In my room

      Дорога начинает меняться задолго до того, как они видят воду.       Город постепенно редеет: сначала исчезают плотные ряды домов, затем светофоры, красочные рекламные щиты, а самое главное, шум. Асфальт становится светлее, солнце — ниже, воздух — плотнее. Ветер, врывающийся в приоткрытое окно, уже не пахнет нагретым бетоном и выхлопами. В нём появляется что-то иное. Солёное и влажное.

Чуя чувствует это первым.

      Он не говорит вслух, но поджимает нижнюю губу. Дыхание меняется, становясь медленнее и глубже. Где-то впереди, за поворотом, открывается линия горизонта — слишком ровная, необъятно бесконечная, чтобы быть чем-то, кроме моря. А затем появляется дорожный указатель:

«Miura Kaigan»

      Чуя сбавляет скорость чуть раньше, чем нужно, будто боится проскочить поворот.       — Только попробуй сказать что-то пафосное — я развернусь, — предупреждает Чуя, но не смотрит на Дазая, не желая отрывать взгляд от дороги и горизонта. Но Осаму молчит.       И это тишина не дразнящая, не выжидающая. Просто спокойная. Почти уважительная.       Машина съезжает на гравийную парковку. Камни мягко хрустят под колёсами, и этот звук кажется удивительно громким после долгой дороги. Двигатель глохнет, и в салоне повисает густая тишина.       Нет гула лекционной аудитории.       Нет сухого скрежета мела по доске.       Нет сирен.       Нет голосов.

Только далёкий, равномерный шум прибоя.

      Чуя не выходит сразу. Он смотрит вперёд через лобовое стекло.       Пляж тянется широкой светлой полосой, будто кто-то развернул огромное полотно. Волны накатывают медленно, лениво, без агрессии. Солнце уже начинает клониться к горизонту, и вода переливается оттенками меди, янтаря, расплавленного золота. Где-то вдалеке виднеются редкие силуэты людей. Такие крошечные, почти условные.       — Ну? — тихо спрашивает Дазай, переводя взгляд на него.       Чуя выдыхает через нос, открывает дверь и покидает салон, ничего не отвечая.       Первое, что парень чувствует, — ветер. Он не резкий, но настойчивый. Вплетается в волосы, выбивая рыжие пряди из-под контроля, касается шеи прохладой. Солёный воздух ложится на кожу тонкой, едва уловимой плёнкой. Песок под подошвами мягкий, но, чем ближе Чуя приближается к воде, тем более влажным и плотным он становится.       Накахара идёт вперёд, шаг за шагом.       Каждое движение будто снимает с него по одному невидимому слою — усталость, раздражение, злость и сомнения.       Волна подкатывается к самой кромке, касается носков кроссовок и отступает назад, оставляя тонкую тёмную линию на песке, в то время как лазурные глаза огибают линию горизонта.       Чуя не думает о формулах.       Не думает о расчётах нагрузок.       Не думает о том, что отстаёт.       Голова впервые за долгое время не гудит.

И он выдыхает.

