(Не)Оставь

— Думаю, он заслужил право на спокойную и беззаботную жизнь. Побыть немного счастливым. Обычным парнем. Заключает Давид после не особенно развёрнутого ответа о причинах отстранения Максима по службе. Макс и не стремился вдаваться в подробности. Не для ушей родственника такие подробности. — Вы правы. Телефон Давида оживает, в очередной раз сигнализируя об уведомлении. Губы мужчины складываются в тонкую линию, брови хмурятся, от чего залегшая морщинка между ними становится ещё глубже. Он как-то уж совсем неловко просит позволить ему задержаться на кухне ещё на некоторое время. Друг, что должен забрать мужчину, опаздывает ещё на пятнадцать минут или около того. В чём сложность с вызовом такси, Макс так и не понял, однако пожал плечами и широко улыбнувшись, согласился. Спать всё равно не хотелось. А идеи, чем себя занять, кроме бездумного втыкания в телефон, пока на руках спит маленький зайчик, в голову тупо не лезли. Компания как нельзя кстати. Кроме того, дополнительное время даëт возможность побольше узнать единственного родного человека его омеги. Пока Макса всё устраивает. Спокойный, умный. Заботливый к сестре и племяннику. Напрягала только легкая зависаемость и минутные уходы в самого себя, но быстро была принята как очередная данность. Это у них, видимо, семейное. — У меня есть фото маленького Стива. Хотите посмотреть? — Спрашиваете ещё. На довольную улыбку Давид тапает по экрану мобильника, проваливаясь в папку и, пододвинувшись ближе на шуршащем пуфе, протягивает смартфон в руки альфы. На всех фото до пяти лет Стив маленькая упитанная булочка, именно так дядя его назвал. Сравнение что надо. Действительно упитанный. Действительно булочка. Его бы за пухлые щёки, ручки и ножки жмякать и целовать. После пяти ребёнок заметно вытянулся и схуднул. Но оставался таким же крошкой, которого обнимать, гладить и оберегать. Как маленький цветочек. Хрупкий, нежный. Глаза малыша с фото горели пожаром. На каждом: том, где он тянется пальцем к дворовой кошке, сидя на руках Давида, или том, где рассматривает какую-то ветку. В глазах сейчас также горит интересом к новому, неизведанному, но с тем огнём, что остался на фото даже не сравнится. Слишком блёкло. Очередное обещание самому себе возродить этот пылающий огонь, остается в голове. Помимо фото маленького Стива, в фотогалерее хранятся и фото Альбины. Макс поджимает губы, смотря на девушку с картинок, и ловит себя на мысли, что зайчик хоть и похож на нее, но почему-то ближе к молодой версии Давида. Из общего с мамой у него только её худоба. — Люблю пересматривать это видео. Его первые шаги. — Стюша, сыночек. Где мама? Пухлощёкий ребёнок, только-только отошедший ото сна крутит головой и широко улыбается, сидя на полу в окружении мягких игрушек. Он кряхтит, некоторое время оставаясь в одном положении, а после встаёт на четвереньки, подползая к дивану. Выпрямляется под восторженный выдох за кадром, опираясь одной ладошкой за край постели. Видно, как ребёнку тяжело стоять на ногах: он шатается, ножки несколько раз сгибаются в коленях, словно он хочет сесть, но продолжает упрямо стоять. А после разжимает кулачок, которым цеплялся за плед на постели. Резко дёргает руками, поднимая их над головой, и делает неуверенный шаг в сторону камеры. За ним следует второй. Третий. Спешный четвёртый и малыш, путаясь в своих же ногах, падает на задницу. — Ты ж моя лапуля, — ласковый женский голос сменяется недовольным детским плачем. — Какой капризный малыш, — без злости в голосе замечает Максим, ловя периферийным зрением довольную улыбку мужчины. — Единственное видео, к сожалению. Голос Давида звучит надломлено, на что Максим только сочувственно растягивает губы в улыбке. Как ещё поддержать человека, который потерял родную сестру, он не знает. Не привык он сыпать словами поддержки. — Я по ней скучаю. Тихо, сказанное в грудь, вынуждает обоих устремить взгляд на Стива. Он с блеском в глазах смотрит на остановленное видео, перенимая из рук мобильник. Запускает ещё раз, прикрывая глаза, слушая любимый голос мамы и поджимая губы, жмурит глаза, не позволяя влажным бусинам упасть с ресниц. Стив почти забыл, как звучит её голос. И сейчас, снова и снова воспроизводя видео, вслушиваясь в короткий монолог, чувствует её прямое присутствие рядом с собой. Воображает, будто находится в окружении троих важных для него людей в эту самую минуту. Он проснулся давно. Лежал, делая вид, что так же спит, позволяя пообщаться супругу и дяде. Но когда из динамика послышался знакомый голос, пульс подскочил, а сердце в груди от боли сжало, словно в тисках. Притворяться спящим не было смысла. Дыхание и легкое подрагивание рук его бы выдало так или иначе. — Привет, зайчик. Слава возвращает мобильник в руки дяди. Пробегается взглядом по опустевшей кухне и лениво трётся щекой о подставленное плечо. — Я всё проспал, да? — Мы разошлись почти сразу, как только ты уснул, — на сказанное дядей Стив коротко кивает. — О, а вот и за мной приехали. Проводы Давида задержались на некоторое время. Стив уже у дверей решил, что ему слишком мало объятий, и вцепился пальцами в куртку на спине мужчины, наслаждаясь прикосновениями к голове. Давид не спешил уходить, сообщив, что тот, кто заставил ждать его, подождёт тоже, а Макс только пожал плечами. Когда на лестнице слышатся голоса соседей, чудик отлипает от мужчины, и, заглядывая в глаза, берëт с того обещание, что он проводит их на рейс. Мужчина лезет в мобильник, открывая заметки, и обещает, что после ночного дежурства обязательно приедет в аэропорт. Тогда же он вспоминает об ещё одном подарке, вручая в руки племянника банковскую карту с наклеенным стикером с четырьмя цифрами. Квартира, выделенная семье вместо снесённого хруща, сдаётся вот уже несколько лет. С квартиросъёмщиками Давид почти не общается, приезжая раз в три месяца для проверки, а оплату за аренду они переводят на карту, что сейчас сжимает в руках зайчик. Максим с довольным смешком наблюдает за тем, как вспыхивают глаза чудика, а губы приходят в движение, заваливая очередными предложениями, на что можно потратить деньги. Обязательно дайвинг, обязательно массаж, обязательно что-нибудь ещё, обязательно оплаченное Стивом. Наученный опытом Макс кивает, соглашаясь, про себя мысленно придумывая, каким волшебным образом банковская карта потеряется дома. Отправив Стива в душ, Максим возвращается на