the blood on your lies

Подошвы ботинок Чонина стучали по бетонным ступеням в подвал, громче, чем когда он носил кроссовки, что, стоило признать, все еще было довольно громко. Он не был таким, как Минхо или Хёнджин, не умел двигаться тихо. Чонин был человеком, приближение которого слышали, и он примирился с этим годы назад, поэтому не пытался приглушить свои шаги вниз. Дверь в подвал была закрыта. Он посмотрел на нее секунду — на ее тяжелую выкрашенную в серый металлическую поверхность — и потянулся к ручке. После этого ему пришлось задержаться еще на мгновение — чтобы сделать вдох, наполнить легкие холодным воздухом лестничной клетки, почувствовать прохладу металлической ручки в ладони. Ты справишься, сказал себе он, и только тогда распахнул дверь. Он знал, что Чан и Минхо уже спустились, чтобы устроить все, раньше этим утром. Когда Чонин вошел, Минхо делал что-то с одной из мишеней, а Чан стоял рядом со столом, стоявшим в конце стрельбища. Они оба посмотрели на него, когда он вошел, но ни один из них не улыбался, хотя Чан выглядел так, будто очень старался это сделать. — Доброе утро, — сказал Чан, хотя едва ли было еще утро. — Привет, хён, — ответил Чонин. Он взглянул на Чана, затем — на стол, где были разложены пара пистолетов, один — немного больше второго, наушники и несколько магазинов. Чонин практиковался на обоих из этих пистолетов. Большую часть оружия, что хранилось у них в сейфе, было довольно просто спрятать, хотя у них было и несколько автоматов и одна снайперская винтовка, которую Чонину еще не довелось подержать в руках. В первый раз, когда Джисон показал Чонину эту винтовку, он назвал ее своей деткой. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Чан, кладя руку ему на плечо. Чонин не был уверен, должно было это утешить его или нет, но ощущалось достаточно снисходительно, чтобы, пожав плечами, Чонин отстранился от этого прикосновения. — Нормально, — сказал он. На самом деле, Чан звучал более взволнованно, чем он сам чувствовал себя. Его волосы сегодня были не уложены и кудрями спадали на его лицо, и выглядел он немного усталым, словно его бессонница возвращалась к нему. В последние дни он был отдохнувшим, наверняка благодаря сексу, так что Чонин подумал мне стоит присмотреть за ним. Он знал, лучше всех остальных, сколько тяжести брал на себя Чан, когда в этом не было нужды. Он оглядел стрельбище, где Минхо теперь прикреплял разноцветные теннисные мячики к одному из манекенов. Чонин убрал руки в карманы спортивных штанов, наблюдая за работой Минхо. По-видимости, он реорганизовал стрельбище сегодня утром. Все стояло почти точно так же, как и обычно, но некоторые мишени оказались в другом месте, и на всех из них теперь были прикреплены половинки теннисных мячей: либо на деревянные подставки, либо на голову, в зависимости от того, деревянная была мишень или бумажная. Все теннисные мячики были разных цветов, явно специально раскрашенные. Чонин задался вопросом, сделал ли это Минхо. Сама мысль о том, как тот сидит в своей комнате, окруженный тюбиками с краской, была бы забавной для Чонина, если бы он был в настроении для веселья. Когда Минхо закончил и обернулся, Чонин повернул голову к Чану. Ему не хотелось сейчас видеть выражение его лица. Он не видел Минхо с самой их ссоры вчера, и был уверен, что с его стороны это было намеренно. Это раздражало, но в какой-то степени и радовало, потому что понятия не имел, что вообще он сказал бы Минхо, если бы они встретились. Это был первый раз, когда он был хоть немного расстроен поступком Минхо, и он правда не знал, что делать. И все еще, даже не глядя на Минхо он знал, когда тот подошел, когда прошел мимо стола и взял в руки наушники. Он всегда знал, где именно в помещении находился Минхо, словно это было его инстинктом. — Начнем, — сказал Минхо позади него, и Чан кивнул. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? — спросил Чонин Чана, хотя и знал, что тест устроил Минхо. — Пока что просто стреляй, — Чан указал на стол. — Выбирай оружие и просто покажи, что умеешь. Он взял наушники и протянул их Чонину, подбадривающе улыбаясь. Чонин знал, что он не пытался вести себя снисходительно, правда, так что с небольшим вздохом принял их, но это раздражало. Еще он знал, что Чан согласился на это только для того, чтобы успокоить его. Он не знал, верил ли Чан в то, что он был недостаточно хорош, или здесь было что-то еще, но в его голосе было очевидно, и вчера в офисе, и сейчас: отчасти он не верил, что Чонин справится. Это, наверное, было последствием того, что он растил Чонина с девяти лет и уже годы видел, как тот ломает что-нибудь как минимум раз в неделю, а проливает что-то — и того чаще. Чонин стал лучше, вырос во многом, но он знал, что Чану все еще было сложно видеть это. Чонин надел наушники и надвинул их на уши. Это всегда ощущалось странно — то, как все вокруг становилось тише. Чан сделал то же самое, а потом они с Минхо отошли от стола. Когда Чонин оглянулся на них через плечо, они стояли немного поодаль друг от друга, но оба держали руки сложенными на груди. Чан еще раз улыбнулся ему. Когда он бросил взгляд на Минхо, тот смотрел на него пустыми глазами; на его лице была нечитаемая маска. Во взгляде не было привычной теплоты. Чонин не знал, что он сделал, чтобы вызвать это. Ему становилось плохо всякий раз, как он вспоминал об этом. Но теперь было не время волноваться. Вместо этого он подошел к столу, выбрал больший из двух пистолетов и вставил в него магазин. Он ощущался в руках знакомым весом. Стрельба была единственным, казалось, за всю его жизнь, что удавалось ему легко. Он не был уверен как или почему, но, когда он стоял здесь в первый раз, а за его спиной был Чанбин, указывавший ему, что делать, для него стало огромным облегчением понять, что наконец-то у него появилось что-то, в чем он хорош. Может быть, он не был лучшим в спарринге, не был самым хитрым, не преуспевал в искусстве, как Хёнджин, или в компьютерах, как Сынмин, но, по крайней мере, он мог стрелять. Он оглядел стрельбище, потом снова обернулся, но ни Чан, ни Минхо не выглядели так, словно собирались объяснить ему, что делать с теннисными мячами. Они не дали ему никаких указаний и никак не дали понять, что он должен обращать внимание на них, и он не стал. Вместо этого он поднял пистолет, с легкостью принимая стойку — одна из первых вещей, которым его научил Чанбин. Чанбин учил его стрелять стоя неподвижно: основам, стойке, тому, как важно держать пистолет крепко, как справляться с отдачей. А Джисон научил его стрелять в движении, целиться, как можно точнее, даже на бегу. Как-то раз Джисон, увлеченный тренировкой и тем, как хорошо она шла, предложил: может, мне стоит бегать и держать мишень в руках, а Чонин пусть попробует стрелять по ней? и Чанбин дал ему подзатыльник. Без каких-либо инструкций, и мучительно ясно чувствуя то, как и Чан, и Минхо наблюдают за ним, Чонин решил- пошло все к черту. Ни один из них не ожидает от него ничего особенного, и он мог- показать им, в самом лучшем свете, на что он был способен. Так что он выстрелил в ближайшую к себе мишень — идеальное попадание, бумага оказалась прострелена ровно в центре. Он выстрелил в следующую, продвигаясь от мишени к мишени так быстро, как только мог, попадая в самый центр в каждой из них. Достаточно хорошо, думал он, почти яростно. Для тебя это достаточно хорошо? Он не был уверен, говорит ли он с Чаном или Минхо в своих мыслях. Он достиг финальной мишени и немного развернулся на пятках, чтобы начать стрелять по пробковым фигурам. Попадание в шею, попадание в лоб. Потом, не успел он выстрелить в третий раз, он почувствовал мягкое касание к своему плечу. Он не вздрогнул, хотя был близок к этому. Он опустил пистолет и обернулся посмотреть, и, одновременно к своему удивлению и нет, обнаружил Минхо, стоящего рядом с ним. Не удивило это потому, что Минхо был единственным человеком, который готов был дотронуться до человека, стоящего спиной к нему с оружием в руках; удивило — потому что Минхо коснулся его, хоть и коротко. Чонин открыл одно ухо и сказал: — Хён? Минхо смотрел на него несколько мгновений; на его лице была все та же маска. На нем была толстовка, и это не было необычно, но эта была такой большой, что он тонул в ней так, как Чонин обычно видел Хёнджина или Феликса. Это значило, что когда он поднял руку, протягивая ее вверх ладонью, рукав наполовину закрывал ее. Чонин не