Исправление генерала

      Дни потекли чередой, один за другим, и южный принц, увлечённый новой целью, держался за неё, как утопающий за верёвку. Оттого усердие его сделалось таким, что он сам себя не узнавал. Он вникал в дела, прежде нагонявшие на него зевоту, не спорил, не ругался, не кричал, а если куда и отлучался, то всякий раз докладывал, где был и когда вернётся. Словом, вёл себя так примерно, что старший брат едва не прослезился. Ван Бохай был настолько доволен, что порой в коридорах Крепости Непокорства не звучало за сутки ни единого бранного слова.       И когда южный принц решил, что почва довольно удобрена, он принялся забрасывать удочку. Намёки сменились осторожными просьбами, просьбы — уговорами, уговоры — бесконечными речами, и наконец Ван Бохай, утомлённый его упорством, поддался. Дозволение было получено.       Путь в Сон Лунмэнь был открыт.       К началу Выпадения инея, когда холода вновь вступили в свои права и взялись за северную землю с прежней хваткой, императорская повозка остановилась у высокой городской стены. Чёрный лак, бронзовые накладки, скрип колёс по мёрзлой колее… Едва дозорные разглядели всё это, как ворота пошли вверх. Стража выстроилась вдоль прохода, опустив копья, начальник караула склонился в поясном поклоне, и даже конюхи метнулись прочь с дороги, освобождая путь.       — Встань ближе, — потребовал Ван Бохай, едва они вошли в город. — Если ты забыл наш уговор…       — Ни шагу прочь, ни взгляда мимо, — перебил его, закатив глаза, южный принц. — Я помню. Не отойду.       Стеклянные линзы очков блеснули, когда он задрал голову. Он невольно скосил взгляд в сторону и заметил, как прошмыгнули по крыше два цилиндра. Мелкие сосульки осыпались с карниза от топота их копыт и упали прямо под ноги какому-то бродяге. Шайбою стоило труда сдержать смешок.       Переселенцы ещё прибывали в Северное Море — он порой улавливал это краем уха за трапезами, — но год упорного труда всё же перекроил город на свой лад. Среди шумной, пестрой и неуёмной северной толпы теперь мелькали лица иные, мягкие и открытые, с лёгким прищуром, ещё помнившие солнце и влажный ветер. Крики разносчиков сделались тише, вывески — аккуратнее, а над одной лавкой и вовсе покачивался на ветру бумажный фонарь в виде медузы, точно сотканной из морской пены. Бывшие рабы, покинувшие империю Жэнь, проросли в местную почву глубже, чем та желала бы их принять.       Живя бок о бок с людьми, чья жизнь коротка и бурлива, они, само того не заметив, подхватили их ритм. Научились подстраиваться под этот бьющий ключом поток.       Местные же, сперва глядевшие на них с откровенным презрением, мало-помалу оттаивали. Глухая неприязнь не исчезла вовсе, но ушла под снег. Залегла на дне, до худших времён. Даже сейчас взгляды вокруг двух принцев в сопровождении были скорее настороженными, чем откровенно враждебными.       Впрочем, трудно было назвать это полноценным сопровождением. Стражники держались поодаль — достаточно далеко, чтобы Ван Бохай при желании мог бы счесть это простой прогулкой двух братьев. Но Шайбэй не мог отделаться от мысли: едва он ступит шаг не в ту сторону — тут же будет схвачен.       Быть может, было бы легче, согласись Сяо Луцзы поехать с ним, но тот лишь упирался. Неудивительно: перед северным принцем он боялся не то, что пикнуть, а просто появиться. Потому южный принц только и мог, что пообещать привезти дорогому слуге сувенир из родного города.       — Почему ты в детстве меня сюда не привозил? — вдруг спросил он, вертя головой по сторонам. — Я столько читал про Сон Лунмэнь, но, даже в прошлый раз, когда мы были здесь с господином, толком не успел ничего рассмотреть. Вон там, что это?       — Это Охотничьи Столбы, — ответил Ван Бохай, хвостом невзначай пытаясь коснуться чужих сапог. — Ставят после первой большой охоты на снежного медведя. Каждый охотник вывешивает череп своего зверя, а внизу оставляет подношение духам, чтобы те не гневались. Если дух примет дар, то череп трескается.       — А если не примет?       — Тогда охотник не возвращается с промысла весь год.       Шайбэй хмыкнул, разглядывая черепа. Тэнмань, привычно спрятанная под рукавом, крепче обвила плечо.       — К слову, рынок Свободы после вашего «визита» давно отстроили, — добавил невзначай Ван Бохай, но южный принц только отмахнулся, кривя лицом.       — Хватит с меня рынков. Я бываю там чаще, чем в собственной спальне. Шёлк, пряности, безделушки — всё одно и то же. Скука смертная. Неужели нет ничего интереснее? Дагэ, ты бывал тут чаще, чем я, знаешь же, куда пойти! Может, в квартал Птичьего Пера?       — Там по вечерам такое столпотворение, что стража не справляется, — отрезал Ван Бохай. — Карманники, пьяные, и ещё невесть какой сброд. Уверен, что хочешь к ним?       — Тогда в храм Первого Пламени? Посмотреть на негасимый огонь?       — И проверять потом, заживёт ли ожог до весны? Нет.       — Ну тогда в западные купальни! — не унимался Шайбэй. — Там, говорят, пар такой, что можно лежать часами…       — Забудь. Там постоянные драки между местными. Не хватало ещё, чтобы ты влез в потасовку.       Южный принц раздражённо выдохнул, и пар от его дыхания вырвался длинной струёй.       — Дагэ, я тут подумал… женщины в твоём родовом племени, должно быть, славились тем, как яростно защищали потомство.       Ван Бохай чуть заметно дёрнулся. Внутри что-то резануло, но виду он не подал.       — С чего ты взял?       — Откуда-то же у тебя взялся этот инстинкт.       — Какой ещё инстинкт?       — Носиться с яйцом, как наседка.       Северный принц молча стиснул зубы. Только желваки заходили под скулами, и хвост завилял недовольно из стороны в сторону. Шайбэй всё же остался доволен собой — никогда раньше он не видел, как у дагэ краснели уши.       Позже, кое-как договорившись, они вместе вышли к местной чайной лавке. Та занимала целый угол каменного дома, отмеченная у входа двумя резными колоннами, и, стоило переступить порог, как уличный холод отступил, сменяясь сухим, душистым теплом. Очки Шайбэя мгновенно затянуло испариной, и пришлось снять их, тщательно протерев. Свет внутри давали лишь редкие масляные лампы, упрятанные в абажуры из резного рога, отчего по стенам, затянутым тёмно-синим шёлком, бродили мягкие, размытые тени. В углах темнели бронзовые курильницы в виде свёрнувшихся драконов, и струйки пахучего дыма сонно поднимались из их пастей.       Едва хозяин заметил вошедших, как резко переменился в лице. Он поспешно склонился и отвёл их к приподнятому помосту у стены, отделённому резной перегородкой. Там уже стоял низкий стол с лучшими чашами. Слуги, не поднимая глаз, быстро расстелили плотные циновки.       Шёпот в зале пошёл волной. Кто-то из северян лишь покосился и тут же отвернулся, но среди иных гостей движение стало заметнее. Одни утыкались носом в чаши, другие, наоборот, смотрели слишком долго, с напряжением, которое не скрыть. Шайбэй сел, чувствуя на себе эти взгляды. Он не повернул головы, но кожа на затылке натянулась. Плечи невольно напряглись.       У дальней стены, на низком помосте, сидел рассказчик. Две лампы по бокам заливали его светом, оставляя всё остальное в полумраке. Едва южный принц поднёс чашу к губам, он развернул веер и ударил им по ладони.       