кухню. Разбросанные по полу конфетти раздражают меньше, чем оставленная в раковине посуда, поэтому за неё принимается в первую очередь. В любом случае включать пылесос в пятом часу утра идея отстой, даже несмотря на хорошую звукоизоляцию квартиры. И возвращается мыслями к разговору с Давидом, намыливая и ополаскивая бокал. Максим анализирует сказанное о конфликте с отцом, об отношениях с сестрой. Зависает вспоминая о возрасте Альбины, и с сомнением хмыкает. Для тридцати пяти Давид выглядит несколько… Замученным. Конечно за его плечами отнюдь не молодящие собой события. Конфликты дома. Поиск потерянного племянника. Столько времени жить в борьбе, поиске и сомнениях — найдёт ли? Встретятся ли вновь? Теряя кого-то очень важного, забиваешь на себя, свои желания и хотелки, движимый только одной идеей — отыскать пропажу. Максим на собственном примере убедился. С одной лишь разницей — где искать свою он знал. Над семейством Хосо слишком долгое время нависала грозовая туча, которая каждого утянула в тревоги. Надеется только, что сам Стив не будет грузить себя этим, а дядя теперь обязательно будет счастлив. — Как думаешь? На тихий голос со спины Макс вопросительно мычит, и кидает взгляд через плечо, наблюдая как Стив заходит в кухню и, опираясь ладонями о столешницу подтягивается, усаживаясь на нее задницей. Из вещей на зайчике только Максова футболка да нижнее бельё. — Почему у него никого нет? — С чего ты взял, что у него никого нет? — вопрос звучит логично. Не просто же так тот терпеливо ждал своего «друга», который всё никак не мог забрать из гостей. — Его же кто-то забрал. И этого «кого-то» он как-то уж слишком волнительно ждал. — Да? — зайчик задумчиво прикусывает щёку, несколько раз опуская пятки с тихим стуком на нижние полки кухонного гарнитура. — Интересно, какой он? — Думаю, — Максим выключает воду. Промакивает руки о полотенце и занимает позицию у разведенных ног зайчика. Пальцами сжимает коленки, перемещаясь к бедрам. — Очень хороший. Слава довольно улыбается. Глядя в глаза, высовывает кончик языка, проходясь по губам, ловя судорожный выдох. Осторожно отводит голову в бок, когда пухлые губы уже почти целуют, смазывая прикосновение. — Я слышал ваш разговор. Про маму, имя… — Стив рвано выдыхает, пряча глаза от прямого контакта. — Давай не будем в это лезть? Ворошить прошлое и всё вот это вот… В его памяти живут воспоминания, когда всё хорошее перечеркивается плохим и тяжелым. Превращается в крах. В пыль из осколков мгновений. Каждый раз, когда Стив лезет туда, куда не следовало бы лезть, даже если очень хочется. Когда, сочтя себя в полной безопасности и растеряв крупицы инстинкта самосохранения, зашёл в коттедж. Самостоятельно перечеркнул всё хорошее, что случилось до этого. А ведь Максим предлагал сходить без Стива или вместе. Купить новые вещи взамен тех, что остались в старом доме. Но нет, ему необходимо было сделать всё правильно. Самому. Снять кольцо, оставляя на столе бывшего супруга, чтобы тот хоть немного, но раскаялся за содеянное. А после посчитал себя самым обиженным человеком на земле за то, что его альфа избил урода, порывавшегося сделать больно. За то, что нагрубил своему бывшему, оскорбившему тогда Стива. И на эмоциях прикрикнул на самого Стива. Максим защищал. От тех двоих. От самого себя, не позволив свалиться в холодную воду. А Стив… Инфантильный ребёнок, оборвавший все контакты. Потому что… Обиделся? Вместо поддержки, пока альфа сидел из-за него в СИЗО, носа не показывал, а после суда и вовсе спрятался в пансионате. Решив за двоих, что это — правильно. Или когда пришёл после встречи с дядей, залезая в чужой шкаф. Ведь просто хотел застелить постель, чтобы, когда Максим выйдет из душа, лежать и обниматься. Посчитал себя полноправным хозяином съёмной квартиры. Залез в чужие вещи, когда права никакого не имел, и закатил сцену. Ночью — истерику, изрядно перепугав Максима и в очередной раз вытрепав нервы. Каждый раз, когда Стив чувствует себя хорошо, сразу случается что-то плохое. И сейчас, когда в груди живёт счастье, он не хочет смотреть назад. Открывать старые двери, разглядывая скелетов за ними. Они закрыты. И пусть так и будет дальше. Бояться проще, чем понимать. Но именно сейчас понимать поступки мамы Слава не хочет. Он запечатает в своей голове образ самой лучшей родительницы, какой помнил её, и не будет лезть в прошлое. Сейчас Стив почему-то особенно сильно убеждён, что если в очередной раз влезет туда, куда хочется влезть — опять будет больно, плохо и одиноко. — Не хочу жить во вчера. Там темно, страшно и одиноко. Я хочу жить в сегодня, где светло, тепло и больше не больно. Давай не будем открывать эти двери? Пусть всё останется так, как есть. Пожалуйста. — Уверен? Нет. Слава прикусывает нижнюю губу, задумчиво смотря в глаза напротив. Укладывает ладони на шею Максима, осторожно смыкая на ней пальцы, и сжимает коленками бёдра, прижимая к себе ближе. Он не уверен, что не хочет знать правду. Но уверен, что жить хочет текущим моментом. Всё прошлое оставить в прошлом. Всё настоящее в настоящем. — Мне очень страшно от того, что мы можем узнать. Не хочу ворошить прошлое. Опять приносить проблемы для нас с тобой, и для тебя. — Ты не приносишь мне проблем, крох. — Обманщик, — Стив хмурит брови. — Сколько всего произошло из-за меня? — Забыли. Всё в прошлом. Сейчас ведь у нас всё иначе? Мы разговариваем. О переживаниях, о тревогах, о том, что нас заботит и беспокоит. Ведь договорились, помнишь? Слава кивает, притягивая Максима к себе за шею. Упирается своим лбом в его, успокаивая внутренние переживания закручивающиеся в очередной тугой узел, оседающий в желудке. — Меня кое-что тревожит, — зайчик смотрит в глаза напротив. — Только ты не ругайся сильно, ладно? Они ведь договорились. Именно поэтому его беспокоит один самый важный факт: в то время, как он делится переживаниями, Максим — всё также сдерживается рядом с ним. Во всех аспектах. — За что мне на тебя ругаться, чудик? — Я знаю, почему ты боишься причинить мне боль, когда мы с тобой близки. И почему сдерживаешься постоянно, эмоции свои под контролем держишь. Боишься меня потерять, да же? — нервное сглатывание разлетается по кухне так громко, будто кто-то микрофон подставил прямиком к горлу. — Ты для меня поддержка и опора. С тобой безопасно и спокойно. И я для тебя должен был стать таким же. Мне очень грустно от того, что