привык к этому, для него было привычнее видеть Минхо с закатанными рукавами, открывавшими мускулы и сухожилия его рук. Он задавался вопросом, почему сегодня все было иначе; здесь, внизу, было не холодно. — Отдай мне наушники, — сказал Минхо. Недоумевая, Чонин сделал, как ему было сказано, снял наушники и положил их на ладонь Минхо. Тот положил их обратно на стол и сказал: — На задании их не будет, тебе нужно научиться стрелять без них. Вот, что я хочу, чтобы ты сделал. Видишь теннисные мячики? Он указал на стрельбище за спиной Чонина. Чонину не нужно было оглядываться, он видел мячики раньше, но он все равно сделал это, просто чтобы дать себе передышку от темноты взгляда Минхо. Он ожидал, может быть, чего-то вроде- уважения, по крайней мере — того, чтобы Минхо выглядел хоть немного впечатленным тем, что только что показал ему Чонин. Вместо этого в его глазах не было ничего. — Я буду говорить тебе цвет, — сказал Минхо, когда Чонин снова взглянул на него, — и часть тела мишени, и я хочу, чтобы ты стрелял туда, куда я скажу, так быстро и точно, как можешь. Понял? Чонин медленно кивнул. Минхо отступил к Чану, на котором все еще были наушники; Минхо не стал надевать свои обратно. Он твердо стоял на полу, немного расставив ноги и сложив руки на груди, и смотрел на Чонина с выражением на лице, которое было Чонину немного знакомо по их тренировкам. Это выражение говорило ему: постарайся, как только можешь. Я жду. Но на этот раз, в нем было и что-то холодное. Что-то, что давало Чонину понять: Минхо считает, что он не справится. Упрямство снова взметнулось в нем. То, что он уже сделал, было впечатляюще, он был уверен, и он знал, что может проявить себя и в этом. Так что он повернулся к стрельбищу, снова принял стойку и поднял пистолет, ожидая приказа. Голос Минхо, когда он прозвучал, был похож на лай. — Красный, торс. Чонин нашел мишень с алым мячиком, прикрученным к ней, развернул пистолет в ее направлении и выстрелил еще до того, как закончил двигаться, пытаясь быть быстрее, пытаясь- наконец впечатлить Минхо, может быть — стереть с его лица этот холод. Еще не выстрелив, он понимал, что прицел не был точным, что он мог не попасть ровно в нужное место на мишени. Треск выстрела был шокирующе громким, громче, чем Чонин ожидал. От этого он вздрогнул, и его прицел сместился еще сильнее, и он попал мишени в плечо, а не в грудь. Внутри все тошнотворно провалилось, но у него не было времени задумываться об этом, потому что Минхо уже рявкнул: — Желтый, голова. Чонин не торопился на этот раз, он повернулся к желтой мишени и прицелился, убедившись, что звук выстрела не слишком его напугает. Вышло медленно, гораздо медленнее, слишком медленно — он знал, что действовал недостаточно быстро, что в настоящей перестрелке такая скорость приведет к тому, что он будет истекать кровью на полу. Но попал он точно: идеально в голову мишени, но не смог понять: было ли лучше действовать быстро, но промахиваться, или действовать медленно, но попадать. Что из этого было менее унизительно? — Зеленый, грудь, — произнес Минхо, и Чонин рывком подался в движение. Он развернулся к зеленой мишени, выстрелил, не ровно в центр, но хотя бы в грудь, но не успел звук выстрела затихнуть, как Минхо сказал: — Оранжевый, живот, — и Чонину снова пришлось двигаться, искать пробковый манекен с оранжевым мячиком и стрелять ему в живот, и его мозг концентрировался одновременно на задаче и на том, чтобы слушать следующий приказ Минхо. — Розовый, голова, — совершенно бесстрастно произнес Минхо, и Чонин сделал, как сказано. Было сложно, куда сложнее, чем он ожидал; шли минуты, но Минхо продолжал называть цвета и части тела, и голос его был пуст и замолкал лишь на время, достаточное для того, чтобы Чонин смог поменять магазин, когда у него кончились патроны. Чонин и это сделал так быстро, как только мог, зная, без нужды в приказе, что это тоже было частью теста. После первого выстрела он больше не промахивался, и как только ему удалось погрузиться, он смог ускориться, что было- не так позорно, как он думал, но он понятия не имел, было ли это достаточно быстро, понятия не имел, сколько времени ему требовалось, чтобы принять нужную стойку и прицелиться. Он выпустил последнюю пулю второго магазина (“Желтый, живот”) и оглянулся в поисках третьего, но на столе его не было, и Минхо затих. Единственным звуком теперь было его сбитое дыхание, эхом раздававшееся в широком открытом пространстве. На его лбу, между лопатками, выступил пот, несмотря на холод воздуха, и когда он щелкнул предохранителем и положил пистолет на стол, его руки дрожали. Стрельба никогда так не ощущалась. Унижение грозило накрыть его с головой, стыд был сильнее, чем когда-либо в жизни. Он был так уверен в себе, вот в чем было дело, он пришел сюда, зная, что хорош в этом — что именно стрельба, то, чтобы быть точным и быстрым, была, пожалуй, единственным, в чем он был хорош. И он так хотел впечатлить Чана и Минхо, особенно Минхо, и вместо этого он просто проебался. Они не позволят мне пойти, подумал он, безуспешно из-за душившего его стыда пытаясь перевести дыхание. Они никогда, никогда не позволят мне сделать это. Ребенок, всего лишь ребенок. Ребенок, которого надо нянчить и защищать. Это был его шанс проявить себя, показать, на что он способен, а вместо этого он пришел сюда и опозорился. Ему пришлось сдержать всхлип. Расплакаться здесь, сейчас, вот так, перед ними, было бы еще позорнее. Это стало бы последним подтверждением тому, что он слишком юн, что он всего лишь плакса, как они всегда и знали. Так что он стоял неподвижно, сдерживая слезы, и просто смотрел на них. Чан стянул наушники и сказал: — Хорошо, Чонин. Можешь подняться наверх и подождать нас в моем офисе? Мне нужно поговорить с Минхо. Вот и все? хотелось спросить Чонину, но он не посмел. Он не посмел открыть рот, потому что боялся того, что может произнести. Он посмотрел на Чана — все еще мрачного — и Минхо — все еще пустого — и просто кивнул. Он не мог сделать больше ничего, не мог сказать ничего, чтобы стало лучше. Ни один из них не сказал ему ни слова, когда он проскользнул мимо них в дверь и вышел на холодную лестничную клетку. Он начал дрожать; пот остывал на лице и на шее, и ноги казались тяжелыми, такими тяжелыми, когда он поднимался по ступеням в офис Чана. Его руки все еще дрожали. В голове было лишь одно: взгляд, полный разочарования, который разделили два человека, впечатлить которых он хотел сильнее всего. —— Когда дверь за Чонином захлопнулась, в подвале повисла звенящая тишина. Минхо чувствовал себя так, словно отчаянно пытался схватиться за что-то, и это выскользнуло из его рук, оставив его пальцы сбитыми, окровавленными и израненными. Чан уперся одной рукой в бедро, а второй провел по своим взъерошенным волосам, неотрывно глядя на испещренные пулями мишени. — Он поразительно хороший стрелок, — произнес он, и звучало это скорее мрачно, чем довольно. — Да, — тупо согласился Минхо. Он не мог притвориться счастливым, как и Чан. Чонин явно постарался, чтобы преуспеть в этом, и Минхо даже не осознал, что это произошло. Он не знал, что сделал бы, если бы понял это — у него не было ни причин, ни авторитета, чтобы запретить ему, неважно, как сильно он этого хотел. Но отсутствие действий с его стороны, его неспособность остановить это еще до того, как оно началось, привели его сюда. И теперь он стоял посреди этой огромной бетонной коробки с Чаном, пытаясь примириться с осознанием, что они не могли отказать в этом Чонину. Все надежды Минхо на то, что вчерашняя уверенность Чонина, окажется ничем иным как детской дерзостью, разбилась на мелкие кусочки. Его не радовала идея видеть Чонина пристыженным или расстроенным, но Минхо- надеялся. Он знал, что это была гадкая надежда, но что в Минхо не было гадким. Правда, он практически рассчитывал на это. Он спускался в подвал сегодня рано утром, чтобы раскрасить теннисные мячики в разные цвета, ведомый твердым намерением сбить Чонина с ног. Почти саботировать его. Но Чонин даже не пошатнулся. Он был не просто отличным стрелком, ему удалось быстро переключиться между заданиями, когда Минхо попросил его, адаптироваться и суметь попасть в большую часть мишеней. В рукопашном бою он был не так хорош, но он был маленьким, и Хёнджин тоже ничерта не умел драться. Если Чонин умел так стрелять- — Мы должны взять его на задание, — произнес Чан, и звучал он устало, так устало. Минхо