Голос его, сперва негромкий, быстро набрал глубину. Потекла история о временах Эры Гармонии, о том, как люди жили под надзором драконов, не зная воли, но зная покой; о клане, предавшем императора Инлуна из собственной гордыни; о том, как Империя Лун отреклась от людей, а предателей прокляли и низвергли на дно морское, где они стали превратились в чудовищ, уродливых и ужасных, прозванных морскими демонами. И о том, как годы спустя трое из них вернулись, возомнив себя вершителями судеб…       «Но один из троих… Тьма в нём была столь велика, что затмила разум, — рассказчик замолчал. Веер в его руке дрогнул, приоткрывая рисунок — рассыпанные городские стены. — Он не просто убивал. Он желал напиться чужим страданием досуха. Цзиньсэ, прекрасный город восточного моря, он стёр в пыль, от первых ворот до последней лачуги. Ни стариков не пощадил, ни младенцев. Кровь стояла в улицах по горло и не застывала ещё сто лет. Император Ван не мог стерпеть такого. Он вышел против Второго ублюдка один, бой их длился три дня и три ночи. Море кипело. Небо раскалывалось. Горы на восточном берегу изменили очертания, и рыбаки до сих пор находят в сетях оплавленный камень, чёрный, как ночь без луны. На рассвете четвёртого дня император сразил Второго Судью, бесчестного морского демона, белоглазого волка, и тот рассыпался прахом. Не осталось от него ни тела, ни костей. Только гадкие легенды, бесчестные его подражатели и память о том, что творит с душой запретная магия.»       Когда веер со щелчком закрылся, зал наполнился тихим гомоном.       «Херня!» — крикнул кто-то особенно смелый, но тут же сосед дёрнул его за рукав, заставляя объясняться. Началась первая тихая перепалка.       Шайбэй не заметил, как рассказчик исчез с помоста. Чайная чаша грела пальцы, но он не пил, только пытался рассмотреть на поверхности своё отражение. Оно дробилось, плыло, ускользало — никак не удавалось собрать черты в целое.       — Господину Няо, должно быть, обидно такое слушать, — пробормотал он, и Ван Бохай, услышав, фыркнул.       — Господин Няо достаточно взрослый, чтобы отличать легенды от правды.       — Почему ты сделал его своим советником? Верховным судьёй?       — А кем бы его, по-твоему, стоило сделать? Что подошло бы ему лучше, чем…       — Я не про то, — перебил южный принц. — Чем он заслужил? Столько жутких рассказов про морских демонов, столько грязных слухов, пересудов, плевков в спину, но ты всё равно решил сделать его своей правой рукой. Почему?       Вопрос повис меж ними вперемешку с ароматом трав. Занавеси вокруг их возвышения едва заметно колыхались, тени на лице северного принца дрогнули и легли глубже, резче проступили скулы.       — Я был ему должен, — признался он, когда Шайбэй уже не рассчитывал на ответ. — Это единственное равноценное, что я мог ему предложить.       Южный принц догадался, о чём он говорил. Уголок губы дрогнул вверх. Невольно он накрутил прядь на палец и, просто чтобы отвлечься, обвёл чайную взглядом.       И вздрогнул.       В дальнем углу, там, куда не добиралось толком света, сидел мужчина. Тьма облепила его фигуру, точно вторая кожа, и поначалу Шайбэй принял его за складку занавеси, за игру теней на стене, но тень не моргала. Мужчина был облачён в просторные одежды, рога венчала чёрная, плотная вуаль, точно траурный шёлк. Она спускалась ниже, скрадывая черты, оставляя лишь провал капюшона. Но глаза…       Глаза смотрели. Прямо на него.       «Какая разница? — попытался уверить он себя. Язык прилип к нёбу. — Сегодня многие пялились на нас в открытую».       