вместо того, чтобы понять тебя и принять, я сам породил в тебе этот страх. Но я не сбегу. Смотри. Стив тянет к лицу Максима ладонь правой руки, демонстрируя кольцо на безымянном пальце, будто не он его надевал. — Это первая причина. Вторая, — Слава укладывает ладонь альфы себе на грудь, придерживая за запястье. Туда, где бьётся сердце. — Ты живёшь здесь. С ногами забрался уже очень давно, и смотришь как из дозорной башни. Защищая и согревая собой. Ты называешь меня солнцем. Иногда. Редко, но называешь. Я твое солнце, а ты — моё небо. Разве солнце может променять своё небо на что-то другое? Максим отрицательно качает головой, всё ещё не особо понимая, к чему клонит зайчик. Очевидно подводит к чему-то, только вот к чему разгадать не удаётся. Вся дедукция улетает напрочь от настолько открытого Стива, говорящего такие важные и нужные для души слова. В самое сердце попадающие. — Я до тебя чувствовал себя жалкой оболочкой. Никому не нужным. Игрушкой, которой можно поиграть, а как надоест, закинуть в ящик и забыть на несколько дней. Понимаешь? С тобой я живой, настоящий. Рядом с тобой я не просто омега, не просто тело, я — человек. Личность. И поэтому я очень хочу, чтобы ты чувствовал себя также рядом со мной. Пожалуйста, не бойся. Не бойся, что я убегу, потому что этого больше никогда не случится. Максим, я очень хочу, чтобы ты перестал давить в себе свои эмоции и желания ради моего комфорта. Это ведь так не работает… Чтобы я мог показать тебе свои эмоции, а ты нет. Так ведь нечестно. Понимаешь? Макс в очередной раз кивает. Не честно — с этим согласен и он сам, только вот быть полностью откровенным, значит быть самим собой. Тем, кто может вспылить, нагрубить или нарычать. Стив снимает с себя футболку, неловко прикрывая тканью пах. Действие кажется смешным и забавным. Чего он там не видел-то? Только Слава не наготы своей смущается. Он нервно отводит взгляд в сторону, но через секунду опять смотрит в глаза, и откладывает ненужную тряпку на столешницу. Тонкие пальцы подцепляют резинку белья. Тянут вниз, оголяя левую тазовую кость, а у Максима в ушах от увиденного стоит звон разбивающегося стекла. — Это просто синяк. Ты бы всё равно увидел и начал бы злиться. Но это, — зайчик тянет Максимову руку, укладывает ладонь на оголённый участок кожи так, чтобы скрыть багрово-синее пятно. — Не страшно, да же? «Это не страшно» — гулко отбивает в висках. Не страшно. Это катастрофа. Максим переводит встревоженный взгляд на Стива, и топит в себе желание прямо сейчас пустить пулю в собственный лоб. Весь вечер как придурок ходил улыбаясь, успокаивая себя тем, что сдержался, что меняется рядом с ним. Ничерта же не сделал, только вот это «не сделал» сейчас лицезреет своими же глазами. Злится на Стива, потому что не сказал, когда было больно, хотя он ведь просил. Только и слова ему сказать не может, ведь не его вина в том, что Максим настолько конченный уёбок, который не может держать себя в руках. — Стив, — голос Максима звучит хрипло от вмиг пересохшей глотки. — Я… Что — «я»? Ему ебать как тяжело видеть на нежной коже следы от своей несдержанности. И невозможно жаль, ведь в планах стояло подарить теплоту и ласку, а вместо этого что — так или иначе боль? — Чёрт возьми, именно поэтому мне нужна эта работа, блять. Чтобы держать себя в руках. Отыгрываться на других и не причинять боль тебе. Потому что с тобой так нельзя. Ты же… Ты же маленькая неженка, которую хочется вылизывать, облизывать и купать в любви, крох. Стив передёргивает плечами от острого отчаяния, звучащего в голосе. Такого же, которое сейчас плещется в глазах, в которых до разговора искрило нежностью и любовью. От этого «Стив» вместо привычного «зайчика» или «крох». Он тянет ладони к щекам Максима. Проводит большими пальцами по коже, и серьёзно смотрит в глаза. — Твоё желание причинять боль — это привычка. Привычка, которая появилась когда ты перестал показывать, кто ты на самом деле. Добрый, ласковый, заботливый и нежный. Таким ты был раньше. Я же прав, да же? Максим молчит. Безмолвно соглашается с услышанным и топит в себе вспышку ненависти к самому себе. Смотрит в глаза, вслушиваясь в голос, отвлекающий от желания переломать себе пальцы. Молотком их раздробить или электропилой по кистям пройтись. Да, блять, в блендер запихать и врубить на максимум, чтоб не собрать вообще было. — Я хочу, чтобы ты… был откровенен со мной в своих эмоциях, — Слава тихо выдыхает. — И понимаю, что наверное стоит начать с того, чтобы ты показал мне, как ты любишь. Хоть раз. Нам просто нужно понять, что допустимо, чтобы… — Зайчик. — Ты, как и я, расслаблялся… — Стив перебивает также, как только что перебили его, продолжая гнуть свою линию. — А не держал себя под контролем. Именно поэтому я прошу тебя показать мне… Чтобы мы решили, что допустимо, а что нет. Так ведь будет проще и тебе, и мне. Ты сможешь делать то что хочешь, и не бояться, что мне это во вред. А я не буду думать, что ты слишком сосредоточен только на моём удовольствии. — Ты не понимаешь, о чём просишь, Стюш. — Так покажи мне? Что с того, что на бедре остался синяк? Даже не помню, когда он там появился. Не почувствовал, понимаешь? Слава вкладывает в голос всю свою уверенность, чтобы Максиму было хорошо, нужно показать, что он не боится. Глаза напротив смотрят с прищуром, сканируя каждый дрогнувший на лице мускул. Умение прятать столько времени свои настоящие эмоции играет на руку. — Врёшь ведь, зайчик. Вру. — Не вру. Хочу, чтобы ты был собой. Не думал о том, что какое-то из твоих движений может сделать больно, потому что больно не было ни разу. Только приятно. И даже, если на мне останется это, — ладонь сжимается на руке спрятанной под рукавом толстовки именно в том месте, где спрятан укус. — Ничего страшного. Это ведь ты. Хотя бы раз отпусти себя. — Ты издеваешься? — Макс закипает за секунду, сдирает с себя толстовку, следом белоснежный бинт, что весь вечер заботливо скрывал следы того, каким он может быть. — Таким щеголять хочется?! Слава переводит взгляд на прокушенное предплечье, внутренне сжимаясь от повышенного тона. Выглядит неважно. И наверное ужасно больно, но кивает головой, соглашаясь. — Если для тебя это допустимо. Но я уверен, что на мне останутся только засосы, и, может быть, синяки. Максим протяжно выдыхает. Хотя хотел бы побиться головой об стену. Бесится от того, насколько Стив недальновиден. Ещё больше