стиснул зубы, борясь с эмоциями, с неумолимой реальностью этих слов. Им оставалось взять Чонина на задание или отказать ему без причины — потому что ни один из них не мог искренне сказать, что он недостаточно хорош. И отказать ему сейчас, лишь по причине того, как сильно они любили его, нисколько не поможет ему. Он не поблагодарит их за это. И когда-нибудь, если они продолжат отказывать ему, он возненавидит их. Несправедливо было держать его взаперти. Минхо знал это. Еще он знал, что им нужны еще одни руки в здании сейфа, нужен еще один человек. Но это знание не меняло его чувств. Оно не меняло того, что он видел всякий раз, когда закрывал веки — лицо Чонина, залитое кровью, его чудесные глаза, в которых больше не было света. Не был ли Чонин, ненавидевший его, испытывавший к нему отвращение, все еще лучше мертвого Чонина? Мысль о ненависти Чонина вызывала у Минхо глубочайшее отторжение, но да, да, лучше бы Чонин ненавидел его и был в безопасности, чем его бы не было. Он не мог пережить его потерю. Минхо взглянул на Чана; тот не выглядел так, будто хотел, чтобы Чонин пошел на эту работу, сильнее Минхо. Вместо успокоения, от этого внутри него закипал горький гнев. Откажи Чан ему прямо вчера, как он, черт возьми, и должен был, они не оказались бы здесь, не смотрели бы в будущее, в котором Чонин подвергнется смертельной опасности. У Чана не было никакого права выглядеть так изможденно этим, как сейчас. Ты должен был ему отказать, яростно думал он, поджимая губы в тонкую линию. Он не сказал этого вслух, но Чан, казалось, прочитал их на его лице. — Я не думал, что он окажется так хорош, — тихо сказал он, и Минхо вихрем отдалился от него, уставившись на стрельбище, на простреленные мишени, на кусочки пробки, рассыпанные по полу. — И я не могу лгать ему и притворяться, что это не так. Это несправедливо к нему, Минхо. Гнев Минхо вдруг запылал горячим пламенем. — Может быть, мне похуй, что справедливо, а что — нет, Чан-хён, — громко сказал он, позволяя гневу унести себя, и слова его громким эхом разнеслись по помещению. — Я не хочу, чтобы он шел на задание, — он снова обернулся, чувствуя, как уродливо было выражение на его лице. Чан смотрел на него в ответ, спокойно и сдержанно. — Справедливо, — фыркнул Минхо. — Справедливость для- ебаных детей. Теперь моя очередь решать. Даже описать не могу, как мне плевать на блядскую справедливость, когда дело доходит до заданий. Когда мы говорим о наших жизнях. — И что тогда? — спокойно спросил Чан. Он протянул руки ладонями вверх. — Идем с недостатком людей? Нанимаем кого-то еще? Как ты думаешь, что будет чувствовать Чонин, если мы сделаем это, и что-то случится с тобой? Или с Чанбином? Ему придется с этим жить- — А если он умрет на задании, в этом будет моя вина, ты что, не понимаешь? — почти заорал Минхо. — И мне придется с этим жить! Только вот, не придется. Или, по крайней мере, не долго. Что сказал бы Чан, произнеси он это вслух, изменило бы это что-то? Что если бы Чонин умер, Минхо выстрелил бы себе в рот, не успело бы его тело остыть. Он не сказал этого. Чан бы скорбел по потере Чонина, весь дом бы скорбел. Это было бы- мучительно. И чем бы была потеря Минхо после этого? Так, примечанием на полях, в лучшем случае. Чан не почувствовал бы отсутствие Минхо сильнее, чем потерю удобства. Не так, как потерю Чонина. Минхо не мог использовать это, чтобы торговаться с ним. Чан прикусил щеку, все еще молча, пока Минхо тяжело дышал в тишине. Потом он сказал: — Я могу пойти в сейф, — он все еще был так сдержан, так уверен, его глаза были серьезны и темны. Как мог он сохранять спокойствие в такой ситуации? — А ты можешь пойти с Хёнджином и Джисоном в Blackbird's. Так он будет под моей ответственностью. — Это не- — Минхо заставил себя замолчать. Огонь гнева покидал его, оставляя за собой усталость. Чуть спокойнее он сказал: — Я и так это планировал. И ты не можешь пойти в сейф, — брови Чана слегка нахмурились, и он приоткрыл рот, чтобы поспорить, но Минхо заговорил до того, как это успел сделать он. — Не можешь. Ты не можешь пойти, потому что это опасно. Если тебя поймают в Blackbird's, то арестуют; если нас загонят в угол в сейфе, мы все мертвы. Они не будут вызывать копов в личное хранилище Ли Джерима, — Минхо покачал головой. — Ты не можешь пойти в сейф. Команда не может потерять тебя. Чан долго оценивающе смотрел на него. — Значит, я не могу пойти в сейф, — медленно произнес он. — Хёнджин не может пойти, потому что дерьмово стреляет, и Джисон не может пойти, потому что нужен нам как снайпер на входе в Blackbird's. Мы можем поменять его местами с Чанбином, но тогда нам все еще будет нужен один человек в сейфе. Феликс не может пойти, потому что не подстрелит корову с двадцати шагов, и ты все равно не доверяешь ему. И Сынмин- это Сынмин. Почему ты так хочешь, чтобы Чонин пошел? Минхо хотелось заорать это ему в лицо. Но Чан не был снисходителен и даже не повышал голоса. Он звучал устало. Рациональная сторона Минхо, такая тихая в его ужасе, знала, что Чан не пытался убедить его в том, что Чонин должен пойти — скорее лишь называл факты. И факты были просты: им нужен был еще один человек, который умел бы стрелять и мог прикрыть их, пока Чанбин сверлит стену сейфа. Чонин был рядом, и он умел стрелять. Больше у них никого не было. Это так легко решало проблему, над которой Минхо бился днями и неделями, что для него должно было стать облегчением предложение Чонина пойти. Это должно было быть быстрым и легким решением: Чонин идеально подходил ко всему, что Минхо уже выстроил в плане. Но одна только мысль об этом была для Минхо словно вдох стеклянной пыли. Он никогда не позволял эмоциям так сильно мешать его работе. Он знал, что взять Чонина было решением — и возможно, единственным. Альтернативой потенциально было- отказаться от задания, просто не выполнять его. Но его размер, потенциальная выгода — Минхо должно было тошнить от идеи отказаться. Но его любовь к Чонину была так велика, что послать все это к черту было вполне обоснованно, если это позволит Чонину быть в безопасности. Если бы девятнадцатилетний Минхо мог видеть его сейчас, желающего отказаться от самого большого задания в его жизни только потому, что кто-то из команды может пострадать, он был бы в шоке и полон отвращения. Я веду себя нерационально, думал он, и ему пришлось снова отвернуться от Чана, чтобы уставиться в стену и сморгнуть колючее ощущение в глазах, сделать несколько размеренных вдохов через нос. Это была их жизнь, его жизнь, в таком мире они жили. Это была их реальность. Оружие, кровь и опасности. И Чонин не хотел, чтобы они продолжали существовать в этом без него. Даже если бы Минхо сумел всех убедить и не позволить Чонину пойти на задание Ли Джерима, он пошел бы на другие. Может, более простые, чтобы привыкнуть, но потом — и на опасные. В конце концов, Минхо не мог это остановить. Все, что он мог — это подготовить Чонина к реальности их мира, защитить его, когда они окажутся в поле. Своей жизнью, если понадобится. И если все пойдет не так, он всегда мог просто- закончить все. Он думал об этом раньше, и этам мысль приносила ему странное, неожиданное ощущение спокойствия. Потеря Чонина стала бы для него агонией, но агонией недолгой. Минхо нравилось иметь план. Это делало даже самые худшие сценарии не такими невыносимыми. — Минхо? — Я хочу, чтобы он больше времени проводил здесь, — слова хрипло полились из Минхо. Его взгляд метался по мишеням, мысли сбивались в кучу. — Я хочу, чтобы он занимался с Чанбином и Джисоном, оттачивал стрельбу. И- я буду драться с ним больше, пусть учится поражать цели крупнее себя и уворачиваться. Может быть, попросим Хёнджина помочь. Когда он обернулся к Чану, тот странно смотрел на него в ответ. — Ладно, — сказал он. — Как ты считаешь нужным, — он замолк, а после продолжил: — Я знаю, ты не веришь в его способности, но я правда думаю- я думаю, он справится. Я думаю, он способный. Слова- утешали. Пытались утешить. Будто бы Чан думал, что Минхо так злился на идею пустить Чонина на это задание потому, что Чонин мог все испортить. Словно вспышка гнева Минхо за его ответственность за жизнь Чонина была вызвана лишь его нежеланием нянчиться с их младшим. Раздражение из-за того, что эта ответственность теперь ложится на него, что его будут винить, если что-то пойдет не так, что ему жить, с чужими неспособностями, нависшими над его головой. — Дело не в том, что