      Долго и глубоко. Так, будто держал этот воздух внутри последние полтора месяца — с того самого момента, как понял, что мечта и реальность не совпадают. И, наверное, не совпадут уже никогда.       Позади слышится, как закрывается дверь машины.       Дазай подходит ближе, но замирает на привычной для обоих дистанции. Он опускается на песок, раскинув руки в стороны, и тоже устремляет взгляд на воду. Но Чуя кожей чувствует: этот взгляд то и дело скользит по его лицу, возвращается снова, изучает. Дазай смотрит не только на море. Время от времени он глядит на него.       — Пару часов, значит? — наконец бросает Накахара, не оборачиваясь.       — Я говорил правду, — отвечает Осаму, прикрывая глаза, и втягивает свежий воздух полной грудью.       — Это настораживает.       Волна снова приходит и так же легко отступает назад.       — Если тебе не понравится, — начинает шатен тише обычного, — можем уехать.       В этих словах нет давления. Лишь чистая искренность, которую он сам ещё не до конца чувствует или, может быть, признаёт.       Чуя фыркает, но звук выходит мягче, чем он рассчитывал.       — Мы уже здесь, идиот.       Он делает ещё шаг вперёд, позволяя волосам окончательно растрепаться, позволяя солёным брызгам осесть на губах. В груди что-то распускается: не резко, не болезненно, а почти незаметно. Просто вдруг становится просторнее.       Море плещется ровно, почти мелодично и постоянно.       И впервые за долгое время внутри него шумит не тревога, а что-то другое. Почти тишина.       Чуя отступает от края воды. Возвращаясь на несколько шагов назад, усаживается неподалёку от Дазая. Песок ещё хранит дневное тепло — он не горячий, но тёплый ровно настолько, чтобы чувствовать его сквозь ткань брюк.       Кареглазый парень совсем не реагирует, всё ещё витая в собственных мыслях.       Его плечи опущены. Спина не напряжена. Он не ухмыляется в пол-оборота, не следит за реакцией, не выискивает, чем бы уколоть. Просто сидит, запрокинув голову к небу.       Впервые за всё время их знакомства, чувствуется расслабленность.       — В детстве я часто бывал здесь, — подаёт голос Дазай, приоткрыв глаза.       Облака кучкуются в небе, соединяясь в хаотичные воздушные каракули, растягиваясь полосами, будто кто-то размазывает синеву влажной кистью.       Чуя бросает на него короткий взгляд.       Обычно такие фразы — это прелюдии к очередной шутке.

Или к абсурду.

      Но тон ровный.       — Моя мать считала это местом силы, — он пожимает плечами. — Не знаю, так ли это, но здесь неплохо.       Несколько тёмных прядей падает Дазаю на лицо, но ему, кажется, совершенно плевать.       «Место силы, значит», — думает про себя Чуя.       Забавно.       Если бы кто-то сказал ему неделю назад, что он будет сидеть на песке рядом с человеком, который устроил почти-аварию ради поездки к морю, и обсуждать «места силы», Чуя бы рассмеялся.       И всё же…       — Ты был ребёнком, который верил в такие вещи? — наконец спрашивает он.       — Я был ребёнком, который верил своей матери, — ему отвечают полушёпотом.       И это звучит иначе.       Без капли иронии.       Чуя чуть поворачивается к нему корпусом. В профиль лицо Дазая выглядит мягче — без привычного прищура. И Накахара задерживает взгляд на нём чуть дольше, чем должен.       — И что? — спрашивает рыжик и упирается ладонями в песок позади себя. — Помогало?       Дазай некоторое время смотрит вдаль, где солнце медленно плывёт к линии воды.       — Когда она была рядом — да.       Ответ короткий, но до безумия откровенный. Это намного больше, чем то, что он обычно себе позволяет.       Волны плещут гулко, перекрывая паузу, которая повисает между ними.       Рыжик чувствует, как внутри что-то слегка ёкает.       Чуя никогда не задумывался о семье Дазая глубже, чем на «ну, наверное, она есть». В его голове Осаму существовал отдельно от прошлого, будто появился на свет сразу взрослым — с бинтами, ухмылкой до ушей и целым набором странных привычек.       — А сейчас? — тихо спрашивает Накахара.       Дазай улыбается. Но это совсем не та уже привычная Чуе широкая улыбка. Нет, у Осаму лишь слегка поднимается краешек губ.       Почти незаметно.       — Сейчас я просто запоминаю, — отвечает он. — На всякий случай.       Порывы ветра усиливаются, чуть вдалеке кричат белые чайки. Солнце опускается ниже, и вода темнеет, становится глубже, насыщеннее.       Чуя втягивает солёный воздух и неожиданно для самого себя говорит:       — Здесь правда легче дышать.       Бинтованный парень поворачивает голову, а затем склоняет её к плечу, застывая в этом положении.       — Я же говорил.       — Не начинай.       Чуя вытягивает ноги вперёд, наблюдая, как следующая волна размывает следы на песке настолько быстро, будто их и не было.       — Ты поэтому мне позвонил? — его голос мягче обычного. — Потому что… «место силы»?       Дазай чуть качает головой.       — Потому что ты выглядел так, будто сейчас треснешь. А я не люблю, когда вещи ломаются раньше времени.       — Я не вещь.       — Знаю.       Осаму смотрит на него долгим взглядом.       В груди всё ещё живёт раздражение — за манипуляцию, за недосказанность. Но поверх этого появляется что-то ещё. Что-то тёплое и ужасно сложное.       — В следующий раз, — произносит Чуя, — просто скажи.       — Ты бы не поехал.       — Я хочу заранее знать, когда мне отказываться!       — Сколько раз я тебе уже говорил, что ты жестокий, м? — дазаевские губы складываются в гармошку, когда тот по-ребячески дуется в ответ.       Сейчас между ними возникает тонкая, почти невесомая связь — словно прозрачная нить, натянутая в воздухе, которую невозможно увидеть глазами, но можно почувствовать кожей. Она неосязаема, как лёгкое дыхание ветра, как тепло, исходящее от ладони, ещё не коснувшейся твоей руки. Раньше между ними было многое — резкие слова, недовольные взгляды, недосказанность, — но вот этого ощущения тихой, глубокой сопричастности не было никогда.

