Исправление генерала

      — Ваше Высочество… вы в самом деле не желаете извиниться?       Няо Лэйфа смотрел прямиком на южного принца, что сидел напротив. Руки его были решительно скрещены на груди, отгораживаясь от чужих требований, а на лице застыло выражение ледяного безразличия. Ни тени сожаления. Он одарил Третьего Судью недовольным прищуром, нетерпеливо покачивая носком сапога.       — С чего бы? Я не сделал ничего, за что стоило бы извиняться, — заявил он.       Сидели они в малом приёмном зале, месте, куда обычно препровождали высокопоставленных просителей или запоздавших гонцов, чтобы те ждали аудиенции. Обстановка здесь была суровой, но статусной: тяжелые резные скамьи из темного дерева, застеленные меховыми шкурами, и низкий столик, инкрустированный северным камнем. Со стен на них взирали пыльные лики предков, а над дверью красовался свежий гобелен с изображением императора Ван. Лик последнего, к удивлению южного принца, стал появляться в этом дворце всё чаще.       Служанка, мелкая и вертлявая, шустро проскользнула в дверь, поставила перед ними плошку с лотосовыми лепёшками, густо политыми мёдом, и тут же исчезла. Только юбка мелькнула в проёме. Чай давно перестал парить, но никто не спешил к нему притрагиваться.       Шу Юйлун, застывший по правую руку от Третьего Судьи, учтиво изучал взглядом пустую кладку стены, выбрав самый невзрачный её участок. Безупречная выправка не позволяла ему выдать своего любопытства. Впрочем, хотя внешне он оставался неподвижен, чуткий слух ловил каждое слово.       — Неужели вам совсем не жаль? — настаивал Третий Судья. Он подался вперёд, и голос его зазвучал тише, но весомее. — Не хотите думать о себе, так подумали бы о брате. Знаете ли, какие разговоры поползли с того дня? Каких трудов стоило убедить всех, что это были не вы? Что это был не его низменный порыв, не внезапное помрачение рассудка и не постыдное домогательство до заезжего артиста? Народ едва начал признавать наш порядок, установилось хрупкое затишье, и тут вы выкидываете такое. К тому же… после того, как принц имел неосторожность коснуться вас, он перестал покидать покои. До сих пор из них не выходит.       — И при чём здесь я? — фыркнул Шайбэй, закидывая ногу на ногу. — Я не просил за мной идти, не просил останавливать, и дверей ему не запирал. К тому же, думаете, я хотел этого? Если бы он не вынудил меня, я бы даже не подумал о подобном. Так почему я должен быть тем, кто извиняется?       Няо Лэйфа тяжело вздохнул. Это было бесполезно.       С того дня минуло пять суток. Ровно столько, сколько южный принц провалялся в горячке после своей выходки. Он показался, едва жар спал и ноги начали держать, но Ван Бохай с того самого вечера словно канул в небытие. Он заперся в своих покоях и велел никому не тревожить его. Впрочем, Третий Судья всё равно потревожил, и посоветовал тому нечто очень важное. Теперь оставалось достучаться лишь до младшего из братьев.       — А-Лун, — повернул Няо Лэйфа голову, — будь добр, оставь нас ненадолго наедине.       Генерал дёрнул ушами, взглянув на судью, и настоял:       — Я не помешаю. Можете говорить спокойно.       — А-Лун.       Под строгим взглядом Северный Генерал вздрогнул. Перечить более не стал и тяжёлой, чеканной походкой покинул зал, прикрыв за собой толстые двери. Здесь, в пустом коридоре, царила глухая тишина, а толщина дубовых дверей и каменные стены не пропускали наружу ни звука. Быстро это осознав, Шу Юйлун вздохнул.       Он до сих пор толком не понял, что случилось на том фестивале. Никто ему не рассказывал. Мог лишь догадываться, прикидывать, что южный принц, как обычно, выкинул несусветную глупость, и, на это, как обычно, стоило закрыть глаза. Не обращать внимания… Но это был первый раз, когда Его Высочество Ван Бохай так надолго запирал себя в четырех стенах. И потом интерес сковал душу.       — Тоже подслушать хочешь? — догадалась, появившись сбоку, маленькая помощница. — Я знаю, как провести.       Она хитро ухмыльнулась, но Шу Юйлун, увидев её под ногами, только отмахнулся хвостом.       — С чего бы? Меня просили выйти. Подслушивать — ниже достоинства солдата.       Только заслышав его отговорки, Ху Яню скривилась так, будто целиком разжевала лимон. Её хвост раздраженно мотнулся из стороны в сторону, едва не хлестнув по голенищам сапог.       — Гэгэ, говоришь такие правильные вещи, а сам думаешь совсем о противоположном. Я чувствую… нет… я же вижу! даже с закрытыми глазами вижу! Лицемерить — это что, как раз солдату по достоинству?       Юйлун ощутимо вздрогнул, и лицо его на миг окаменело. Мотнув головой, он поморщил нос и быстро отвернулся.       — Тебе разве наказания не хватило? — напомнил он, готовый отойти подальше от дверей зала в любой момент. Но маленькая помощница, заслышав про наказание, лишь закатила глаза.       — Наказание, наказание, наказание… Меня уже почти простили! — запричитала она, скрестив руки. — И вообще, Шэн-мэй мне должен! Это всё из-за него! У меня есть право знать его слабые места! Если бы он не убежал, то никто бы не узнал, что…       — Что? — навострил уши генерал.       Маленькая помощница замялась.       — Неважно. Не хочешь — я сама полезу.       Щёки её предательски порозовели, и она крутнулась на месте, уходя от гэгэ подальше. Но быстро услышала, как шуршат за её спиной сапоги.       — Без присмотра я тебя не оставлю, — вздохнул Шу Юйлун.       Ху Яню, довольная собой, повела его прочь от главного входа, петляя коридорами, ныряя в какие-то подсобные каморки, пока они не оказались в узком, тёмном проходе, о существовании которого Северный Генерал даже не подозревал. Балка, шаткая и скрипучая, вела куда-то наверх. Ху Яню полезла первой. Цепко хватаясь за перекладины она вскарабкалась на самый верх, и Северный Генерал, мысленно проклиная своё мягкосердечие, забрался следом.       Вдвоём они попали под самую крышу, на широкую перекладину, что тянулась вдоль всего малого зала. Внизу было видно всё как на ладони: остывший чайник, нетронутые лепёшки, всё тех же южного принца и уставшего Третьего Судью. Маленькая помощница устроилась поудобнее, свесила ноги вниз и довольно заулыбалась. Голоса доносились приглушённо, но отчётливо, хотя половина беседы уже была пропущена.       — Вы очень упрямы, Ваше Высочество, — начал Няо Лэйфа, осторожно подбирая слова. — Это не плохо. Я понимаю, почему вы так себя ведёте. Но прошу, поймите и вы меня…       — Что я должен понять? — огрызнулся Шайбэй. — Что я его довёл? Унизил? Заставил смотреть на то, на что он смотреть не хотел? Так я всего лишь показал ему, каков я есть. Он сам этого добивался. Всю зиму добивался, каждым своим словом.       — Он хотел вас защитить.       — От чего? — Шайбэй рассмеялся, но смех вышел коротким и злым. — От правды? От того, что я и без него знаю? Я уже всё, что можно, про себя знаю, уважаемый Третий Судья. И безнравственный, и позорный, и дно, по которому только ползать. Он сам мне это втолковывал. А когда я наконец поверил и повёл себя соответственно — ему не понравилось.       Няо Лэйфа дёрнул ухом, замолчав. Он медленно потянулся к трости, что стояла прислонённой к подлокотнику его кресла. Пальцы сомкнулись на тёплом дереве, и он резко ударил ею по каменному полу.       Глухой стук прокатился под сводами. Дрогнули стены.       — Я сказал, выйти! — прикрикнул Третий Судья.       Под потолком вдруг жалобно скрипнула балка. Короткий вскрик, глухой удар… и тут же пропали с потолка лишние уши. Шайбэй невольно подскочил на месте. Он запрокинул голову вверх, но никого не увидел. Только быстрый топот прогрохотал по ту сторону стен, скатился куда-то в сторону чёрного хода и постепенно затих.       Няо Лэйфа шумно выдохнул, прикрыв глаза. Пальцы его на трости заметно побелели.       Миг — и в руках его показалась Канва Судьбы.       