Но все ли смотрели так, словно уже представляли его кровь на вкус?..       Пальцы сжали чашу до хруста.       Заметив, что за ним наблюдают, странный мужчина опустил голову, а пламя тусклой лампы, качнувшись, утянуло его обратно во мрак. Южный принц нахмурился. Хотел было вглядеться, — даже привстал с места, — но не успел.       — Я знаю, чего ты добиваешься, — заявил вдруг Ван Бохай.       Шайбэя передёрнуло. Голова вмиг опустела.       — О чём ты, дагэ? — голос его упал до шёпота. — Я не…       — Перестань. Я не идиот. Хотя даже идиоту было бы ясно, зачем ты так рвался сюда, — вздохнув, он отставил чашу и криво усмехнулся. — Собирался сбежать в эту проклятую деревню ночью? Один? Ты хоть дорогу выучил, или просто подслушал примерный путь?       Шайбэй промолчал.       Спокойствие — то самое, тщательно выстроенное, которое он носил на себе несколько месяцев, как вторую кожу, — сползло с него в один миг. Сердце ударило в рёбра, раз, другой, третий, быстрее и быстрее, пока в ушах не зашумело. Он стиснул чашу обеими руками. Пальцы дрожали, и чайная гладь пошла мелкой рябью. Голова, только что ясная, принялась судорожно соображать: сколько ещё он знает? Давно ли? Как поступить? Как вырваться?..       Мысли метались, спотыкались, и вдруг со дна души начали подниматься другие — тёмные, скользкие, холодные. Они завились в голове, как копна противных червей.       Он не даст. Он запрет тебя. Он предал тебя, как все, он мешает, он хочет, чтобы ты всегда был один. Ударь первым. Обмани. Сбеги сейчас, сию секунду, пока он не…       — Собираешься меня остановить? — сорвалось с губ прежде, чем он успел себя одёрнуть.       Но Ван Бохай помотал головой.       — Я пойду с тобой, — сказал он строго. Шайбэй застыл. Тёмные черви в голове застыли следом. — Не смей больше сбегать в одиночку. Я сопровожу тебя. Пойдём со стражей на рассвете и походим по пепелищу, по лесу вокруг, по всем местам, куда он мог забрести. Будем искать. Хотя искать там, чтоб ты знал, уже нечего.       Закончив, он взглянул на свои сцепленные пальцы, и желваки под скулами заходили ходуном. Занавеси вокруг помоста вновь колыхнулись, на сей раз от первого сквозняка, и тени легли поперёк его лица, рассекая его надвое. Пушистая кисточка под столом робко провела по сапогу южного принца.       — С чего вдруг ты решил помочь? — спросил тот, вглядываясь в чужое лицо. — Ты его ненавидишь.       Ван Бохай скривил губы в подобии усмешки — невесёлой, вымученной.       — Его ненавижу, а тебя…       Он осёкся. Шумно выдохнул через нос, потёр переносицу и отдёрнул руку. Слова застряли в горле, и он не стал их выталкивать.       — Просто пообещай мне, что если мы ничего не найдём, ты прекратишь эти глупости. Дай слово. Сейчас.       Снаружи, за резной перегородкой, стихал последний гомон. Рассказчик давно ушёл, и чайная медленно пустела. Тишина накрыла их возвышение плотно, глухо, как войлоком. Шайбэй всё молчал, глядя в чашу с остывшим чаем. Пальцы, сжимавшие её, медленно разжались. Что-то внутри — тугое, горячее, державшее его на ногах все эти дни — тихо ослабло.       — …Обещаю, — выдохнул он. — Я перестану.       Ван Бохай облегчённо кивнул, положив руки на стол. Чай так и стоял меж ними, давно остывший. Помедлив мгновение, южный принц протянул руку и едва ощутимо коснулся мизинцем чужого когтя. Робко, почти невесомо, как касаются раскалённого, заранее ожидая ожога. Ладонь дагэ застыла, а сам он забыл, как дышать. Но всё же не отстранился.       