И потому оно так волнует.

      Впервые их разговор не скользит по поверхности. Голоса звучат легче, тише. А в паузах больше нет неловкости — в них появляется смысл. Они говорят медленно, вдумчиво, будто осторожно разворачивают друг перед другом самые хрупкие части своих душ. Взгляды задерживаются дольше обычного, и в этих взглядах — не вопрос и не игра, а искренний интерес и, возможно, заражающееся доверие.

Слова больше не служат защитой.

Они становятся мостом.

      И в этом открывании — постепенном, осторожном, но настоящем — есть особенное тепло. Приятное, глубокое чувство, от которого внутри становится светлее. Будто что-то важное наконец встаёт на своё место.       Хочется сидеть вот так как можно дольше, болтая о всякой ерунде, словно они старые друзья. Но ведь завтра, каждый из них уверен, будет как обычно. Так же громко и язвительно.       Завтра они снова будут просто соседями, а не друзьями, отлично проводящими вечер на берегу моря.       И внутри каждого теплиться надежда на что-то, чего они не могут пока что понять.       Гав! Гав-гав!       Собачий лай звучит звонко, когда его обладатель приближается к персоне шатена со скоростью света из ниоткуда. Когда Осаму обращает на это чуть больше внимание, чем нужно, — уже поздно.       — …что за—?!       Дазай не успевает договорить. Лохматый чёрный терьер, совершенно счастливый, с размаху врезается в него, валит на спину и начинает яростно облизывать лицо.       — Фу! Стой! Я ещё не готов к такому уровню близости! — шатен смеётся, пытаясь закрыться руками. Выглядит он при этом до смешного беспомощно.       Чуя поднимается на локтях, наблюдая картину с выражением искреннего удовлетворения на лице.       — Вот и карма. Быстро работает.       — Он напал на беззащитного человека! — драматично возмущается Дазай, пока пёс радостно топчется у него на груди.       — Беззащитного? — хмыкает рыжик. — Ты только что философствовал о «местах силы».       Ветер приносит ещё один звук — лёгкий, запыхавшийся голос:       — Кагэ! Кагэ, ко мне!       По песку к ним бежит девушка.       Сначала виден только силуэт на фоне заката — тонкий, уверенный. Свет ложится на её фигуру медным ореолом, бриз цепляет тёмные волосы, перебрасывая их через плечо. Она быстро сокращает расстояние, но в её движениях нет паники — скорее лёгкое смущение.       Незнакомка останавливается в нескольких шагах.       — Простите, он обычно не… — взгляд скользит по шатену, распластанному на песке, и на долю секунды в её глазах вспыхивает растерянность, — …не так рад новым знакомствам.       Пёс, услышав её тон, сразу отступает назад, хотя хвост всё ещё предательски мечется из стороны в сторону.       Дазай приподнимается и, не торопясь вставать, смотрит на неё снизу вверх, замирая.