он умеет, а чего нет, — сказал Минхо так хрипло, будто и правда вдыхал стеклянную пыль. — Он может быть хоть лучшим стрелком в стране, и его все равно могут убить на этом задании. Это просто- опасно, мы не можем это контролировать, неважно, как он хорош или нет. — Я знаю, — прошептал Чан; он выглядел так, словно его сердце разрывалось на кусочки. Он упирался руками в бедра и кусал щеку изнутри, уставившись на бетонный пол. Тишина, мрачная и тяжелая, растянулась между ними на долгое мгновение, прежде чем Чан вздохнул. — Пошли, — сказал он, направляясь к лестнице. — Он ждет. Минхо сжал руки в кулаки, чувствуя, как ссадины на костяшках растягиваются и трескаются, вызывая колючую боль, и быстро расслабил руки. Он последовал за Чаном прочь из подвала, и они вдвоем медленно стали подниматься на третий этаж. Минхо подташнивало от того, что сейчас он должен будет сказать Чонину, что он может пойти с ними, увидеть, как Чонин- улыбнется, возможно, даже самодовольно, гордый тем самым, что заставляет Минхо чувствовать, будто все его органы растворяются. Дверь в офис Чана была приоткрыта, и когда они открыли ее полностью, Чонин просто стоял посреди комнаты. Он повернулся к ним, когда они вошли; его обыкновенно розовые щеки были бледными. Чан встал перед своим столом вместо того, чтобы сесть за него, и Минхо закрыл за ними дверь, вставая между все еще беспокойным Чонином и Чаном. — Хорошо, — на вздохе произнес Чан, опираясь на край стола. — Что ж. Он слишком тянул, и Минхо не мог этого вынести. — Ты можешь пойти, — перебил он, просто и оборвано. — На задание, — Чонин смотрел на Чана, но его взгляд тут же метнулся к Минхо; глаза его были широко раскрыты. Он не улыбался и не выглядел особенно облегченным. Он просто смотрел, изучая его лицо, на котором Минхо не пытался не проявить ни единой эмоции. — Я переработаю план, включу в него тебя. Но это- Чонин, когда мы будем в поле, никаких споров, ты понимаешь? Я даю тебе приказ, ты выполняешь. — Да, — в тот же миг ответил Чонин, странно тихий. — Да, я знаю. — И ты будешь больше тренироваться, — продолжил Минхо тем же решительным тоном, будто Чонин не сказал и ни слова. — Каждый день. Спарринг, стрельба. Если никто не сможет помогать тебе, я хочу, чтобы ты тренировал выносливость на тренажерах, — Чонин колебался, неуверенный, сжимая руки на животе. Минхо не собирался слушать никаких споров или оправданий, и он продолжил: — Каждый день, Чонин, — он знал, что Чонина не радуют дополнительные тренировки и то, что его заставляют набрать мышцы, но он должен был. Он был должен. — Хорошо, — прошептал Чонин, и плечи его слегка округлились. — Нам нужно достать ему другой пистолет, — произнес Чан, по-видимому, немного меняя тему. Он звучал почти нормально, думал о логистике. Минхо взглянул на него, и увидет, как тот бездумно постукивает по столу двумя пальцами, задумчиво поджимая губы. — Всем вам, честно говоря. Скорее всего, автоматическую винтовку. Нужно будет практиковаться и на ней. Минхо немного поморщился, но сгладил выражение лица. У него не было особого опыта с подобным оружием, ни у кого из них не было, хотя и этого явно было больше, чем у Чонина. Из всех них, Джисон, скорее всего, разбирался в подобном лучше всех. — Сначала потренируется Джисон, потом научит Чонина, — сказал Минхо, кладя руку на бок и выпрямляясь, другой рукой потирая шею и затылок. В мозг возвращался гул, все новые кусочки пазла собирались вместе. — Нужно достать оружие как можно скорее, чтобы у них было достаточно времени. Чан кивнул, доставая телефон, чтобы установить напоминание. — Я позвоню Хёнджэ. — Простите, что устроил такие неудобства, — все еще так тихо произнес Чонин. Он шаркнул носком ботинка по полу, покрытому тонким ковром, все еще не поднимая головы. Его глаза под темными ресницами продолжали бегать между Минхо и Чаном. — Я не хотел, чтобы у вас была лишняя работа. — Эта цена того, чтобы взять тебя с нами, — прямо ответил Минхо. Он не позволил бы Чонину уклониться от каких-либо необходимых приготовлений. Джисон справится с дополнительной работой, они все могли, Минхо — в том числе. — Ты никогда не был на задании, нам нужно, чтобы ты был готов. — Чонин не выглядел убежденным, он кусал нижнюю губу и осанка его все еще была напряженной. Минхо думал, что Чонин будет рад пойти с ними, даже если ценой тому была дополнительная подготовка. Если Чонин отнекивался сейчас, не желая прилагать усилий, это не предвещало ничего хорошего. Минхо встретил его взгляд серьезно, и сказал: — В поле нет места ошибкам. Эти люди- они будут стрелять в тебя в ответ, Чонин. Ты должен будешь убить их первыми. — Я знаю, — сказал Чонин, теперь заламывая руки и опуская губы. — Я знаю. Я- буду стараться. Минхо нахмурился, совсем немного. Он сомневается? задумался он. — Ты все еще хочешь пойти? — сказал он, и Чонин тут же кивнул; его волосы встряхнулись от движения. — Нужно трудиться, чтобы ходить на задания, — строго сказал Минхо, пытаясь не звучать недобро. Ему нужно было просто понять, что это по-настоящему, это не игра. Они должны относиться к этому серьезно, потому что это и было серьезно. Задание было важно, и Минхо сказал правду: в поле не было места ошибкам, потому что ошибка могла стать пулей в голове. — Это непросто, Чонин, ты должен- быть готов- — он начал говорить тем же тоном, теперь уперевшись обеими руками в пояс, когда заметил, что нижняя губа Чонина дрожит. — Чонин, — позвал он, мягко и напугано, — что случилось? — Ты злишься на меня! — выпалил Чонин, и в его глазах заблестели слезы. Он так сжимал кулаки, что его костяшки побелели. — Я плохо справился на стрельбище, и ты не хочешь, чтобы я шел, и ты злишься на меня! — Чонин, — опустошенно сказал Минхо, глядя, как Чонин быстро моргает, чтобы не позволить слезам упасть. — Нет. Я не злюсь, я совсем не злюсь- — Ты зовешь меня по имени! — вскричал Чонин, бегая взглядом по его лицу, ища что-то. В его голосе слышалось отчаяние, мольба, и это было так ужасно слышать. — Ты никогда не зовешь меня по имени! Минхо был так шокирован, что не мог сказать ни слова; волна сожаления накрыла его с головой, не успел он подготовиться к этому. Он не думал, что Чонин заметит, не говоря о том, что это его расстроит. Он- так старался выполнить обещание, данное Чану. Пытался установить между Чонином и собой дистанцию, чтобы не подвергать его опасности- своего провала. Того, что он скажет что-то слишком искреннее, или хуже того: сделает что-то, что невозможно будет простить. Чонин нетерпеливо тер лицо руками, смахивая влагу с глаз, сжимаясь, словно побитый зверек. Минхо не мог дышать. Чан подошел к нему, кладя руку на его плечо, и Минхо почувствовал тошноту и горечь от того, каким легким было это прикосновение. Он так завидовал тому, что Чан мог касаться Чонина, не оставляя на нем следов. — Хэй, хэй, — тихо, утешающе произнес Чан. — Мы не злимся, — Чонин тихо всхлипнул, роняя руки и поднимая на Чана взгляд сквозь ресницы, влажные от слез. Чан слабо улыбнулся ему, сжимая его плечо. — Мы просто в стрессе. Это будет твое первое задание, и мы любим тебя- мы просто волнуемся, вот и все. Никто не злится на тебя. Чонин слушал, но, казалось, не принимал его слова так близко к сердцу, как Чан того хотел. Он взглянул на Минхо, как только Чан замолк, и глаза его были жалобны и блестели от слез, иза подтверждения в Минхо. — Я не злюсь, — автоматически сказал Минхо, потому что Чонину было нужно это услышать. Даже для него отсутствие прозвища “малыш” в конце фразы было очевидным. Он знал, что Чонин тоже чувствовал это, и он сам ощущал удушающую тяжесть этого слова на языке. Чонин выглядел таким же разбитым, каким Минхо чувствовал себя; заверение Минхо, казалось, произвело на него совершенно обратный эффект. Его слова будто нанесли ему еще один удар, Чонин смотрел с печальным неверием, все еще ища в Минхо что-то. Минхо отвел взгляд. Чонин издал крошечный, оборванный звук. — Чонин-а, почему бы тебе не подняться наверх, попить воды и успокоиться чуть-чуть, хорошо? — услышал Минхо слова Чана, приглушенно сквозь шум крови в ушах. Он не отводил взгляда от стены; его глаза не фокусировались, Чан и Чонин были лишь пятнами цвета. — Все хорошо, правда. Ты умница. Мы поговорим об этом завтра. Чонин не стал спорить, что само по себе было странно, особенно сейчас, когда Чан явно пытался отослать его подальше. Он просто ушел, очень быстро, и Минхо знал, что это значило, что сейчас