от того, что нет его вины в этом. Серьёзно смотрит в глаза напротив, утопая в нежности к ребёнку, который не знает что просит, но всё равно просит. Такой глупый и жертвенный. Сверкает своими глазищами, в которых паника застыла, но спину ровно держит. Будто в самом деле не напуган от всплеска эмоций, обрушившихся на него ни за что. — Я тебя не боюсь, — чудик говорит серьёзно, а у самого голос дрожит. Еще немного и разрыдается от навалившегося напряжения. — Мне ведь понравилось, когда ты был несдержанным. И всё хорошо же, Сим. Полюбившаяся форма имени звучит оплеухами невидимых пощечин. Максим смотрит в наполненные испугом глаза зайчика, который «не боится» и глухо стонет, сгребая того в охапку. Бешеный стук сердца пульсирующий в висках ударяет с новой силой, когда на спине смыкаются пальцы. Он рвано выдыхает через нос, повторяя технику дыхания приемлемую для Славы в моменты его пика, притягивает к себе плотнее за талию и утыкается носом в шею. Ведёт самым кончиком по пульсирующей венке, оставляя на ней влажный поцелуй. — Ты не сделаешь мне больно. Если это знаю я, то почему не знаешь ты? Первый глоток надежды, подаренный разноглазым чудом, свербит в голове. Лампочкой зеленого света мигает, за которую стоило бы ухватиться. Первый в жизни Максима человек, что за грубостью и холодом, разгадал нежную душу, которая столько лет топилась в собственном разуме. Первый человек, которому Максим не хочет приносить осознанную боль, потому что… В ней нет необходимости. А та, что проскальзывает — не контролируется даже. Привычка. Стиву хочется довериться. Показать свою сумасшедшую борьбу между внутренним «я» и бесами. Измученность и истерзанность самим же собой. Дают ведь возможность — открывай душу, познакомь, сними оковы и пелену. Усмири самого же себя. Сейчас ведь можно. С ним — можно. Но стоит как вкопанный, не в силах и слова сказать. Поймёт ли? Не сбежит, как уже сказал, но будет ли чувствовать себя комфортно, если полностью снять с себя путы, что до сих пор держат? Безопасно? Спокойно? Будет?.. — Испугался, когда я прикрикнул, крох? В очередной раз с губ Макса слетает не то, что терзает душу. Лавина стыда за свои же действия оседает тяжестью, болью отдаваясь в висках. В очередной раз стыдно за то, как он ведёт себя рядом со своим мальчиком, проводя аналогию с ситуацией на той долбанной набережной. Когда не сдержался и нарычал. Успокаивает одно — они не на холодной набережной. — Не твоего окрика, — тихо, почти шёпотом отвечает Слава. — Боюсь, что ты никогда не сможешь быть рядом со мной самим собой. Стив смотрит из-под опущенных ресниц. Шумно втягивает носом воздух, склоняя голову на бок, и сцепляет ноги в лодыжках. Как Максим может не открыться этому прекрасному недоразумению, которое, даже несмотря на внутренний страх, хочет быть ближе? И кто он такой, в очередной, блять, раз, чтобы подорвать доверие, которое опять только-только по крупицам, по-хрусталикам собирается в один-единый пазл? Разве имеет право сейчас дать заднюю и увести разговор в другое русло? Нет. Потому что это Стив. В словах которого столько мольбы, просьб и правды, что спустить всё на тормозах, значит — шанс быть настолько голыми друг перед другом, может быть упущен безвозвратно. Только Максим — заложник собственных эмоций и желаний. Он настолько забыл, каково это, быть самим собой, что тупо не знает — а кто он вообще? Где приобретённые эмоции и желания, а где настоящие? Максим клянется, что слышит, как бежит горячая кровь по венам от сумасшедших мыслей. Неслышно выдыхает. Неслышно для него самого. Зайчик обеспокоенно заглядывает в глаза, и этот взгляд становится новой точкой. Сейчас или никогда. Макс ведь столько раз обещал сам себе измениться. Вырасти из конченного уёбка в обычного заботливого парня. И два обручальных кольца, украшающие их со Стивом безымянные пальцы, говорят о том, что такой шанс ему дали. — Покажу тебе кое-что. Максим быстро покидает кухню, направляясь в комнату. Под кроватью лежит то, с чем он хотел познакомить Стива уже очень давно. Вымытое, продезинфицированное, готовое. Но чем ближе этот час знакомства, тем сильнее сомнения. Ему всё равно, кто как и с кем спит. Но одобрение зайчика хочется услышать, увидеть и даже почувствовать. Он наверняка встречался с чем-то подобным в школе, учили ведь. И от этого сердце не на месте. Напугает? Озаботит? Заставить вскинуться и зашипеть? Или принять его заскоки как поражение? Макс теряет несколько секунд у закрытых дверей спальни, успокаивая себя, что Стиву нравится, когда руки придерживают во время близости. И на ошейник с того фото он не зарычал, наоборот, говорил с каким-то энтузиазмом. Или так только показалось? Макс обещал себе быть с ним без всей этой агрессивной хуйни, которая душу терзает, разрывая её на ещё большие лоскуты. Свою. И его. Да — значит да. Нет — значит нет. Будут выстраивать отношения иначе. Искать компромиссы. Возвращается на кухню, тяжелым взглядом окидывая Стива сидящего в той же позе, что и минуту назад. Пальцы сжимают столешницу до побелевших костяшек. Нервничает. Переживает. И Макс начинает переживать тоже. Зайчик переводит взгляд с Максима на голубую коробку, опущенную около его бедра, и возвращает взгляд на альфу. Спешно облизывает губы и нервно сглатывает. — Я пугаю тебя, — глухо говорит Макс. Факт. Пугает и себя тоже: этими ненормальными мыслями, которые сменяются с «надо» на «не надо» с такой скоростью, что не ухватиться толком ни за одну. Стив отрицательно качает головой, молча убеждая в обратном. — Прости меня, зайчик. Тело будто свинцом налито, но Максим тянет ватную руку к голой коленке, несмотря на острое ощущение, что после повышенного тона и нависшего напряжения, Слава просто оттолкнёт. Бесится на себя за то, что сорвался на неповинного зайчика, когда повысил тон. На то, что ведёт себя как маньяк. На запястье смыкаются прохладные пальцы. Ведут ладонь выше, перемещая на бедро. Бешено колотящееся сердце замедляет свой ход вместе с тихим выдохом. — Всё хорошо, — Стив смущённо улыбается, отдирает ладонь от своего бедра и тянет к лицу, оставляя на раскрытой ладони мягкий поцелуй. Скашивает взгляд на коробку. — Там что-то из того, что ты любишь, да же? Это то, что тебя успокаивает? Не успокаивает, но усмиряет пыл. Максим давно заметил, что если использовать что-то из наполнения, то секс происходит не настолько агрессивно. Именно поэтому