Они вошли в деревню вместе со стражей ещё до того, как окончилась последняя стража. Шли с той же стороны, что когда-то Третий и Четвёртый генералы, — через тихий лес без единого шороха. Тишина стояла такая, что собственное дыхание казалось чужим, а длинные тени лежали поперёк тропы, точно трещины в сухой земле. Стражники держались плотной коробкой, плечом к плечу, и чем дальше отряд углублялся в чащу, тем тяжелее становился их шаг.       Шайбэй шёл следом за братом, ступая точно в его следы на подмёрзшей хвое. Край плаща дагэ то и дело касался его сапога. Хотя Шайбэй старался вести себя спокойно, внутри всё равно что-то звякало. Натягивалось. Он ждал этого слишком долго. Месяцы уговоров, тысячи осторожных намёков, бесконечные дни примерного поведения — всё ради того, чтобы пройти по этой самой тропе.       Едва кончилась лесная тропа, как перед ними распахнулась пустошь. Обожжённая земля уходила вдаль неровным чёрным языком. Ни домов, ни оград, ни намёка на жизнь. Ветер носил по пепелищу клочья сухой травы и мелкую пыль, оседающую на губах горькой плёнкой.       Стража, едва ступив на открытое место, напряглась. Шайбэй заметил это не сразу — сперва он разглядывал пустошь, пытаясь сопоставить её с тем, что рисовало воображение, но картинка не складывалась. Потом услышал низкий, горловой звук, идущий откуда-то из груди передового стражника. Тот не рычал в открытую, но губа его дёрнулась, обнажая клык, а пальцы на древке копья сжались до хруста. Остальные держались не лучше.       — Что с ними? — спросил, понизив голос, Шайбэй.       — Здесь всё ещё разит тёмной магией, — сухо ответил Ван Бохай. Он стоял чуть впереди, скрестив руки на груди, и хвост его глухо бил по земле. — Во время поисков год назад мы помогли зачистить всё, что смогли, но эта дрянь не выйдет отсюда и через тысячу лет. Въелась в землю, в камни, в воздух… Мерзость. Неужели не чувствуешь?       Шайбэй фыркнул и отвернулся, уводя взгляд в сторону, туда, где чёрная земля смыкалась с кривыми ветвями. Он правда не чувствовал. Совсем. Ничего. Вопреки ожиданиям, место это не давило на плечи, не холодило затылок, не рождало в груди того глухого, тошнотворного чувства, что было написано на лицах стражников.       Южный принц чувствовал себя точно так же, как весь последний год.        Ван Бохай помолчал и добавил, бросив короткий взгляд через плечо:       — Ходить сюда запрещено. Даже приближаться нельзя без прямого дозволения. То, что мы здесь — исключение.       Шайбэй не стал отвечать. Он шагнул вперёд, обходя застывшего стражника, и направился вглубь пепелища. Северный принц не остановил его, только хвост стегнул воздух, но Шайбэй этого уже не видел. Он прошёл несколько шагов, прежде чем остановиться и вскинуть руку.       — Я пройдусь вдоль тропы, — сказал он, не оборачиваясь.       — Тоже хочешь искать? — голос Ван Бохая прозвучал ближе, чем Шайбэй ожидал. Брат подошёл почти вплотную, и тень накрыла плечи. — Один?       — Будет быстрее, если разделимся. ТЫ же не думал, что я буду стоять на месте? — южный принц нахмурился. — Или боишься, что я убегу?       Повисла пауза. Потом северный принц шумно выдохнул через нос и отвёл глаза.       — Иди. Я подожду здесь.       Шайбэй вздохнул — сам не зная, с облегчением или от раздражения — и зашагал прочь. Стража осталась позади, и вскоре их фигуры превратились в размытые пятна, а после и вовсе исчезли. Южный принц не знал наверняка, куда идти. Деревня была ему чужой, незнакомой, и всякое представление о ней он черпал лишь из старых сухих отчётов, составленных Четвёртым генералом. Но память цеплялась за детали: поворот у старого колодца, пустырь на месте бывшей кузни, остатки каменной кладки там, где когда-то стоял дом старейшины. Он шёл по этим приметам, как по нити, и тропа услужливо ложилась под ноги.       