он расплачется по-настоящему и хочет убежать, пока это не произошло. Он не смотрел ему вслед, но знал, что Чонин прячет лицо, услышал, как он тихо потянул ручку, открыл дверь и сбежал из комнаты. Дверь тихо закрылась за ним. И Минхо, и Чан смотрели на нее в тишине, пока Чан натянуто не сказал: — Тебе не нужно быть с ним таким холодным, ты все еще можешь звать его малышом. Минхо чувствовал изнеможение; усталость была не только в его теле, но проникала до самой души. — Я не был уверен, расстроит ли это тебя, — безэмоционально произнес он. Я не знаю, чего ты хочешь, я бы так хотел, чтобы ты забыл о том, что знаешь. — Я пытался установить между нами дистанцию. — Я не хочу этого, я хочу, чтобы- ты можешь вести себя, как обычно, — сказал Чан, проводя рукой по кудрявым волосам, приводя их в еще больший беспорядок. — Как обычно для него. Чан не понимал. Он предъявил свое требование: Минхо не должен касаться Чонина, и он не понимал, что этот путь, на котором был Минхо, эта так называемая нормальность, была стремительным течением, которое однажды должно было заставить Минхо сорваться и взять то, чего ему не следовало. Минхо не мог держаться вечно. Он должен был вырваться. Но, по-видимости, не сегодня. Вместо этого, он напряженно кивнул Чану, ярче, чем когда-либо чувствовал пропасть между ними, и последовал за Чонином, чтобы попытаться исцелить те раны, что только что нанес. Предполагая, что Чонин послушал Чана и пошел в квартиру, Минхо пробежал через компьютерную и направился наверх- только чтобы найти Чонина на лестничной площадке между третьим и четвертым этажом, тихо плачущим и стирающим слезы с лица рукавами. — Малыш, — проговорил он; в нем было столько печали, что он чувствовал, будто она перельется через края. Чонин вскинул голову и повернулся к нему, издав влажный удивленный звук. Минхо застыл на лестнице в паре ступеней от него, и теперь он смотрел на мокрое от слез лицо Чонина, на его покрасневший нос. Я это сделал, думал он, и его тошнило. Я был жесток к нему, и я сделал ему больно. — Я не злюсь, — сказал он, отчаянно желая исправить все, сделать так, чтобы Чонин больше не плакал. — Ты сегодня очень хорошо справился. Чонин немного встряхнул головой, и его лицо сморщилось. — Не надо- пожалуйста, будь честен, — сказал он. — Это правда, — сказал Минхо, встречаясь взглядом с Чонином, хоть ему и было больно видеть его таким, знать, что в этом была его вина. Он сделал еще один шаг наверх, держась за перила. — Я говорю правду. Ты стреляешь лучше меня. Правда. Ты так хорошо справился. Несмотря на то, как сильно Минхо старался выразить свою искренность — потому что он был искренен; он не злился, и Чонин справился отлично — Чонин все еще плакал, хотя не так горько. Он смотрел на Минхо так, словно- боялся его. Пытался быть осторожнее. — Тогда почему ты на меня злишься, — спросил он, хрипло от слез. — Я не злюсь, малыш, — пообещал ему Минхо, добавляя прозвище в надежде на то, что оно поможет. Но Чонина пробрала дрожь, и он отвернулся, уставившись на пол. Он опустил руки, перестав вытирать лицо, и обнял себя за плечи. — Ты меня избегаешь, — прошептал он, и Минхо почувствовал, будто стены сжимаются вокруг него. Или будто он медленно движется в капкан, металлические челюсти которого скоро сожмутся на его щиколотке. — И срываешься на меня. Минхо не мог даже отрицать. Он должен попытаться. Постараться притвориться, что Чонин все это придумал. Но он не хотел мучить его так. Когда Минхо не сказал ни слова, мысленно сражаясь с самим собой, Чонин бросил на него взгляд, и он выглядел- усталым, как и сам Минхо, и от этого ему стало еще хуже. Чонин не должен выглядеть так, его щеки не должны быть опухшими от слез, его темные глаза не должны быть влажными и пустыми. — Хён, я сделал что-то не так? — все еще так тихо спросил Чонин. И вот оно — металл, сжимающий плоть и кости Минхо, болезненно и разрушительно, неизбежно. Как мог он объяснить это? Объяснить, не раскрывая своего обещания, данного Чану, и собственных чувств. Не будучи слишком жестоким или слишком добрым. Достаточно искренне, чтобы Чонин поверил, но так, чтобы лжи было достаточно, чтобы Чонин не увидел то, что Минхо так отчаянно хотел скрыть от него. Ужасно было то, что, несмотря на то, чего хотел от него Чан, несмотря на его приказ вернуть все в норму, Минхо знал, что лучшим выходом в этой ситуации было- сделать все только хуже. Загнать этот клин глубже, чтобы Чонин держался от него подальше. Он должен был сказать Чонину “да”. Да, он сделал что-то не так. Он перешел границу. Он ведет себя недостаточно взросло. Что если он хочет пойти на задание, ему пора прекратить быть ребенком. Быть таким пиздецки мягким, так нежно касаться Минхо, сидеть на его ногах, мягко и щекотно проводить кончиками пальцев по его лопаткам, когда он проходит Минхо. Поцелуй. Минхо сжал забинтованную руку, с запозданием вспоминая о своих окровавленных костяшках. Он мог все остановить. Здесь, сейчас. Взглянуть в его чудесные, уязвимые глаза и сказать, что не хочет этой дружбы, не так, как ее хочет Чонин. Пробудить в себе младшую версию себя, способную говорить подобное с легкостью и иметь это в виду. Чонин, наверняка, даже не посчитает это непохожим на него. Но это не значило, что не будет больно. Потому что, о — будет. Минхо будет больно, Чонину будет больно. До глубины души. И Минхо не мог этого сделать, не мог заставить Чонина плакать намеренно. Если каждое слово будет наносить удар, словно плеть, Минхо не мог стоять и смотреть, как Чонин принимает их. Нет, подумал Минхо, сжимая теперь обе руки, потому что нуждался в этой режущей боли, чтобы остаться в себе. Чтобы самому не разрыдаться от этой мысли. Но если не это, то что тогда? На мгновение Минхо хотелось, чтобы у него хватило сил сделать это. Это стало бы для него агонией, но некоторые вещи станут гораздо проще, если Чонин просто будет- избегать его. Ненавидеть его. Минхо прекратил молиться и ждать ответов, когда был еще ребенком. Но Боже, Боже, помоги мне, думал он, глядя на милое, юное лицо Чонина, на все его черты, что он так любил — он никогда, никогда не смог бы причинить Чонину боль. Он съел бы себя изнутри скорее, чем навредил бы ему. Он поднялся на лестничную площадку, двигаясь, не успев обдумать это, действуя на отчаянном импульсе все исправить, сделать так, чтобы Чонин не выглядел таким напуганным. Минхо поднял руки, опуская длинные рукава на ладони, и коснулся лица Чонина. Чонин замер, глаза его широко раскрылись, и Минхо быстро, кончиками пальцев стер слезы с его щек, мягких и теплых, полных жизни. Стерев слезы, Минхо провел пальцами под его носом — влага там была немного липкой. Потом он обтер мокрые от соплей и слез пальцы о плечи футболки Чонина. Сработало; Чонин хихикнул. Это был влажный смех — но все же смех. — Хён, — сказал он, все еще немного улыбаясь. Минхо провел ладонями по плечам Чонина, спуская свои рукава ниже, пока Чонин не успел заметить ссадины, его костяшки, сочащиеся кровью. — Ты ничего не сделал, малыш, — тихо проговорил он, и если бы Чан услышал это, он снова накричал бы на Минхо. Минхо не хотел, чтобы столько эмоций, столько искренности просочилось в его тон. Но это произошло. Когда он заговорил снова, он пытался, чтобы в его голосе было- меньше. Меньше этой цепляющейся за него когтями, ноющей, пиздецки похожей на агонию любви. — Это я виноват, это моя вина. Я был в стрессе, но и- ты становишься старше, и я подумал- может быть, ты хотел бы чего-то другого. Ты хочешь ходить на задания, и ты больше- больше не ребенок, не малыш. Я просто- я думал, пора оставить это прозвище в прошлом. К концу его слов Чонин покачал головой, подаваясь ближе к нему. — Нет, — сказал он, быстро и так искренне. — Мне нравится быть твоим малышом, хён, — его заплаканные щеки немного покраснели, но он все еще смотрел Минхо в глаза. Минхо вдруг захотелось броситься головой вниз с лестницы. Чонин никогда не говорил ничего настолько ошеломляющего, и он не думал, что он может сказать что-то подобное. Внутри него все будто бы превращалось в кашу. Он понятия не имел, что сказать, но это ощущение было совершенно непохожим на все, что он чувствовал раньше. Ему хотелось разрыдаться. Ему хотелось притянуть Чонина к себе и поцеловать его опухшие губы, почувствовать, как влажный, холодный кончик его носа прижимается к его щеке. Как должен был он жить так? Когда Чан дышал ему в шею, а Чонин понятия не имел о его