой. Воздух коснулся пылающей кожи, но не принёс облегчения. Принц облизнул губы, чувствуя, как жар снова начинает пульсировать в висках и ниже живота.       Длинный, гибкий язык, скользнул по подушечке указательного пальца, смачивая её. Потом по среднему. Язык обогнул оба пальца. Скользнул меж ними, и обвил их в теплое, влажное кольцо. Слюна, густая и тягучая, обильно покрывала кожу, готовя её к тому, чтобы принять… принять хоть что-то. Вкус собственной кожи, солёный и знакомый, дразнил язык. Шайбэй уже представлял, как эта влага смешается с другой, как запахнет кожей, возбуждением и позором.       Вторая рука потянулась меж ног, к основанию взбудораженного члена. Он зажмурился, отгораживаясь от реальности, от меча в щели, от комнаты вокруг — от всего, кроме навязчивого образа в голове.       Затем приставил один палец к сжавшемуся месту.       Кожа там была тугой. Горячей. Сердце билось где-то в горле. Шайбэй никогда не вставлял ничего в этом место. Лишь надеялся, доверяя тому малому опыту, о котором читал, что внутри может быть хорошо. Но читать — это одно. А сейчас, когда холодный мокрый палец упирается в сопротивление собственного тела — совсем другое.       Вдохнув поглубже, он надавил. Тело сопротивлялось, было туго и странно, но он стиснул зубы, протолкнул глубже. Внутри царили жара и теснота, палец скользил с трудом, преодолевая тяжёлое трение. Приятного не было. Только глухое, колючее раздражение и потребность, что стала острее.       Другая рука всё это время неуверенно теребила член. Гладила сверху вниз, сжимала, отпускала, но всё было не так. Пальцы были неумелыми, слишком сухими, а движения — резкими, лихорадочными. Не было в них настойчивости. Той неспешной, знающей ласки, что он хотел.       Зажмурившись, Шайбэй отчаянно пытался представить руку господина. Крепкую, с красивыми жилами, с твёрдой, шершавой ладонью. Вспоминал её на своём члене, и от одного воспоминания хотелось выть. Он сильнее впивался в себя пальцами. Почти звал, молясь в пустоту.       «Господин…» — по привычке вырвалось с тихим, сдавленным стоном.       И когда голова уже кружилась от отчаяния, внутренний голос всё же поддался:       «Мгм?..»       Он был низким. Чуть хрипловатым. Полным того привычного, снисходительного внимания, по которому южный принц так скучал. Даже просто услышав его в воображении, он почувствовал облегчение.       «Господин, я такой бесстыдник, — прошептал он в пустоту. Слова слипались на губах. — Думаю о вас… и ублажаю себя. И вспоминаю…»        «…»       «Вы здесь? Вы слушаете?»       «Слушаю. Что вспоминаешь?»       «Как вы ласкали меня языком, а я боялся пошевелиться. Как я раздвигал перед вами колени. А сейчас… — его голос в голове сорвался, стал тише, но движения рук не прекращались. — С-сейчас я тоже раздвигаю их, вот так… и д-думаю, как бы вы т-трогали меня, будто вам уже за сотню лет… И рука бы дрожала слегка, д-да? От возраста?»       Воодушевлённый откликом, он вдавил палец глубже. Поводил им медленно, ощущая, как суховатая, горячая внутренняя плоть нехотя поддаётся. Каждое движение отдавалось давлением где-то внизу живота.       «Дрожала бы. Или нет. Какая разница?»       «Большая!» — настаивал Шайбэй, с силой вводя второй палец. Резкая, рвущая боль заставила его выгнуться, но он не остановился, упиваясь этим болезненным распиранием. — Если бы д-дрожала, это щекотало бы. А-а если нет… то вы нарочно водили бы ею м-медленно, очень медленно, зная, что я уже н-наизнанку выворачиваюсь от нетерпения. И с-спрашивали бы сквозь зубы: «Что, юнец, уже не можешь? А я только разогреваюсь…»        «…Я бы так говорил?»       «Ещё как!» — правая рука задвигалась быстрее, а ладонь второй уже вовсю ходила по члену, вверх-вниз, пытаясь догнать ту эйфорию, что не приходила от пальцев сзади. В голове родилась яркая, постыдная картина: его зрелый господин, с лицом, изрезанным морщинами, но со всё тем же пронзительным, холодным взглядом, полулежал на кушетке. Наблюдал, как его слуга стоит на коленях у края. Как он, дрожа, готовится принять его в себя, уже полностью влажный от желания.              Рука на члене задвигалась быстрее. Ладонь заскользила легко, липкая от смазки, и Шайбэй начал толкаться в скомканную простыню. С тихими, хриплыми стонами насаживаться на собственные пальцы. Дыхание стало прерывистей.       «А потом… п-потом вы бы заставили меня самого себя п-подготовить. Как следует. Двумя пальцами… н-нет, тремя… — он с усилием ввёл ещё один палец, и тело отозвалось глухим, тёмным спазмом. — Глубоко. И просто н-наблюдали бы, откинувшись на п-подушки, и говорили бы тихо, п-почти б-беззвучно: «Шире. Не жалей себя. Ты же для меня это делаешь? Для меня?»       Принц сладко всхлипнул. Он в самом деле, подчиняясь мнимому приказу, раздвинул пальцы внутри себя шире, и сладкая, жгучая волна накатила от самого низа живота, заставив протолкнуться навстречу руке глубже. Посыпались наружу жалобные стоны.       «А что бы я сделал ещё?» — голос в голове подтолкнул его дальше. Теперь он звучал ближе, гуще, будто господин в самом деле лежал рядом с ним и шептал прямо в ухо, обжигая дыханием.       «Ещё… — Шайбэй замялся на мгновение. — Когда я был бы г-готов, вы бы н-не вошли сразу. В-вы бы заставили меня с-самого опуститься на вас. М-медленно. Чтобы я чувствовал… как в-вы входите до упора. И-и стонал бы, как ж-животное. А сами вы только держали бы меня з-за бёдра, впиваясь п-пальцами в кожу, и б-бормотали бы сквозь зубы: «Вот так, самонадеянный щенок. Сам себя обслуживай, раз так хочешь старика».»       Тепло, копившееся внизу живота, сжалось в тугой, нестерпимый узел. Шайбэй настолько вжился в роль, что действительно стал чувствовать на себе чужие руки. Они поглаживали его грудь, скользили по влажному животу, и одна вдруг грубо щипнула сосок, заставив ахнуть. Боль была резкой. Яркой. Желанной.       «И ты бы кончил сразу, едва пошевелившись. Несдержанный», — укорил его господин.       Южный принц замотал головой.       «Нет! Я бы терпел! П-приподнимался и опускался бы, глядя в-вам в лицо, и-и целовал бы каждую морщинку у г-глаз, когда вы бы хмурились о-от наслаждения… А вы бы хватали меня з-за волосы и тянули н-назад, рыча: «Целуй внизу, где должен!»       «Твоя фантазия становится неприличной», — голос прозвучал строже, но это лишь заставило жажду вспыхнуть с новой силой.       «Вы позволяете ей быть таковой! — парировал Шайбэй, и ему почудилось, будто чужие ладони, твёрдые и властные, впиваются в его бока. Он сжал основание члена до боли, представляя это сосредоточенное, потемневшее лицо под собой. Тело рвалось к развязке, но он стискивал зубы, оттягивая миг. — Я-я ведь слышу, как тяжело вы дышите… В-вы тоже это представляете? Что сняли бы с меня всю одежду, а с-сами остались в одном халате… и-и он бы намок спереди от того, как я на вас д-двигаюсь.»       Он затаил дыхание и услышал — вернее, представил, так ясно, будто это было наяву, — как в тишине его разума тяжело сглотнули слюну.        «…Тогда, должно быть, он был бы из тончайшего шёлка. Чтобы ты чувствовал каждую складку и мой жар сквозь него. Чтобы тебе было обидно: преграда так тонка, а снять её ты не можешь. Ты бы только терся о неё, чувствуя, как она становится липкой, и злился бы на свою беспомощность», — диктовал густой, томный голос, и Шайбэй слабо обмяк на постели, захваченный этой картиной.       «Господин…» — прохрипел он. Рука на члене задвигалась с отчаянной, неистовой скоростью. Он терял связь с реальностью, тонкая грань между вымыслом и телом стиралась.       «Вы бы дали мне по заднице, — выпалил он, вогнав пальцы глубже. — Сильно и звонко. Просто так, чтобы я вскрикнул. Потом заставили бы двигаться… и я бы уставал. Бёдра бы гудели, спина потела бы, а вы бы лежали и смотрели. И если бы я замедлялся, вы бы шлёпали снова…»       Едва успел он досказать, как рот словно зажали рукой. Шайбэй ясно чувствовал, как большое, тяжёлое тело прижималось к его спине, заставляя выгибаться сильнее.       «И если я, потеряв терпение, повалю тебя и войду в порыве, не предупредив… — звучало у него в ухе, низко и властно, — Если буду брать тебя, пока ты не затихнешь в покорной дрожи подо мной — что ты тогда будешь лепетать, щенок?»       «Я… я не выдержу…» — проскулил вслух Шайбэй. Глаза закатились. Всё тело напряглось до дрожи, от запрокинутой головы до сведённых судорогой пальцев ног, а мускулы ягодиц, почувствовав это напряжение, сжались, плотно обхватывая вогнанные пальцы. Он висел на самой грани, и эта грань резала, как лезвие.       «Терпи. Я ещё не позволил. — Голос в сознании был неумолим. — Я хочу услышать, как ты просишь.»       Давление сзади усилилось, кожу обожгло прохладой, и Шайбэй, не сдержавшись, выпустил наружу хвост, в попытке обвиться вокруг пустоты позади. Слёзы выступили на ресницах от напряжения, но рука послушно замерла.       «Пожа… — первый слог сорвался и оборвался. Принц попытался вдохнуть, но дыхание спёрлось. — Позвольте… я хочу…»       «Хочу — что?»       «Кончить… Хочу кончить для вас… Умоляю, господин…» — слово вырывалось грязным, животным шёпотом. Шайбэй уже был на грани, готовый вот-вот отключиться, а тело била крупная, навязчивая дрожь. Лишь тогда, скорее отдав последние крупицы достоинства, он получил милость.       «Сейчас, — приказал господин. Голос его стал ближе, интимнее. — Кончай для меня. Кончай, как следует. Будь умницей.»       Что-то щёлкнуло в сознании принца, замкнув цепь. Он не просто представил — он почувствовал. Почувствовал, как к его руке позади словно прижалось что-то… не холодное, а горячее. Твёрдое. Живое. И он, позабыв о всяком стыде, посмел вообразить, что это член Лю Бинмо.        Его тело повиновалось.       Волна эйфории накрыла с головой, вырывая хриплый, громкий стон. Такой громкий, что, казалось, за стенами краснели из-за него слуги. Тело выгнулось, и член задёргался, заливая простыни густым, тёплым семенем.       Сладость разлилась по жилам мёдом, ударила в голову, скрыв мир вокруг за густой пеленой. Мышцы вокруг пальцев судорожно, быстро замигали, выжимая последние капли наслаждения, и на миг почудилось, будто господин сделал толчок, прижался к его ягодицам сильнее и кончил вместе с ним, дрожа от наслаждения.       Но наваждение это быстро рассеялось.       Наступила пустота.       Тяжёлая, липкая, наполненная стуком сердца в ушах и комком стыда, медленно оседающим в груди. Шайбэй, перевалившись на спину, спрятал хвост и просто лежал, раскинувшись, глядя на балдахин затуманенными глазами.       «Господин, — тихо позвал он, надеясь, что голос, тот спасительный туман в голове, ещё не отпустил его. — Я раньше никогда себе так… не помогал. Помните?»       Мгновение, второе, третье… и ответ всё же пришёл.       «Помню. И каково это?»       