Тяжёлый фолиант соткался из воздуха и пыли, что плясала в скудных лучах света. Няо Лэйфа бережно, почти благоговейно положил его на колени, погладил потёртую обложку кончиками пальцев и поднял глаза на южного принца. Если не получалось иначе, то что ему, собственно, оставалось?       — Если вам так угодно… я покажу вашу судьбу, — сказал вдруг Третий Судья. — Только пообещайте, что не станете корить себя за то, что там увидите. И не наделаете глупостей.       Пальцы его бережно огладили потёртый корешок, и Канва Судьбы послушно раскрылась. Страницы с тихим шорохом заметались сами собой — сперва медленно, будто пробуя воздух, затем всё быстрее, мелькая перед глазами нечитаемыми письменами. Сменялись столбцы имён, дат и свершений, сливаясь в неразборчивую вязь, пока, наконец, бег не замер в самой глубине фолианта.       Но Шайбэй, наблюдая за этим, не спешил радоваться. Хотя уши его заметно навострились — он ничего не мог поделать с интересом внутри, — но взгляд оставался колючим.       — Откуда мне знать, что вы не обманете?       — Я не властен менять то, что написано в Канве, — сказал честно Третий Судья. — Если бы мог — был бы только рад, но над волей небес я не властен. Так желаете ли взглянуть? Не поверите — заставлять не стану.       Тишина повисла меж ними, густая и тягучая, как мёд, что остывал в плошке на столике. Шайбэй молча окатил господина Няо взглядом, с ног до головы, и, решившись, пересел ближе. Колени их почти соприкоснулись, когда южный принц склонился над раскрытой книгой. Глаза побежали по строкам…       Шайбэй замер.       Дыхание перехватило, будто кто-то сдавил горло ледяной рукой. Он смотрел на разворот и не верил своим глазам.       — Что…       Слова застряли в горле, не желая вылетать наружу.       Левая страница жила. Тяжёлые золотые письмена, вдавленные в тёмный шёлк небесной рукой, вились причудливым узором. Строки ложились ровно, властно, не терпя возражений. Жёсткое предначертание. Веление свыше. То, с чем он родился, то, от чего не убежать и не откупиться.       Правая…       Шайбэй моргнул. Раз. Другой.       Пустота.       Там, где должна была струиться живая ткань судьбы — серебряные нити решений, мерцание удачи, узлы выбора, что можно было распутать или затянуть туже, — у него зияла тишина.       В ушах зашумело.       — Как… — голос предательски дрогнул, сорвался в хрип. — Почему там ничего нет?       Пальцы сами потянулись к странице, будто надеясь нащупать хоть что-то: шероховатость, след иероглифа, намёк на иную стезю. Но шёлк оставался немым. Мёртвым.       Взгляд упал на левую сторону. В самый низ.       «Смерть в муках одиночества».       Таков был конец его пути.       Золото горело, вплавившись в ткань так глубоко, будто Небеса вдавливали эти слова раскалённым клеймом, когда он сделал первый вздох. Иероглифы не расплывались, не тускнели — они смотрели на него в упор, насмешливо и неотвратимо.       Шайбэй не мог оторвать от них глаз. В голове гудело, мысли путались, цеплялись друг за друга и рассыпались, не успев сложиться во что-то связное. Осознание пришло к нему медленно. Но когда пришло… тревога в душе отпустила. Осталось только разочарование.       — Понимаете теперь? — вздохнул Няо Лэйфа.       Принц присел ближе, читая. Глаза его бегали по строкам, впитывая каждое слово, каждую чёрточку, и в каждой он узнавал то, через что пришлось ему пройти. Всё вплоть до того времени, когда попал он в плен Третьего Генерала.       — Выходит, даже вы не знаете, что будет дальше, — пробормотал он с досадой.       Третий Судья ничего не ответил. Только кивнул — коротко, устало — и бережно огладил корешок. Крышка бесшумно скользнула навстречу страницам, мягко прикрывая золотые письмена, и фолиант истаял в воздухе без следа. Только лёгкое сияние крутнулось на месте, где он лежал.       