чувствах, и говорил такие нежные вещи так серьезно. Он не мог этого выдержать. В прошлом были моменты, которые подвергали его выдержку проверке. Но он никогда не оказывался так близко к тому, чтобы перестать держать себя в руках, как сейчас. Только паника, взметнувшаяся в нем при мысли о том, что он сделает что-то, на что не имеет никакого, права остановила его, вернула в чувства достаточно, чтобы он смог сделать шаг назад, отвернуться, посмотреть на перила. Сделать вдох. — Ну, — прошептал он, — главное, чтобы ты не был против, — это все, что он смог сказать. — Я не против, — ответил Чонин, и Минхо все же взглянул на него. Его щеки все еще алели, но не так ярко, и слезы высохли, оставив за собой лишь красные глаза. — Я не против, если это от тебя. Минхо стоял, держась за перила и так ярко чувствуя себя жалким животным. Это было- невозможно вытерпеть. Он так сражался с собой, чтобы не начать задыхаться от внезапно накрывшей его паники, когда осознал это. Чонин будет становиться взрослее, становиться красивее, и Минхо будет утягивать глубже и глубже, с каждым днем выматывать все больше- и он сорвется. Это было неизбежно, неотвратимо. Он нарушит обещание, данное Чану. Он притронется к Чонину и причинит ему вред, как бы ни старался быть осторожным. Он не мог. Но как должен был он остановить это? Уйти. Это слово вспышкой промелькнуло в его голове, и страх внутри него был похож на то, что он чувствовал, когда представил Чонина умирающим в своих руках. И как и в том сценарии, решение было таким простым. Убрать себя из этой ситуации. Навсегда. И снова эмоции притупились, словно накрытое одеялом пламя. Это не было спокойствием, но было хоть каким-то спасением от паники. Такое простое решение. Он не думал об этом раньше. Но он мог сделать это, не так ли? Он мог уйти. После задания Мэгпай у него будет достаточно денег, чтобы начать с начала. Он мог бы- просто исчезнуть. Испариться одной ночью. Если все пойдет слишком плохо, достигнет той точки, где он почувствует, что готов сорваться- он мог сбежать. Спасти Чонина от себя самого, защитить его. Это был неидеальный план. Минхо был не настолько глуп, чтобы думать, что его уход не расстроит Чонина, но Минхо не будет рядом, чтобы увидеть это. Так будет проще жить с этим — если ему не придется видеть. И жить после ухода будет сложно. Это будет пустое, бессмысленное существование. В одиночестве. Все хорошее и яркое в жизни Минхо превратится в воспоминания. Но по крайней мере. По крайней мере, он спасет Чонина. — Хён, — позвал Чонин, немного сбито, немного взволнованно, — у тебя кровь? Минхо опустил взгляд. На бетонном полу основания лестницы была капля крови. Чонин уже тянулся к его руке, неверно предположив, что это его порез. Минхо отдернул руку, Чонин отдернулся в ответ. — Это- я вчера немного не рассчитал, — произнес Минхо, мягко и нежно, потому что Чонин снова выглядел напуганным. Он поднял руку и опустил рукав; костяшка на среднем пальце растрескалась и кровоточила. — Ох, хён, — проговорил Чонин, так печально. Он подошел к нему, немного медленнее, осторожнее, и на этот раз Минхо позволил ему взять себя за руку, позволил поднести ее ближе, чтобы Чонин мог оглядеть рану. — Бедные твои руки, — Чонин потянулся в карман своих штанов и достал скомканную салфетку, хоть и измятую, но чистую. Он прижал ее к костяшкам Минхо, стирая кровь. Минхо взял салфетку и отнял руку, прижимая салфетку, чтобы давить на открывшиеся раны. По крайней мере, не хотелось залить все вокруг кровью. — Все в порядке, малыш, ничего страшного, — сказал он. Чонин посмотрел на него с упреком, слегка надув губы. — Мне не нравится, когда тебе больно. Из всех вещей это делало Минхо хуже всего. Если бы Чонин только знал. — Все хорошо, правда, — солгал он. Чонин фыркнул, но вышло немного влажно, хотя, Минхо знал, он хотел звучать недовольно. Минхо хотелось поблагодарить его за его извечное беспокойство. За его доброту, снова и снова, неважно, сколько Минхо ранил его. Неважно, как Минхо этого не заслуживал. Он не знал, как выживет без нее. — Малыш, — сказал он вместо этого, — ты правда- правда хорошо справился сегодня. Я горжусь тобой, — Минхо обнаружил, что под всем страхом и печалью в нем была гордость. Чонин был умным, способным. Если бы только все это не означало, что теперь он был готов оказаться в опасности. Чонин по-настоящему покраснел всем лицом. — Я все равно не перестану злиться на тебя за то, что ты сбил все руки, — пробурчал он. Он снова хлюпнул носом, вытер его тыльной стороной руки. — Я думал- мне показалось, что у меня очень плохо получилось. Я промахивался. — Иногда, — согласился Минхо. — Но даже Чанбину не удалось бы попасть идеально каждый раз. Это не значит, что у тебя получилось плохо. Понимаешь? Чонина это словно- успокоило; напряжение внутри него немного спало. — Понимаю, — откликнулся он. Минхо был рад, что ему удалось вернуть Чонина в нормальное состояние, немного его утешить. Но сейчас он мог сделать чуть больше. — Мне нужно вернуться вниз и поговорить с Чан-хёном, — сказал он. В последние дни он лгал Чонину все больше и больше. Ну. По-настоящему лгал. Он всегда уклонялся от правды о своих чувствах, но это казалось гораздо хуже. — Ты можешь пойти отдохнуть. Я могу подняться и приготовить тебе ужин позже? — предложение сорвалось с его губ быстрее, чем он мог его обдумать. Просто- вокруг Чонина все еще была такая печаль, что ему хотелось прогнать ее. — Звучит чудесно, — ответил Чонин, и это было искренне, это было понятно. Но он все еще звучал неловко, словно они поругались и теперь ходили по мусору от этой ссоры, хотя все и было не так. Чонин смотрел на него так, будто хотел сказать что-то еще; пальцами одной руки он теребил рукав на другой. А потом он отодвинулся, рвано, неуверенно, остаться ли ему или уйти, и наконец решив уйти. Он наполовину поднялся по лестнице, когда Минхо позвал: — Малыш. Чонин обернулся, глядя на него через плечо. Минхо сглотнул. — Улыбнешься мне? — хрипло, низко спросил он. Он думал, что Чонин, возможно, откажет ему, но Чонин этого не сделал. Он хлопнул глазами и пропавший было румянец с полной силой вернулся на его лицо. А потом он улыбнулся, быстро и с такой готовностью, и на его щеках мелькнули обрамлявшие эту улыбку ямочки. Минхо не смог сдержать ответной сдержанной улыбки. — Вот так, — сказал он. В нем было такое сильное благоговение, что ему казалось, что он должен пасть на колени. — Не плачь сегодня больше, малыш. Улыбка Чонина ослабла, но не померкла. Просто стала мягче. — Не буду, — пообещал он. — Все хорошо. Спасибо тебе, хён. Минхо смотрел, как он снова отворачивается и входит в квартиру; дверь закрылась за ним с писком клавиатуры. После этого он медленно стал спускаться в свою комнату. Ему нужно было начать искать квартиру. —— Феликс выглянул из окна кухни, когда закончил мыть посуду, которую использовал, пока готовил обед, и оставил ее высыхать. Небо было ярко-голубым, день — прохладным, солнце светило ярко. Глядя на небо, он захотел, наверное, впервые с того момента, как оказался здесь, выйти отсюда. Пойти куда-нибудь, что-нибудь увидеть. Он не был уверен, что, и не хотел идти один. Он не оказывался в одиночестве с того момента, как его чуть не похитили. Хёнджин ходил с ним в магазин за продуктами. Однажды с ними вышел Чанбин, и Хёнджин заставил его нести все пакеты. Может быть, думал он, было бы чудесно сходить куда-нибудь с Чаном. Может быть, на свидание. Он никогда раньше не был на свиданиях. Хотя, думал он, улыбаясь, немного смущенно, влюбленно, найти в расписании Чана время для подобного, стало бы тем еще заданием. Может быть, секс считался бы за что-то подобное. Он был более, чем счастлив жить так. Отставляя последнюю тарелку на сушилку, он услышал писк клавиатуры, и когда он обернулся, в комнату вошел Чонин. Он не поднимал головы, его волосы скрывали его лицо, и он медленно разувался. В языке его тела, в изгибе его плеч было что-то напряженное, отчего Феликс спросил, нежно, но достаточно громко, чтобы было слышно: — Чонин? Ты в порядке? Чонин поднял голову, входя внутрь. Он плакал, это было очевидно, его глаза были алыми и немного опухшими, а на лице были видны дорожки слез, но он больше не плакал. Когда он заговорил, его голос был таким сдавленным, как всегда звучали люди, только что переставшие плакать. — А, хён, — сказал он. — Привет. Это не было ответом на вопрос Феликса. Феликс вытер руки полотенцем и обогнул