Шайбэй выдохнул. Он приложил ладонь к груди, где сердце начало немного успокаиваться. По телу разливалась приятная, вязкая тяжесть, как после долгой тёплой ванны. Мышцы расслабились, а в конечностях гудело ленивое тепло.       «Хорошо. Приятно. С вами — всегда приятно, — он помедлил, собираясь с мыслями. — Но я бы хотел, чтобы вы обняли меня прямо сейчас.»        Голос не ответил, и оно не удивительно. Что мог бы сейчас сделать воображаемый призрак? На самом деле он не мог ни коснуться, ни обнять, ни разделить эту глухую пустоту, что накатывает после наслаждения. Он мог только звучать в голове, как эхо собственной, безнадёжной тоски.       «Почему ты вообще представлял меня стариком?» — спросил он наконец, с лёгкой, почти неловкой растерянностью, будто хотел узнать это с самого начала.       И Шайбэй, не задумавшись ни на миг, без стеснения признался:       «Потому что я хочу дожить с вами до старости. Хочу заваривать вам чай, когда у вас будут болеть суставы. Хочу читать вам вслух, когда зрение начнёт подводить. Хочу молча сидеть с вами рядом на закате у южного берега моря, когда нам обоим уже будет не до лишних слов, и просто знать, что вы есть.»       Повисло молчание. Шум крови в ушах стих, оставляя после себя звонкую, хрупкую пустоту. Шайбэй, постепенно приходя в порядок, уже не ожидал ответа. И всё же, он наступил.       «Я бы тоже хотел, чтобы всё так и было».       Принц замер на миг. Глаза его распахнулись, уши дрогнули, навострившись в темноте, воздух в лёгких застыл. Он резко приподнялся на локте. Эти слова… Они прозвучали внутри его черепа, но совсем не как эхо. Сердце ёкнуло, ударившись о ребра с новой силой. Неужели?..       «Господин?» — сорвалось с губ шепотом, полным трепетной, безумной надежды.        «…»       Но больше никто не отвечал. Осталась только звенящая тишина. Шайбэй ждал так напряжённо, что слышал шорох собственных ресниц, шуршание под шкафом, скрип дерева где-то далеко в стене — всё, кроме желанного голоса. Но, так ничего и не дождавшись, рухнул обратно.       Всё-таки показалось.       Конечно, показалось.       Это был просто его собственный, измученный тоской мозг, доигравший диалог до конца, самого желанного из всех.       Мысль вонзилась остро и холодно. В горле встал горячий, тугой ком. Глаза предательски застелила пелена, и мир поплыл в разводах. Шайбэй, уткнувшись лицом в липкую, пропахшую собой простыню, сдавил ладонями в глаза, пытаясь изжить из себя подступающую дрожь.       Он не успел сдержаться — из груди вырвался короткий, сдавленный всхлип.       «Я скучаю по вам…» — слова повисли в темноте комнаты, такие жалкие и такие правдивые, что от них свело горло. Он ждал ответа. Шёпота, упрёка, хотя бы насмешки. Но ответом была пустота.       Она впивалась в уши и заполняла голову, а вместе с ней посыпались тёмные, тяжёлые мысли. Поняв, что вновь они овладевают им, Шайбэй затряс головой. Он выгнал из себя всё плохое и с силой вколотил в сознание одну-единственную истину.       Господин жив. Он обязательно вернётся.       Принц впивался в неё, цеплялся за каждый смутный обрывок фантазии, который только что пережил.       Третий Генерал вернётся, и будет уставшим, властным, с руками, покрытыми новыми шрамами от того, что бы он там ни пережил. Он заберёт своего слугу отсюда, из этой золотой клетки, и вернёт, наконец, домой. И тогда… это случится.       Не во сне, не в мыслях. Наяву.       Этот глупый слуга действительно будет стонать под ним, чувствовать, как дрожат от напряжения человеческие мышцы, целовать морщины у глаз, а господин будет хватать его за волосы и шептать, что тоже скучал…