Оценивая.

      Девушка стоит прямо, несмотря на ветер. Белая рубашка свободного кроя, синие брюки, кроссовки в песке. Взгляд ясный и чуть холодный.       — Я польщён. Не каждый день на меня так бросаются.       — Ты буквально лежишь на земле, — сухо замечает Чуя.              Незнакомка переводит на него взгляд — быстрый, даже цепкий.       — Куросава Рин, — представляется она.       — Осаму Дазай. Поверженный.       — Накахара Чуя.       Рин кивает обоим.       — Вы не местные, да?       — Мы так сильно выбиваемся? — лениво тянет кареглазый парень.       — Местные не смотрят на море так, будто пытаются что-то в нём решить.       Вот как… А дамочка довольно проницательна.       Чуя на секунду замирает, а Осаму одаривает её ещё одной улыбкой.       — А вы?       — Я просто часто здесь бываю.       Порывы ветра шумят в ушах, солнце почти касается воды.       Пауза затягивается, но не становится неловкой. Куросава почему-то не спешит уходить.       — Раз уж Кагэ решил нас познакомить… — спокойно говорит Рин спустя несколько минут, — можно я присяду? Всё равно собиралась остаться здесь до заката.       — Конечно, — слишком быстро, по мнению Накахары, отвечает Дазай.       Чуя кидает в его сторону короткий, но очень недовольный взгляд.       Хренов джентльмен…       Рин опускается на песок чуть поодаль, но достаточно близко, чтобы разговор был естественным. Кагэ устраивается у её ног, а затем, подумав, перемещается ближе к Дазаю и кладёт морду ему на колено.       — Кажется, я ему приглянулся, — тихо говорит он, начиная поглаживать пса.       Чуя смотрит на это движение не слишком одобрительно.       Ничего особенного. Просто рука на тёмной шерсти.       Но почему-то внутри неприятно тянет.       — Ты всех собак так быстро очаровываешь? — бросает он, делая вид, что смотрит вообще в другую сторону.       — Только тех, у кого хороший вкус.       — Значит, редкий случай, — недовольно фырчит в ответ Чуя.       Рин наблюдает за ними, с лёгким интересом пробегаясь зелёными зрачками по каждому.       — Вы давно знакомы?       — Не совсем, — одновременно отвечают оба, и на секунду их взгляды сталкиваются.       Слишком синхронно.       — А так и не скажешь, — хихикает Куросава. — Вы студенты?       — К сожалению, — вздыхает Чуя.       — Ты драматизируешь, — говорит ему Дазай, а затем вновь смотрит на Рин, объясняя уже ей. — Он просто лучший на курсе и не любит, когда мир не соответствует его ожиданиям.       Вообще-то, так оно и есть, но рыжик не готов принимать этот факт, поэтому—       — Заткнись.       Рин смотрит на них по очереди. В её глазах появляется лёгкое понимание.       — Инженерный? — уточняет она.       Чуя удивлённо приподнимает бровь.       — Не-а, архитектурный, — он разводит руками в стороны.       Что-то в этой дамочке настораживает. Или бесит. Пока что трудно сказать, что конкретно.       — Похоже.       — А вы? — спрашивает Дазай.       — Психология.       Уголки губ шатена дергаются вверх, понимая, что темы для разговора у них точно найдутся.       — Тогда вы уже всё про нас поняли?       — Нет, — её ответ быстрый. — Люди сложнее схем.       Голубоглазый парень коротко усмехается, наблюдая, как Дазай на секунду замолкает и тяжело сглатывает от этих слов.

Оу! Тебя уделали, бро!