кухонный остров, чтобы подойти к Чонину и взглянуть на его по-настоящему. — Ты плакал, — сказал он, поднимая руку и промакивая лицо Чонина рукавом, удивленный, что ему позволили. — Кто заставил тебя плакать? Я не могу его побить, но могу рассказать твоему хёну, он сделает это за меня. Это вызвало на лице Чонина небольшую улыбку, и он взял Феликса за руку, которой тот касался его щеки. — Чан-хён уже знает, — сказал он. Феликс, немного недоуменно, спросил: — Это Чан-хён довел тебя до слез? — он поднял другую руку и стал вытирать слезы ею. Чонин не ответил и на этот вопрос. Он позволил Феликсу заботиться о себе еще несколько секунд; он стоял посреди комнаты в одних носках, и глаза его были алыми от слез. Он, казалось, не хотел отталкивать Феликса, и от того, как он просто стоял и позволял ему, Феликса волной накрыло стремление защитить его. Он знал, из того, что рассказывал ему Хёнджин, что Чонин был плаксой, но сам Феликс видел это впервые, и ему так хотелось помочь, и он не знал, как. Он все же опустил руку, обхватывая ей ладонь Чонина и нежно сжимая. Он думал, что Чонин не скажет ничего больше, и тот казался на удивление готовым просто стоять вот так рядом с ним, но Чонин поднял глаза на него, долго смотря на него нечитаемым взглядом, а потом тихо спросил: — Хён, можно рассказать тебе секрет? Слышать эти слова от кого-либо было так странно, что Феликсу понадобилось несколько секунд, чтобы осознать вопрос и ответить. Когда он все понял, то снова сжал руки Чонина и сказал: — Конечно, Чонин. Давай сядем? Или хочешь пойти в свою комнату? Чонин бросил взгляд в сторону коридора и спросил: — Хёнджин-хён у себя? Феликс кивнул. — Он рисует, — ответил он. Феликс провел с ним большую часть утра, занимаясь чтением и составляя Хёнджину компанию, но когда он спросил, не хочет ли Хёнджин поесть, тот дал ему размытый, пустой ответ, и отмахнулся. Если он не вылезет из своей пещеры через час или два, то Феликс приготовит еду и скормит ему ее сам. Если Хёнджину можно возмущаться тем, что Феликс недостаточно ест, то и Феликсу можно вести себя так же с ним. — Тогда пойдем ко мне, — сказал Чонин. Феликс ни разу не был в комнате Чонина, несмотря на то, сколько недель уже жил здесь. Он видел ее через дверной проем, когда стучался к Чонину, чтобы поговорить с ним или спросить, не хочет ли он провести время вместе, но это был первый раз, когда он оказался внутри. Это место было так похоже на Чонина, хотя не взрывалось характером, как комната Хёнджина. Но обставлена она была просто, но продуманно, словно Чонин постарался точно решить, чего хочет — а потом все равно превратил ее в немного беспорядочное, хаотичное место. На полу валялась одежда, на столе стояли пустые стаканы, кровать была незаправлена. Вся техника была сложена в небольшую кучку на прикроватном столике: ноутбук, Nintendo, его телефон сверху. По крайней мере, здесь было больше характера, чем в комнате Чана, которая выглядела, как место, предназначенное лишь для того, чтобы в нем спали. Чонин сел на незаправленную кровать, и Феликс последовал за ним, садясь рядом: не так близко, как сел бы с Хёджином, но достаточно, чтобы не казаться отстраненным. Чонин выглядел так серьезно, с его покрасневшими глазами и без улыбки, что Феликс все еще чувствовал в себе беспокойство — не только за Чонина, но и за тот секрет, что у него был. Немного шокировала мысль о том, что у Чонина вообще могут быть секреты, особенно такие, которые требовали такой серьезности. Как могло у него быть что-то плохое, что он должен бы был скрывать? Как и Феликс, он не покидал дома, казалось — вовсе никуда не ходил. И кроме того, Феликс не был уверен, почему именно ему доверяют этот секрет. Он понятия не имел, что заставило Чонина думать, будто он заслуживает этого. — Чонин-а, — сказал он, когда Чонин не проронил ни слова. — Тебе не обязательно говорить, если ты не хочешь. Чонин скривил губы. — Я пытаюсь понять, как мне это сказать, — ответил он. — Я никогда никому не рассказывал этого раньше, хён. Ты- ты обещаешь не рассказывать Чан-хёну? Или Хёнджин-хёну, пожалуйста, не говори Хёнджин-хёну? — Конечно, Чонин, — сказал Феликс. — Если ты говоришь, что это секрет, я не расскажу им, — и это было правдой. Он был до глубины души тронут тем, что ему доверили это — то, что Чонин не мог рассказать даже Чану или Хёнджину, людям, которые были ему ближе всего. Конечно, говорил он себе, если Чонин сказал бы ему что-то опасное, что-то, из-за чего Феликс мог бы беспокоиться, может быть, он нарушил бы обещание. Но он не мог представить подобной ситуации. Чонин кивнул. А потом он сказал: — Я влюблен в Минхо-хёна. Феликс почти сказал вслух Что? но успел поймать себя за язык. И все равно, слова сначала не хотели ложиться в его голову, словно Чонин открыл рот и сказал совершенную глупость. Он не думал, что Чонин скажет что-то подобное, и знал, что пялится на него, как идиот, слегка приоткрыв рот и расширив глаза. Чонин лишь смотрел на него в ответ, удивительно спокойный. Он не ерзал, не спешил объясниться или преуменьшить то, что сказал. Он был просто- уверен. Потом, осознав эти слова, Феликс подумал, О, в этом, возможно, есть смысл. — Ты влюблен в Минхо-хёна, — повторил он, просто чтобы подтвердить слова Чонина. Чонин сказал: — Да, — и все еще он звучал уверенно в себе. Если бы Феликс хотел спросить, точно ли он понимает, что чувствует, тон Чонина отрезал бы вопрос. В его голосе не было никаких сомнений. Феликс немного поерзал, откидываясь назад. Это и правда имело смысл, если задуматься. Он видел в последние недели, как Чонин тянулся к Минхо; его присутствие, казалось, успокаивало его так, как не могло успокоить Феликса. Феликс помнил: как Чонин покраснел, когда Минхо похвалил его, когда они впервые обсуждали план, как ярко поалело его лицо: Феликс ни разу не видел, чтобы так случалось у него с кем-то другим. И как он покраснел тогда, когда Хёнджин сказал, что он любимчик Минхо. — Хм, — произнес он. Казалось, будто его мозг взяли и встряхнули, а потом вернули на место. Большую часть прошлого месяца нужно было перебрать в своей голове в свете этой информации. Он так легко заметил чувства Хёнджина к Джисону, но понятия не имел об этом, несмотря на все знаки. — Вау, ты очень хорошо это скрываешь. Я даже не думал. Чонин слабо улыбнулся ему. — Я долго практиковался, — ответил он. — Я- давно люблю его. Феликс не стал давить на него в попытке получить больше информации, но он слышал искренность в голосе Чонина. В нем слышалось что-то тяжелое, что-то старое, и Феликс понял: сколько бы времени ни прошло, это было очень долго, и Чонин начинал уставать. — Ах, Чонин, — тихо сказал он, беря руки Чонина в свои. Сочувствие внутри него почти топило его с головой. Как же ужасно, любить кого-то так долго, жить с ними и видеть их каждый день, но не иметь возможности быть с ними. — Мне так жаль, это, должно быть, так больно. — Да, — ответил Чонин. — Но не потому что Минхо-хён не любит меня. Минхо-хён любит меня в ответ. И снова он звучал совершенно уверенно в своих словах. Он говорил это так прямо, так убежденно, как Феликс не слышал от него раньше. Феликс пару раз моргнул, неуверенный, что ответить на это, потому что знал, какие бы слова не вышли у него, они могут выйти немного снисходительными, и он не хотел делать этого с Чонином. Но мысль о влюбленном Минхо казалась ему невероятной. Он, казалось, был не из тех людей, которые влюбляются. Или- может быть нет. “Малыш”, которое Минхо говорил всегда мягче, то, как он смотрел на Чонина в клубе, как согласился пойти с ними только потому что Чонин попросил его. Может быть, Чонин не придумывал этого. — Или, по крайней мере, — уже не так уверенно добавил Чонин. — Я так думаю. Я всегда думал, что он любит меня, но в последние дни он ведет себя странно, и я просто- я так устал, хён. Так сложно держать это в себе, чтобы никто не знал. — Мне жаль, — снова сказал Феликс, гораздо тише, просто продолжая держать Чонина за руки и не делая ничего больше. Что еще можно было сказать? Он не мог пообещать Чонину, что все разрешится, потому что никак не мог этого изменить. Он ничего не мог сделать, кроме как выслушать его, когда он будет в этом нуждаться, стать человеком, которому Чонин мог бы доверить свой секрет. Они долго, долго сидели в тишине. Свет, исходивший из окна Чонина, изменил положение, прежде чем Чонин все же двинулся и сказал: — Спасибо тебе. За то, что не