перед Стивом хотелось открыть эту завесу. Согласный кивок. Зайчик тянется к голубой крышке. Замирает на секунду, но откладывает её в сторону, заглядывая вовнутрь. — Тут не набор мясника, но если… — Вот это, — из коробки показываются мягкие фиксаторы сцепленные между собой короткой цепочкой. Стив гуляет пальцами по коже с ремешками, задумчиво жуëт губы и откладывает по правую сторону от своего бедра. — Да. Следом показывается силиконовая анальная пробка. Макс роется в коробке, доставая оттуда небольшой пульт выбора вибрации. Жмёт на кнопку, приводя зажатую в руках игрушку в действие, наблюдая за реакцией. Стив хмурится, задумчиво смотрит на то, как силикон дергается в сжатом кулаке и, забирая пульт из рук Максима, выключает. Игрушка ложится туда же, где лежат фиксаторы. — Это значит…? — вопрос-уточнение. Кивок головы. Выдох. «Да». Флоггер с гладкими хвостами остается по левую сторону, туда же кладётся пэддл и, по какой-то причине, анальные бусы. Левое — по логике означает «нет». Пробку с вибрацией значит зайчик захотел, а бусы всего-то на пять шариков, нет? Максим растягивает губы в полуулыбке, наблюдая за тем, как сортируют девайсы, и не мешает. — А это, — в руках показывается кляп. — Всегда было интересно, как с ним дышать, если вдруг насморк, или нос неожиданно заложило? — Видишь отверстия в шарике? — Стив коротко кивает. — Через них дышать ртом никаких проблем. — Понятно… Любимый кляп улетает в сторону неугодного флоггера и пэддла, под тихий разочарованный выдох. Ошейник с зажимами для сосков неожиданно — справа. Туда же эрекционные кольца и нейлоновая веревка, скатанная в катушку. Спросить бы, чем руководствуется при выборе игрушек, но Максим молча стоит рядом. Последнее из немногочисленных атрибутов три тонкие свечи из пчелиного мёда. На немой вопрос, Макс забирает одну из свечей, достает из коробки зажигалку, и поджигает фитиль. — Низкотемпературные свечи. Они не обжигают так, как обычные восковые. Вытяни руку. Стив словно под гипнозом выполняет просьбу, напряжённо наблюдая за тем, как склоняется свеча в сторону его ладони. Когда парафин соприкасается с кожей он дергается, отнимая руку прижимая её к груди. — Больно? — Н-нет, просто… — Стив облизывает губы, прикусывая нижнюю и возвращает руку. — Просто немного неожиданно. Неожиданно то, как ты отсортировал наполнение коробки, зайчик. На коже Стива остаются новые капли жидкого парафина. Они тянутся от ладони к запястью. Поднимаются по предплечью в сторону плеча. Не больно. Тепло и приятно. Странное ощущение, когда ты вроде ждёшь ожога, а его не следует. Максим задувает свечу. Помогает избавиться от застывшего воска, и с интересом смотрит в глаза. — Можно ещё попросить кое-что? — Стив сжимает между пальцев ремешок кляпа. — Можешь не бить меня по лицу? Даже легонько, ладно? — И не собирался, крох — Максим вновь возвращается на позицию между разведённых ног, укладывая руки на поясницу. — Больно тебе делать не хочу. Помнишь? Это не изменилось. Синяк на твоём бедре и укус на моей руке — это привычка, как ты и сказал. Я привык заниматься жёстким сексом. Но с тобой мне заходит нежно и ласково. И, если честно, я и подумать не мог, что ты позволишь хотя бы фиксаторы на тебя надеть, а ты вон сколько отложил как «да». Зайчик смущённо прикрывает глаза, предварительно мазнув по содержимому лежащего у правого бёдра. Щеки красные-красные, хоть прикуривай от него. — Только спросить хочу. Почему это — нет, — Макс рукой накрывает пальцы, сжимающие кляп, после кивает на ошейник. — А это, да? — А как я в нём скажу, что мне неприятно или дискомфортно? Рот же будет закрыт. Радует, что Стив не совсем кинулся с головой в омут в попытке угодить. О своей безопасности всё-таки думает. — Телом, — с одним разобрались. — Есть язык жестов. О них обычно договариваются заранее. Например один сжатый кулак «нужно снизить скорость/угол/силу», если оба — «мне больно, нужно остановиться», в том случае, если руки зафиксированы. Если нет, то просто отпихиваешь. — И это так работает? — У любящих партнёров, у тех, кто заботится друг о друге во время секса, да. Секс — это удовольствие для обоих, а не боль и унижение. Даже этим, — Максим указывает на пэддл и флоггер. — Можно сделать приятно. — Если ты захочешь меня ударить, то лучше руками. Не надо бить посторонними предметами, пожалуйста. Били зайчика, видимо, часто. От одного только тона шлепки и порка моментально переходят под графу «табу». Обойдутся без этого как-нибудь. — А это? — Макс указывает на анальные бусы, на что Стив пожимает плечами. — Не хочу. — Хорошо. Не буду заставлять пробовать то, что ты не хочешь. И из этого, — кивок головы в сторону «да»-набора. — Если что-то не понравится, мы уберём. А мои эмоции, Стив, это тёмный лес даже для меня. — Мы справимся. Может быть поначалу будет сложно… Наверняка будет сложно, но мы справимся. Максим верит. Отчаянно, слепо, как маленький глупый ребёнок, которому из проезжающего автомобиля пообещали показать маленьких щенят и протянули конфету. Осталось только залезть в салон и отправиться в путешествие. Стив не машина, но Максим открывает дверь, и садится в тёплый салон. Волнение тысячами иглами затихает в желудке. — Сим? — Макс переводит взгляд на чудика. Тот ныряет рукой в коробку выуживая серый квадратик, пальцы второй, до сих пор сжимающие ремешок от кляпа, ложатся на фиксаторы. — Я замёрз. Согреешь? Внизу живота щекочет знакомое пламя возбуждения. Покалывающими волнами расходится по всему телу, застывая в районе ребёр, о которые гулко отстукивает сердце. Максим укладывает руки на ягодицы зайчика, снимая того со стола и прижимает к груди, уверенной походкой направляясь в спальню. Стив утыкается носом, силясь усмирить быстро бьющееся сердце, вдыхая полной грудью любимый аромат. Ему до ужаса страшно, что может произойти в момент, когда выбранные игрушки будут на нём и в нём, но желание показать, что Максиму не о чём беспокоиться перекрывает любые сомнения. Всё, что важно сейчас, это расслабиться, и позволить его альфе хоть немного, но побыть собой. В комнате Стива сгружают на постель, впиваясь в губы поцелуем. Нежным, чувственным. Без напора. Вышибающим из головы все мысли-сомнения. Резко и неожиданно, оставляя в голове пустоту и желание всецело принадлежать, подставляться под руки, губы и быть на сто процентов уверенным, что больно не сделают. Не могут делать больно руки, которые