      Чуя, отвлечённый мыслями, откидывается назад, ощущая, как песок уже неприятно остывает под пальцами.       Он не может понять, что именно так его цепляет.       То, как Рин внимательно слушает?       То, как Дазай смотрит на неё — не насмешливо, а чуть глубже?       Или то, что этот вечер должен был быть… их?

Без третьих голосов.

      Не то чтобы он ревнует, просто изначально всё складывалось по-другому. Ему ведь должно было стать легче, а на деле грудь теперь сдавливает вязкое, чертовски неприятное чувство.       — А вы? — на этот раз Рин обращается к Чуе. — Вам здесь правда легче?       Он моргает, будто его только что прочитали, как открытую книгу.       — Да, — коротко отвечает парень, пытаясь держать лицо. — Наверное.       Дазай смотрит на него и почему-то улыбается. Этой дурацкой, мягкой и однобокой улыбой, а Чуя…

…Чуя просто замирает.

      Солнце касается воды. Свет становится густым и ощутимо тёплым.       Кагэ снова перебирается ближе к Осаму, и тот автоматически запускает пальцы в шерсть поглубже.       Чуя вдруг чувствует потребность оказаться от них подальше и поднимается на ноги.       — Пройдусь, — бросает он, стряхивая с пальцев песчинки.       — О, ревнуешь к собаке? — тут же отзывается Дазай.       — Ещё слово — и я тебя утоплю!       Рин внимательно наблюдает, как рыжий парень спешно отходит от них к кромке воды. Ветер всё так же треплет его волосы, силуэт на фоне заката кажется почти огненным.       — Он переживает, — спокойно говорит она.       — О чём? — лениво интересуется Осаму.       Медовые глаза скользят вперёд по песку, наконец останавливаясь на Чуе, что неуклюже начинает пускать «блинчики» по воде.       — О многом.       — Он просто не любит, когда что-то меняется без предупреждения.       Рин ничего не отвечает.       Через несколько минут Чуя возвращается. Садится ближе, чем до этого. Почти вплотную. Плечом к плечу. Так, что чужой запах шампуня бьёт по носу сильнее солёного бриза.       — Нам скоро ехать, — говорит он.       — Уже? — тихо спрашивает брюнетка.       — Дорога не короткая.       Дазай кивает, но взгляд его скользит между ними.       Когда они поднимаются и идут к парковке, Чуя чуть ускоряет шаг. Не осознанно. Просто оказывается между Рин и Дазаем.       Никто этого не комментирует, но Осаму замечает.       У машины девушка останавливается, покрепче сжимая в руке поводок.       — Рада была познакомиться.       — Взаимно, — отвечает Дазай.       Чуя молчит секунду, но потом всё же поднимает руку, чтобы помахать на прощание.       — Ещё раз прошу прощения за него, — вдруг тараторит Рин, кивая в сторону пса.       — Всё отлично! Он сделал вечер веселее.       Лишь на мгновение её взгляд задерживается на Осаму, но Чуя застывает, как вкопанный.       Ком давит на горло, а пальцы сильнее сжимают ручку автомобиля.       Дазай уже открывает пассажирскую дверь, как будто ничего не замечает, но, прежде чем сесть, говорит:       — Если Кагэ снова решит на меня напасть при следующей встрече, я буду готов.       — Сомневаюсь, — спокойно отвечает Куросава.       Когда все усаживаются по местам, Накахара, с третьей попытки, попадает в замочную скважину, наконец-то заводя двигатель.       Машина трогается почти сразу. Но он не спешит включать радио, царапая обивку руля ногтями.       — Ты чего притих? — лениво интересуется Дазай.       Распластавшийся по сидению, он, кажется, увлечённо играет с кнопкой на дверной карте.       — Ничего.       — Точно?       Чуя сжимает руль крепче.       — Просто устал.       Осаму смотрит на него с выражением, которое трудно прочитать.       А ещё он впервые за вечер не шутит.

***

      А на берегу остаётся девушка, которая сама не до конца понимает: почему ей стало немного теплее от случайного разговора — и почему этот взгляд карих глаз, слишком внимательный, неожиданно захотелось запомнить.