Настало молчание. Оно заполнило собой весь зал, забралось в каждую щель, осело на стенах и потолке. Шайбэй, рассмотрев всё, отодвинулся. Руки его безвольно упали на колени, плечи поникли, а злость в глазах окончательно погасла.       — Так, вы, получается, всё знали… — вздохнул Шайбэй, заново прокручивая строки Канвы в голове. — Хотя иначе ведь быть и не могло. Стоило сразу понять, что вы знаете. Но я бы никогда не подумал, что…       Он помолчал, собираясь с мыслями. Потом поднял взгляд на Третьего Судью.       — Встречали ли вы ещё кого-то с пустыми правыми страницами?       — Много раз, — кивнул без обмана Няо Лэйфа, — но страницы их пустовали по другой причине. Видите ли… Есть в Поднебесной те, кто не может изменить своей судьбы. Это самое ужасное проклятие из тех, с которыми я встречался.       — Тогда что насчёт меня? Я тоже ничего не смогу изменить? Или… мне вообще есть, что менять?       — Не знаю, — честно ответил советник. Слово упало в тишину, как камень в омут. Шайбэй смотрел на него, и в глазах его металась тень надежды — слабой, почти незаметной, но всё же живой.       — Может ли быть, что она просто невидима?       — Не знаю, — покачал головой Няо Лэйфа. — Ваш случай… у меня впервые. Но если судить по иному опыту — те, кто встречались мне, как бы они ни старались, всё равно не смогли избежать предначертанного Небесами.       Внимательно дослушав, Шайбэй опустил голову.       — Вот как…       Пальцы его теребили край одежды, пока он усердно о чём-то размышлял. Затем, когда мысли пришли в порядок, а злость поутихла, южный принц едва слышно вздохнул.       — Вам стоило раньше мне показать, — пробормотал он.       Третий Судья склонил голову. Тонкая улыбка коснулась его губ. Ладонь медленно прошлась по гладкому подлокотнику кушетки, и пальцы задержались на резьбе. Дерево отдавало мягким теплом. За стеной глухо скрипнула половица. Чей-то тяжёлый шаг прошёл по коридору, и Няо Лэйфа, уловив его, оживился.       — Тогда, на фестивале, вы ведь показали свой хвост, — заговорил он вновь, мягко и неторопливо. — Он у вас замечательный. Очень похож на мой.       Южный принц вскинул голову. Брови поползли вверх. Мысли его оборвались так внезапно, что он мог только хлопать ресницами. Уши дёрнулись, настороженно приподнялись, а взгляд, ещё мгновение назад тусклый и потухший, вдруг вспыхнул.       — Как ваш? В самом деле?       — Так и есть. Только… я заметил одну вещь, — Няо Лэйфа чуть склонил голову набок. — Вы не умеете управлять его размером, верно?       Пальцы южного принца, стоило догадке судьи повиснуть меж ними, потянулись к краю рукава. До него дошло почти сразу. Руки теребили ткань, сминая складку за складкой, а перед глазами уже всплывала та проклятая крыша. Щёки вдруг потеплели.       — Хотите научить меня уменьшать его? — буркнул Шайбэй, отводя взгляд. — Зачем? Чтобы я мог ходить с ним постоянно? Это извращение.       Для него это было очевидно, как восход солнца, но именно поэтому Третий Судья и опешил.       — Кто внушил вам такую глупость? — спросив, он чуть подался вперёд. — Хвост — гордость дракона, такая же, как его рога. Да, при желании его можно скрывать, это удобно, но разве вы не хотите научиться владеть им свободно? Это ведь часть вашей силы.       Шайбэй слушал, и лицо его медленно менялось: щёки опалило жаром, ладони вспотели, а в груди заворочалось что-то тяжёлое и липкое. Стало трудно дышать. Где-то глубже вспыхнуло острое, почти детское любопытство. Губы его приоткрылись, и он уже собирался что-то сказать… Но замер. Передумал.       — Вы слишком долго пробыли на севере, господин Няо, — только и нашёлся принц, — совсем стыд потеряли.       Тот понял не сразу, а когда осознание стало добираться, момент был уже упущен. Двери зала распахнулись без стука, удивительно аккуратно для того, кто в них вошёл.       Северный принц замер на пороге. Под глазами его залегли тени, одежда сидела мешком, а волосы, обычно стянутые в строгий узел, небрежно падали на плечи. Он смотрел на младшего брата, и взгляд его метался между злостью, облегчением и чем-то ещё, чему Шайбэй не мог подобрать названия.       — Брат, — выдохнул он, поднимаясь с места. Сделал шаг вперёд, протянул руку, но Ван Бохай отшатнулся, ожидаемо, отшатнулся назад. Когти вцепились в резное дерево. Рука южного принца так и повисла в воздухе, не найдя цели, а в голубых глазах вспыхнуло знакомое раздражение. Криво усмехнувшись, он съязвил:       — Что, теперь вообще от меня отрекаешься? Уже коснулся ведь, так почему теперь сбегаешь? Неужели тебе было так противно, что…       — Мне было тревожно, — перебил Ван Бохай.       Опешив, Шайбэй умолк на полуслове. Брови сошлись к переносице. Уловив момент, северный принц продолжил:       — Ты — единственное, что у меня есть. Поэтому я не подхожу. Когда сердце перестанет выпрыгивать из груди, когда руки перестанут дрожать от мысли, что ты мог… — он сглотнул, не договорив. — Тогда подойду ближе. Может быть… коснусь снова. Но не сегодня.       Не поднимая взгляда, он упёрся им в пол, в стыки между каменными плитами, в тонкие трещины, бегущие к стенам, — куда угодно, только бы не встречаться с этими голубыми глазами, сияющими даже в полумраке северных покоев.       Шайбэй стоял, не зная, что сказать. В груди колотилось что-то тяжёлое, злое, обиженное, а он не знал, куда это девать. И Няо Лэйфа, поднявшись со своего места, подошёл к южному принцу сам. Его тёплая ладонь легла на чужое плечо.       — Ваше Высочество, ждать ли вас на вечерней трапезе?       Шайбэй дёрнулся, сбросив ладонь, но не отошёл. Остался стоять, вцепившись взглядом в старшего брата. Тишина между ними звенела, пока Шайбэй сверлил его глазами долго и неотрывно. Так тяжело, будто пытался прожечь в нём дыру.       — Ждите, — фыркнул он наконец. Затем резко развернулся. Не сказав больше ни слова, южный принц вышел в коридор, переваривая всё, что удалось узнать за этот утомительный вечер.       В зале остались лишь северный принц и довольный Третий Судья.       — Я ведь говорил, — Няо Лэйфа подошёл ближе, останавливаясь в паре шагов от Ван Бохая. Тот дёрнул плечом. Прошёл в зал, но садиться не стал — замер посредине, заложив руки за спину, и уставился куда-то в стену, где висел давно никем не читанный свиток с изображением гор.       — Знал бы ты, как у меня чешется язык, — буркнул он вполголоса, пока когтистые пальцы белели за спиной от напряжения, и жилы на них вздулись, требуя разгромить этот зал в щепки, но принц терпел. Терпел так, как не терпел никогда прежде.       — Знаю, — кивнул ему Третий Судья. — Но ты сдержался, и это главное.       Он вернулся на своё место, опустился и предложил его высочеству десерт. Ван Бохай криво усмехнулся.       — Сдержался… Три яда во мне, судья. Жадность, злоба, невежество. И что я, по-вашему, должен теперь с ними делать? Меня назвали Саньду не для того, чтобы я терпел!       Ругань, терзавшая его несколько дней, полилась ручьём. Няо Лэйфа молчал, позволяя принцу выплеснуть всё до дна. Сидел неподвижно, сложив руки на коленях, и слушал внимательно, чутко, не перебивая. Каждое слово входило в него, оседало где-то глубоко, но на лице не дрогнул ни один мускул. Этот яд — жадность, злобу, невежество, что клокотали сейчас в чужом голосе — он принимал молча и покорно, как привык принимать за полсотни лет.       — Крепитесь, Ваше Высочество, — сказал он наконец, когда иссяк поток чужого отчаяния. — Принцу нужно брать пример со старшего брата. Пока вы спокойны — спокоен и он.       Ван Бохай глухо рыкнул. Он прошёлся по комнате, словно зверь в клетке, а затем резко, почти бездумно, рухнул на кушетку. Та жалобно охнула под ним, и сиденье опасно покосилось. Даже чашка под тяжёлым взглядом его пошла паутиной тонких трещин.       — Ха…       Отвернувшись к стене, принц замер, разглядывая горы на старом свитке. Слов тех, что вертелись на языке, он так и не произнёс.