сейчас с нежностью скользят по выпирающим рёбрам, следуя на впалый живот и сжимают в руках начавшее твердеть возбуждение, через ткань белья. Максим пытается вспомнить, в какую сторону легла скрученная веревка для обвязывания. В правую ведь? Это значит — да. Фиксаторы, лежащие на мягком одеяле, сообщают о том, что против обездвиживания зайчик не имеет ничего. Максим растягивает губы в улыбке, избавляя себя от брюк, вжимает Стива в постель. Влажной дорожкой поцелуев спускается от шеи к ключицам, вылизывая выпирающие косточки. Под рваное дыхание и сжатые пальцы на затылке, прыгает на бусину соска, мягко прикусывая и оттягивая на себя плоть. Протяжное «Сим» — и он вроде как не против полностью отказаться от кляпа, что заглушал бы настолько будоражащие сознание три буквы. Слава размеренно выдыхает, когда горячие губы опускаются на острый сосок, покусывают, и спускаются ниже. Опаляющее дыхание на коже живота, мягкий поцелуй в пупок, туда же мокрое движение языка. Руки помогают избавиться от белья, по-хозяйски раздвигают ноги. Пальцы осторожно сжимают внутренние части бёдер. Скользят по нежной коже паховых складок, большой замирает на выпуклой точке шрама, в очередной раз порождая в груди сладкое ощущение разливающейся истомы. Губы смыкаются на не до конца окрепшем члене, бёдра приходят в движение сами собой. Стив зажмуривает глаза от распаляющего чувства удовольствия, легкого онемения в конечностях, и полного принятия, от того, что они помогают друг другу. Максим Стиву своим присутствием и вниманием. Стив своей покорностью и стремлением к новому. Желанием быть таким рядом с ним. Отдавая себя полностью и без остатка. Со всеми «штучками» из коробки. Со всеми «да» на беззвучно-умоляющие вопросы «можно»? Даже синяк на бедре не выглядит настолько устрашающе, как все предыдущие, оставленные до него. Потому что оставлен им. Запах любимых персиков, смешанный с возбуждением кружит голову. Вынуждает томно дрожать каждый раз, когда губы затихают на пульсирующей головке и опускаются до основания. Руки лежащие на бёдрах заставляют покрыться многочисленными мурашками. Стив тянет к себе Максима, смыкая пальцы на шее, большими пальцами упираясь в основание под скулами. Робко заглядывает в глаза, наполненные возбуждением, и ведёт пяткой по ткани не снятого с бёдер белья. Хочется настоящего. Полноценного. — В этот раз без одежды? — с улыбкой шепчет в губы самый лучший мужчина в его жизни, и под короткий кивок быстро избавляет себя от белья. Не разрывая зрительного контакта. Не слезая со стелющегося под ним Стива. — Доверяешь мне, крох? Самое главное правило — доверие. Без него никаких фиксаторов, кляпов и плёток. Никогда. Максим лелеет в себе идею для самого лучшего и запоминающегося обездвиживания с момента первой повешенной гирлянды в квартире. Той, которая сейчас по какому-то удачному стечению обстоятельств лежит на постели, а не занимает своё место на стене их спальни. — Больше всего на свете, — задыхаясь шепчет зайчик, опуская взгляд вниз. Внизу живота бабочки плодятся в геометрической прогрессии от того, каким взглядом Стив рассматривает нависающее над ним обнажённое тело. Любуется. Наслаждается ведь. С каким упованием и жаждой при этом облизывает пересохшие губы. Зайчик шумно сглатывает и прикрывая глаза, укладывает ладонь на колом стоящий член, по телу Макса разливая очередное огненное испытание для организма. Максим втягивает носом воздух, толкаясь в плотно сжатые прохладные пальцы. На контрасте с горячей плотью ощущение усиливается в несколько раз. Слишком приятно. Но сейчас хочется получить не только физическую разрядку, но и эмоциональную. Эстетическую. Он несколько раз касается губами подбородка зайчика, перехватывает за запястье обе руки, закидывая их за голову и качнув бёдрами еще раз, зажимая между животами оба возбуждения, разгоняя по телам вспышки удовольствия, отстраняется. — Мне нужно твоё полное доверие, зайчик. И подчинение. Стив согласно кивает. Он ведь и так уже полностью доверяет Максиму. Безоговорочно. Молча наблюдает за тем, как альфа тянется к ниточке с горящими огнями. Прикладывает к своей груди фонарики и растягивает губы в улыбке, накидывая несколько колец вокруг шеи Стива, опуская длинный конец по спине. — Используем её вместо этого? Кивок в сторону фиксаторов, Слава молча соглашается. Огни от гирлянды не обжигают кожу. Всё, как заявлено при покупке, лампочки не нагреваются, а при слишком длительном использовании едва ощутимо отдают теплом. — А это? Не зря ты его притащил, да? Хочешь попробовать? — Максим наблюдает за тем, как глаза зайчика мечутся от кляпа к его глазам и обратно, и улыбается, получая согласный кивок. — Руки будут связаны, во рту кляп, поэтому давай договоримся, как ты оповестишь меня в случае, если вдруг что-то пойдёт не так. — Как ты сказал на кухне, — Слава облизывает губы, наблюдая за расстегивающими кожаный ремешок пальцами. — Один сжатый кулак — сменить глубину, силу и всё вот это вот. Два — остановиться. Да же? — Не забывай об этом, крох, — когда пластмассовый шарик касается губ Стив начинает заметно нервничать, что не остаётся без внимания бдительных глаз. — Тебе не обязательно делать это, если ты не хочешь. Обоюдное желание и согласие. Никак иначе. Как минимум сам уже готов отказаться. Как максимум сомнение, сидящее в голове во время использования какого либо девайса, значительно снизит градус возбуждения, что приведет только к нервозности после. Не тот эффект, который необходим. — Только ты внимательно следи за моими руками, хорошо? Не теряя ни секунды, Слава обхватывает шарик губами, подталкивая себя к неизбежному ещё больше. Челюсть тут же отдаётся легкой напряженностью в скулах, но это чувство быстро проходит, стоит только закрепиться ремням на затылке, а зубам плотнее сжать пластмассу. — Нормально? Максим пристально наблюдает за зайчиком, топит в себе желание прямо сейчас поставить на коленки и оттрахать до остановки пульса, но мягко улыбается. Сдерживается. С кляпом во рту и перекинутой через шею гирляндой Стив выглядит просто ахуеть как возбуждающе. — Ложись на живот. Стив выполняет просьбу, бедрами укладываясь на подложенную заранее подушку. Неясность в действиях пугает, вытягивая нервы как струны, и вместе с тем до спёртого дыхания интересно, что будет дальше. Максим заводит тонкие руки за спину, прижимая их друг к другу, обвязывает запястья