Пустые дворы проплывали мимо. Ветер изредка доносил запах сырой земли оттуда, где всё же сумел удержаться иней.       Храм он увидел издалека — вернее, то, что от него осталось. Крыша обвалилась целиком, резные стены почернели от огня, и краска вздулась на них волдырями, потрескалась, осыпалась чешуёй. Драконьи фигуры, охранявшие вход, рассыпались на куски — одна голова валялась у порога, расколотая надвое, вторая и вовсе ушла в землю по самую пасть. Кусты незнакомых трав, что когда-то росли у карниза, были выжжены дотла, но от корней тянулись упрямые побеги.       Дальше, за храмом, лежала ровная выгоревшая площадка. Шайбэй замедлил шаг, вглядываясь.       Пепел здесь был другим: лежал плотным, слежавшимся слоем, точно старый войлок. Толще, чем где бы то ни было ещё в деревне. На пол-ладони, если не больше. Здесь, должно быть, сжигали тела. Сволокли со всей деревни в одно место, сложили рядами и подожгли. Кострище наверняка горел несколько дней. Может, неделю.       «И правильно, — хмыкнул южный принц. — От такого мусор было верно избавиться. Ему не место в Поднебесной.»       Ветер прошёлся по пепелищу, поднял горсть серой пыли, рассыпал её у его ног. Шайбэй проводил пылинки глазами и отвернулся.       Он ещё пару раз обошёл храмовую площадку по кругу, заглянул в оплывшую яму на месте бывшего алтаря, прошёлся вдоль того, что когда-то было главной улицей, но так ничего и не нашёл.       В ушах начинало звенеть, и тогда он, наплевав на деревню, отправился в лес. Деревья сомкнулись за его спиной почти сразу, обступив плотной стеной. Здесь было темнее, чем на открытом пепелище: кроны, хоть и голые, сплетались над головой в частую сеть, сквозь которую сочился лишь жидкий, сероватый свет. Шайбэй шёл наугад. Отклонялся от тропы, возвращался, снова углублялся в чащу. Раздвигал кусты руками, не чувствуя, как острые ветки царапают ладони. Ничего. Осматривал стволы и задирал голову, проверяя кроны. Ничего. Один раз ему почудилось, будто впереди что-то мелькнуло, но это оказался лишь клок сухой травы. Ничего.       Ничего. Ничего. Ничего.       Пустота внутри него начала сворачиваться в тугой, горячий комок. Он не заметил, как стал ругаться сквозь зубы.       «Зачем ты здесь? — шипело внутри. — Думаешь, он ждал тебя? Думаешь, он хотел, чтобы ты придёшь? Он ушёл. Ушёл, потому что не хотел, чтобы ты его нашёл. А если и не ушёл, — если его утащили, разорвали, развеяли по этой самой земле вместе с прочим мусором, — то что ты сделаешь? Что ты сделаешь, что ты сделаешь, что ты сделаешь?!»       — Заткнись, — выдохнул Шайбэй и зажмурился. Он мотнул головой, отгоняя этот голос, но тот не уходил.       «Ты ему не нужен. Никто тебя не ждал. Он не хотел, чтобы ты за ним шёл. Иначе оставил бы знак. Иначе дал бы знать, что жив. Иначе бы…»       Шайбэй стукнул себя по голове.       В тот же миг что-то дрогнуло.       Внутри, под рукавом, Тэнмань вдруг напряглась, и дрожь прошла по всей её длине, от локтя до запястья. Шайбэй распахнул глаза. Он замер, боясь дышать. Дрожь повторилась сильнее, настойчивее, словно змея пыталась вырваться из-под ткани.       — Ты… ты что-то чувствуешь? — прошептал принц.       Тэнмань ответила новой волной дрожи. Она рвалась наружу, как охотничий пёс, почуявший дичь; как стрелка компаса, нашедшая север. Шайбэй прижал ладонь к рукояти, и жар, исходивший от клинка, обжёг пальцы даже через ткань. Надежда ударила в грудь с такой силой, что перехватило горло.       — Помоги мне, — выдохнул он, наклоняясь к собственному рукаву. — Пожалуйста. Ты ведь тоже скучаешь по нему. Прошу тебя, найди его. Что угодно. Любой след. Покажи мне…       Тэнмань вырвалась из-под рукава прежде, чем он договорил. Клинок свистнул в воздухе, рассекая морозную тишину, и устремился в лес. Шайбэй бросился следом, не раздумывая. Ветки хлестали по лицу, грязь летела из-под сапог, но он не отставал. Сердце колотилось где-то в горле.       Лес расступился внезапно, выпустив его на глухую поляну, и Шайбэй, запыхавшись, остановился на самом краю. Место было старым. Заросло диким кустарником и островками пожухлой травы. Обыкновенная лесная прогалина с мёртвой землёй, каких сотни в этом лесу. Ничего особенного, кроме пустой трещины посередине.       Тэнмань металась над этой пустошью из стороны в сторону, резкими рывками, ныряла к трещине, взмывал вверх, летала от края до края, как запертая в банке оса. Шайбэй смотрел на это, чувствуя, как внутри закипает гнев.       — И это всё?! — закричал он, и голос его сорвался, ударился о мёртвую землю и вернулся жалким эхом. — Ты притащила меня сюда ради этого?! Ради трещины в земле?! Вот дрянь бестолковая!       Тэнмань звякнула, злостно махнув кисточкой, но Шайбэй уже не мог остановиться.       — Где мне тут его искать, по-твоему? Под землёй? В этой поганой трещине? Тут даже крысе спрятаться негде! Или, по-твоему, он просто взял и…       Шайбэй осёкся.       Рот так и остался приоткрытым. Он стоял неподвижно, глядя на Тэнмань, на её поникший клинок, на то, как она покачивается в воздухе, обессиленная и потерянная. Потом медленно перевёл взгляд на трещину в мёртвой земле. Снова на Тэнмань.       Догадка подкралась робко, но, едва дотянувшись до головы, завладела ей целиком.       Южный принц молча подозвал Тэнмань, дал ей скользнуть обратно в рукав и зашагал обратно. Сквозь лес, через пепелище, к деревне, где ждал старший брат. Он вышел из леса, когда сумерки уже сгустились. Ван Бохай заметил его первым — сорвался с места, едва не опрокинув ближайшего стражника, и в три широких шага пересёк разделявшее их расстояние. Хвост его хлестал воздух, желваки ходили ходуном, а в глазах плескалась такая смесь тревоги и ярости, что Шайбэй на миг пожалел, что вообще вернулся. Стража, до того стоявшая навытяжку с побелевшими лицами, заметно обмякла.       — Где тебя носило?! — рявкнул Ван Бохай, шагнув навстречу. — Пришли искать одного, а чуть не потеряли второго! Договорились же: по деревне, храм, окраина — и обратно. А этого… — Он замер на миг, когда взгляд упал на руки Шайбэя. — Ты что, в земле копался?       — Дагэ, — перебил тихо Шайбэй, — поехали домой.       Северный принц замер. Рот его приоткрылся, но слов не последовало.       — Поехали домой, — повторил Шайбэй. — Ты был прав, здесь ничего нет. Давай вернёмся во дворец.       Повисла тишина. Стало слышно, как ветер треплет край стяга на копье ближайшего стражника. Где-то в отдалении хрустнула ветка.       — Хорошо, — кивнул Ван Бохай, чувствуя, как облегчение заполняет грудь. — Собираемся. Выступаем немедленно.       Он развернулся к страже, махнул им рукой и отдавал короткий приказ. Солдаты зашевелились: засобирались в обратный путь, зазвенели оружием, стали подтягивать подпруги на лошадях. В морозном воздухе поплыл пар от конских ноздрей. А Ван Бохай вдруг обернулся через плечо и добавил, понизив голос:       — Только не забывай про своё обещание.       — Я помню, — отозвался Шайбэй.       И прикусил язык.       Он помнил. Но держать не собирался.