гирляндой несколько раз, оставляя легкий узел. Так, чтобы освободить руки в случае чего не составило труда. Опирается ладонью о постель рядом с лицом, и прижимается пахом к ягодицам, надеясь, что это в случае чего не произойдёт. — В порядке? Слава прикрывает глаза. Забота в голосе и действиях вселяет в душу такую надежду, что даже если бы Максим, захваченный эмоциями и желаниями, пару раз его шлёпнул, он бы не сопротивлялся. Сверху слышится короткий выдох на полученный очередной кивок, и Стив полностью расслабляется. Влажный поцелуй на шее, в том самом местечке, где обычно ставится метка как разряд электрического тока по всему телу. Широкая ладонь спускается по спине, собирая пальцами многочисленные мурашки от ласковых прикосновений. Затихает у поясницы и поднимается обратно. Безболезненный захват пальцев кожи у загривка. Невесомые прикосновения по выпирающим позвонкам. Следом лёгкое давление на крестец, и тихий шёпот. — Знаешь, что я хочу сделать, солнышко? К лицу Стива моментально приливает кровь, наполняя вены и капилляры раскалённой лавой, окрашивая в багрянец щеки и уши. Его вводит в неописуемый восторг то, что делает Максим своим языком, но до сих пор смущает до острого желания превратиться в маленькую точку в этот момент от неловкости. Слава опирается коленями в матрац вопреки всему прогибаясь в пояснице. Потому что нравится. Каждый раз. До уха доносится восторженный выдох. Не только ему нравится. — Никогда не перестану тобой восхищаться. В комнате становится жарко. От позы. От услышанных слов. От того, как тёплые ладони Макса сжимают Славины ягодицы, разводя их в стороны. Безболезненный поцелуй-укус в правое полушарие срывает с губ тихий скулёж. Стив ждёт более активных действий, которые почему-то именно сейчас не следуют. А потому бурно вздрагивает, когда влажный язык наконец-то касается. Собирает проступающую смазку, кружит по сжатому колечку мышц. Целует, и уверенно толкается в глубину. Эти движения… Странные, неправильные, лишающие способности думать. До глубинных оползней, сносящих всё на своем пути, затихающих где-то в низине. Там, где поджимается мошонка, трущаяся о подбородок. Перед глазами взрываются тысячи звёзд. Тысячи смазанных кругов, растягивающихся, пульсирующих, сжимающихся. Рождая в животе яркие спазмы тянущей неги, пробегающей от низа до желудка и ухает обратно. Так резко, что в горле застревает жалобный всхлип. Обжигающее дыхание под копчиком убийственными волнами по сознанию. До ощущения полной обнаженности, когда мимо кожи. До самых костей. До самой души, вылизывая изнутри. Или уже не вылизывая?.. Стив настолько потерялся в ощущениях, что совершенно не заметил, как попеременно с языком в него врываются подрагивающие пальцы. Сразу два. На всю длину, с пошлыми мокрыми хлюпаньями. Ему хочется куда большего, нежели язык или пальцы. Пальцы исчезают, заменяясь на горячее дыхание. Легкое щекотание у входа, укус в ягодицу и по новой. Обвязанные гирляндой руки сжимаются в кулаки сами собой, когда от очередной фрикции языка головка члена проезжается по подушке, увеличивая остроту удовольствия. — Остановиться? Если бы не кляп во рту, Стив бы недовольно заныл, на манер маленького ребёнка, у которого отняли самую сладкую сладость во всём мире. Пик накатившего оргазма смазался. Макс неотрывно наблюдает за нахмуренными бровями, замирает на мокром подбородке и кажется теряет рассудок. Ему идут даже бесконтрольно стекающие по подбородку слюни. Гулко сглатывает, пожирая взглядом стоящего на коленях с максимально прогнутой спиной и обвязанного в гирлянду зайчика. Блестит. Сверкает. Самая настоящая звёздочка. Стив отрицательно качает головой. Гнёт поясницу глубже. Ещё немного и сломается пополам. Просит продолжения. — Я тоже очень хочу. В подтверждение слов Максим коленями раздвигает бедра зайчика шире, вминаясь пахом в мягкие ягодицы. Член укладывает в ложбинку между полушариями, и несколько раз прокатывается по бархатистой коже, зажимая ствол большим пальцем. Макс мечтал о классической позе — чтобы чудик верхом на его бёдрах. Но заводится до состояния, которое контролировать почти невозможно. Перед глазами белая пелена с маленькими светящимися точками. И желание — прямо сейчас нырнуть в жаркую глубину и улететь. Стив через плечо наблюдает за тем, как оторванный уголок от упаковки презерватива летит в сторону, опускаясь где-то рядом с коленкой. Как быстро латекс натягивается на стоящий член, выглядывающий из-под его вздернутых бедер, и сглатывает, встречаясь с горящими глазами Максима. В колечко мышц упирается головка. Несколько раз скользит по анусу. Давит на вход, но не спешит вторгаться в тело. Оба прекрасно знают, что если качнуть бёдрами чуть сильнее, то растянутые стенки примут в себя без проблем. Однако Максим не торопится. За него это делает Стив. Он поддаётся бедрами, силясь скорее почувствовать внутри себя что-то большее, чем пальцы или язык, на что в ответ получает низкое рычание и сжатые на половинках пальцы. И от этого поведения перед глазами миллионы ярких вспышек. — Не смей, — покорность и несдержанность в действиях зайчика сводит с ума. Разбирает на части. Выносит из тела. — Солнышко. Слава раздосадованно хныкает. Трётся об упирающуюся в него головку, и раскрывает ладони. Его разуму давно не было настолько прекрасно и спокойно. И Максовы демоны, притихшие ещё с ситуации на кухне, и носа своего не показывают, позволяя наполнить легкие воздухом, а тело только нежностью и трепетом, и потеряться. Плавный толчок вперед, и мышцы натягиваются, расходятся принимая в себя крупную головку. Сжимают собой, срывая с губ стон удовольствия. Подрагивающие плечи и покрытая испариной шея — до головокружения и сорванных стопов. Максим двигает бедрами назад, оставаясь в пульсирующем отверстии самым кончиком, и с садистской медлительностью входит обратно под гортанный стон. Сжатые стеночки обволакивают. Засасывают в себя. Макс замыленным взглядом останавливается на сцепленных запястьях: ладони раскрыты. Стив подставляется ласковым котёнком, медленно раскачивает бедрами в ответных фрикциях, подрагивая всем телом от распирающего и такого нужного ощущения внутри себя. Руки на ягодицах мёртвой хваткой сжимают полушария, не позволяя двигаться быстрее. Увереннее. Насадиться глубже. А Славе ведь хочется. До сорванного дыхания, полного изнеможения и покалывающих пальцев в руках и ногах. В этот раз ведёт Максим. И в этот раз его движения осторожные и ласковые. Стива трясёт от этой нежности и заботы, от невозможного желания кончить, но прикоснуться к себе он не может из-за перевязанных рук. Импровизированные путы давно уже ослабились, и спустить руку, прикасаясь к себе, ничего не стоит, но он продолжает играть. Поддаваться. Продолжает терпеть, потому что знает — чем больше терпишь, тем ярче оргазм. И потому, что для Максима это важно. Макс наблюдает за напрягающейся мускулатурой спины при каждом новом толчке. Кажется он сравнивал Стива с ангелом? Когда острые лопатки почти соприкасаются друг с другом, выглядит это и правда, как обрезанные крылья. Движения внутри неожиданно переходят в наступление. Первый шлепок о ягодицы бëдрами — накрывает с головой, утягивая в раскачивающие волны наслаждения. Ещё один, следующий за ним довольный выдох через нос — как вырвавшийся из груди крик, который всё время давили внутри. И только сейчас он лопнул, растекаясь по безмерному телу жижей. Стив шумно дышит, сипит заткнутым кляпом ртом. Требует к себе внимания. Чтобы рука залезла между ног, сжимая возбуждение, и помогла кончить. Но Макс, придерживающий бёдра, толкается внутрь ровными фрикциями, и, кажется, даже не понимает. Ещё одно движение бедрами, более резкое и неконтролируемое, Стив хнычет громче, вжимаясь бедрами в сбитую подушку, не приносящий удовольствия истекающему смазкой члену. Пальцы подрагивают, в попытке сжаться в кулаки, чтобы остановился. Чтобы снял этот треклятый кляп и дал сказать, как сильно он хочет кончить. Но не сжимает. Не теряет этого ощущения наполненности. Стиву жарко. Холодно. Хорошо и плохо от острого желания. Он — это комок ощущений, воспалённый нерв, который вот-вот взорвётся. Его трясёт мелкой дрожью, прожигает кожу, растворяя всё тело, испепеляя. Очередной сорванный скулёж, перемешивается с громким рыком. Движения замедляются, вынуждая раздосадованно захныкать. Максим издевается. Оттягивает момент оргазма, которого до пиздеца хочется обоим. Это как асфиксия, еще чуть-чуть и кайф, но надави сильнее — пустота. Макс стискивает зубы, основательно вмазываясь этими ощущениями. Движениями Стива и заглушенными стонами, рвущимися через грудную клетку. Двигается еще медленнее, вопреки желанию резче и глубже, мысленно представляя, каким бы голосом умолял зайчик двигаться быстрее. В голове фантомными воспоминаниями зацикливается умоляющее «ещё». Просящее. Манящее. Требующее. Сказанное на съёмной квартире. Макс наваливается на спину Стива, придерживая себя, облокачиваясь локтем в мягкую обивку постели, вторую руку опуская между разведённых ног. Сжимает ровный член, пережимая у основания не позволяя закончить раньше времени. Стив льнёт ягодицам к бедрам, и Макс врезается в них с громким шлепком и ответным скулежом. Двигает тазом назад почти до конца покидая горячее нутро, и толкается новым до основания, срывая очередной стон. Максима или Стива? Да какая разница. Пальцы на члене скользят к головке, щекочут щелочку, пережимают у уздечки. Мягко, почти не сжимая. Сжимающие мышцы взрывают мозги. Оргазм накрывает неожиданно: с громким стоном, чувствуя на пальцах горячие орошающие капли спермы. Накрывает с головой до подрагивающих, поджавшихся пальцев на ногах. Мягкий укус в загривок, под тихое расслабленное мычание. Максим мягко улыбается, перекатываясь на спину. Поворачивает голову в сторону зайчика, пальцы укладывая на застежку ремня. Хочется полежать, позволяя остаткам оргазма проникнуть в каждую клеточку сознания и тела, и сделал бы так, если бы рядом был не Стив. — Сейчас сниму. Рот не закрывай сразу. Может быть больно. Хорошо? На согласный кивок, Макс расстегивает ремень. Медленно вытаскивает изо рта зайчика пластмассовый шарик, и растирает напряженные лицевые мышцы, позволяя привести челюсть в порядок. Заботливо стирает стекающие по подбородку слюни, прихватывая его зубами. Стив жмётся к тëплому телу, придвигаясь близко-близко. Закидывает ногу через живот и трётся о чужое бедро. — Я испачкал подушку, — без тени сожаления сообщает Слава. Макс тихо усмехается помогая выпутать руки из гирлянды, откидывая её на пол. Молча сообщает ей, что они еще встретятся в таком контексте. Запястья чудика растирает больше на автомате. — Ты всё равно каждую ночь вместо подушки используешь мою грудь, крох. Не парься. Подушка летит куда-то в сторону двери. Слава закидывает голову смотря в подсвеченные фонариками глаза, довольно улыбаясь. — Каждый секс с тобой, и я будто умираю. В хорошем смысле. — Я вместе с тобой. Честное и откровенное. Макс умирает каждый раз, когда просто смотрит или касается зайчика. Стив затихает на груди. Обжигает кожу горячим ровным дыханием, щекочет подрагивающими ресницами. — Под ёлкой для тебя спрятаны подарки, зайчик. Зайчик трётся щекой. Ластится, заползая на Максима почти целиком. Всё равно на подарки. Есть только миг — и только за него Слава хочет держаться. Он мечтает, чтобы это ощущение никогда не заканчивалось. Его самый главный и важный подарок в этой жизни сейчас лежит рядом, гладит ногу и перебирает волосы на затылке. Большего не нужно. Максим влюбляется ещё больше. С каждым тихим смешком, с каждым прикрытым взглядом. С каждым вдохом и выдохом. С каждой улыбкой, искрящимся взглядом и словом, наполненным счастьем. Вляпался. «Да же?». Въебался. «Давай?». Втрескался. «Всë вот это вот». Вкрашился. И все остальные эти новомодные словечки. По самое не могу. По самые яйца. По самое: — Я люблю тебя, Слав. Так сильно люблю, что просто пиздец, — шепчет тихо-тихо, чтобы не разбудить притихшего на своей груди. — Ты своим присутствием все мозги мне вышибаешь нахер, и это так важно и правильно. Не хочу больше без тебя. Стив неожиданно поднимает голову, смотрит взглядом, в котором вспыхивает удивление, удовлетворение, благодарность и… Такая же любовь. Он улыбается своей самой невинной из всех улыбок, тянется к губам, и уверенно в них выдыхает: — Хочу носить твою метку. И это лучше ответного «я тебя тоже». Лучше любого признания. Потому что метка среди истинных — это клеймо. Оно навсегда. Его не смыть. Не стереть. Не свести. И это лучше, чем я люблю тебя.

Просто скажи, что всё это временно. Парализовало — теперь всё изменится. Слышишь? Я просто не могу без тебя. Наши чувства на большой скорости, Тёмными ночами друг без друга просто беспомощны. Чувствуй! Я просто не могу без тебя.