спросил, уверен ли я. — Чонин, — полный серьезности, сказал Феликс. — Ты знаешь свое сердце. Ты достаточно взрослый, чтобы понять, что чувствуешь к нему. Я просто- так хотел бы, чтобы тебе было проще. Тебе лучше от того, что я знаю? Чонин задумался и ответил: — Да. Приятно наконец сказать это вслух. Я никогда этого не делал. — Тогда я рад, — Феликс улыбнулся ему теперь по-настоящему. — Я рад, что смог помочь тебе. Чонин кивнул. Феликс думал о том, чтобы расплести их руки, но Чонин, казалось, не хотел, и, по правде говоря, и Феликсу это слишком нравилось. Он все еще не был уверен, что за ощущение возникало в нем, когда он касался других людей, как оно за то время, что он прожил здесь, стало чем-то, чего он отчаянно желал. Он никогда не касался никого так часто, как касался людей здесь, даже своих сестер; обниматься с ними было невозможно. Даже кроме того, что их отец мог отругать их за это, его отношения с ними были- более отстраненными, чем ему бы хотелось. Это было самосохранение, для каждого из них. Но иногда Хёнджин гладил его по волосам, или Чан касался кожи на его спине или потирал его виски, и Феликс чувствовал, будто все мысли в его голове просто отключались. Это было одним из самых приятных чувств в мире. — Хён, — в конце концов сказал Чонин. — Ты любишь Чан-хёна? Феликс- покрылся румянцем. Ему было даже неловко за то, как быстро цвет затопил его щеки. Но сказать это было легко; он уже сказал эти слова Чану. — Да, — сказал он. — Люблю. Чонин кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Это так хорошо. Я ни разу не говорил этого тебе, но я так счастлив за вас обоих. Вы оба заслуживаете этого, особенно Чан-хён. Теперь Феликс отпустил их руки, чтобы нежным движением убрать пряди волос с лица Чонина на его лоб. Чонин позволил ему — не отмахнулся от его руки, словно боялся, что Феликс взъерошит ему волосы, как часто делали другие, игриво и грубо. Он просто позволил Феликсу коснуться себя, на мгновение прикрыв глаза, словно хотел совсем закрыть их, но остановил себя. — Надеюсь, у тебя все получится, Чонин, — тихо сказал он. — Я болею за тебя, знай это. — Да, — сказал Чонин, и улыбка его все еще была слабой, так непохожей на обычную. — Я тоже надеюсь на это, хён. —— Чанбин помогал Джисону пристегнуть кобуру через плечо, когда в открытую дверь мастерской вошел Чан, держа руки в карманах. Сынмин обычно не делал этого, но сейчас все же позволил Чанбину приоткрыть дверь, пока они с Джисоном собирались уйти, и теперь он сидел за компьютерным столом, глядя в мониторы и игнорируя их в последние пять минут, но Чанбин чувствовал, как он время от времени смотрит на них, на него, в отражении экрана. Сынмин все же обернулся, когда Чан вошел, повернувшись на стуле, чтобы поприветствовать его, и снова отвернулся. Чанбин, затянув кобуру потуже, отошел назад и сказал: — Тебе не обязательно было спускаться. — Я знаю, — тихо сказал Чан. Он не сказал ничего больше, просто смотрел, на то, как они заканчивают подготовку. По правде говоря, Чан всегда спускался, когда кто-то уходил на задание, даже на пару минут. Он старался делать это особенно после того, как сам перестал ходить на задания, словно чтобы показать, что он понимал, какой риск просил других людей брать на себя за него. Но сегодня риск был не так уж высок. Все, что они должны были сделать — это украсть фургон с антикварной мебелью. Там не будет даже вооруженной охраны, они убедились в этом. Никто не озаботился тем, чтобы вооружить людей, которые будут перевозить кучу старой мебели из одного места в другое. Чан, постояв пару секунд в дверях, все же вошел внутрь и оперся бедром о рабочий стол. Все еще тихим голосом он сказал: — Я просто хотел дать тебе знать, Чанбин, что Чонин пойдет с нами на задание Ли Джерима. На мгновение повисла тишина, а потом Джисон низко присвистнул, еле слышно. Чанбин на мгновение почувствовал, будто внутри него все сжалось, ужасающе и болезненно. — Значит, он хорошо справился, — произнес он, пытаясь не дать огорчению просочиться в голос. Он знал, что у Чонина все получится. У него и в мыслях не было сомневаться. И все же он не хотел такого исхода. — Удивительно хорошо, — ответил Чан. — Он невероятный, это было- он много трудился, да? Чанбин кивнул. Чонин и правда много работал, хотя Чанбин думал, что большая часть тренировок происходила тогда, когда он того не видел, в свободное время Чонина, которое тот, по большей части, проводил в одиночестве. Нельзя было отрицать, что у Чонина были естественные способности к этому, и, возможно, это заставило его усерднее работать над этим, чтобы отточить это до истинного, достойного мастерства. Чан тяжело вздохнул. Звучало это искренне, словно реальность всего этого забирала у него все силы. — Да, — сказал он, — Так что. Мы согласились позволить ему пойти, но теперь он будет тренироваться. Мне нужно, чтобы вы с Джисоном помогли ему. — Конечно, — проговорил Джисон, и его голос был полностью серьезен. Чан вышел вперед и положил руку на плечо Чанбина, мягко сжимая его. — Удачи, — сказал он. — Приходите ко мне, когда вернетесь, расскажите, как все прошло. Чанбин кивнул. Чан всегда приходил увидеть их, но редко оставался внизу, чтобы дождаться, пока они вернутся, следить за камерами. Иногда он делал это, если уходили только Хёнджин и Джисон, проводил время в мастерской, с наушником в ухе, но не тогда, когда задание вел Чанбин. Чанбин помнил, какой честью для него стало, когда он впервые осознал это, как тронуло его это доверие, которое проявил к нему Чан. Ты хорош в этом, сказал ему Чан, когда Чанбин попытался поговорить с ним об этом. Ты знаешь, что делаешь, Чанбин. Чан выскользнул из комнаты — скорее всего, в свой офис, чтобы работать. Даже если он не собирался следить за тем, как проходит задание, но он не стал бы ложиться спать. Он дождался бы их возвращения — или того, чтобы Сынмин сказал ему, если что-то пойдет не так. Дверь за ним закрылась и Джисон тихо сказал: — Готов? Чанбин собирался кивнуть, когда Сынмин сказал: — А, хён, дай проверить твой наушник? Со связью что-то не так. Он уже поднимался, просовывая ноги в тапочки, которые носил, когда становилось холодно — безумные и пушистые. Чонин купил ему еще одни, в форме собачек, и Сынмин надевал их, когда становилось совсем холодно, но в такое время они еще и включали обогреватели, чтобы Сынмин не заледенел. В спортивных штанах и гигантском свитере Сынмин выглядел особенно крошечным, несмотря на свой рост. — Я заведу машину, — сказал Джисон, и Чанбин бросил на него короткий взгляд, прежде чем тот вышел. К этому моменту Сынмин уже оказался перед ним, протягивая руку к его уху. Чанбин немного поколебался, а потом положил руки на бедра Сынмина, чувствуя выпирающие косточки ладонями. Сынмин не стал проверять его наушник. Может быть, он сделал бы это, останься Джисон в комнате, и осознание того, что это было лишь оправданием, чтобы оказаться достаточно близко к нему, чтобы коснуться, наполнило Чанбина солнечным теплом. Может быть, это читалось на его лице, потому что Сынмин тихо, едва слышно фыркнул. — Не будь таким самодовольным. — М-м, — тихо протянул Чанбин. У них было всего несколько мгновений, которые сумел купить им Сынмин, и он не знал, что тот планировал. Они стояли в тишине, и Сынмин сперва коснулся его уха, мягко проследив его изгибы, а потом пропустил пальцы в его волосы, осторожно погладил пряди. Сынмин обычно не был так нежен с ним. Ему не нравилось, когда с ним вели себя так, и редко бывало, когда он сам делал то же самое. Чанбин не произнес ни слова; он был слишком занят тем, что наслаждался этим. Но все же Сынмин вздохнул и подался вниз. Вместо того, чтобы поцеловать Чанбина в губы, как тот ожидал, он использовал руку, которой обнимал голову Чанбина, чтобы повернуть его лицо набок и прижаться губами, долго и сладко, к его щеке. — Хён, — сказал он. — Береги себя. Чанбин слегка сжал руки на его бедрах, не в силах удержаться. — Задание не опасное, — сказал он, неуверенный, пытается ли успокоить Сынмина или убедить себя. Сынмин чуть отстранился, взглянул ему в лицо. Его глаза блестели в свете ламп с потолка, прекрасные и немного нечитаемые. Чанбин уже стал хорош в том, чтобы читать Сынмина, но его глаза все еще вводили его в ступор иногда. Может быть, дело было в том, что когда Чанбин глядел Сынмину в глаза, в них явно было так много эмоций, которые Сынмин так редко выпускал на волю. — Ну и ладно, — сказал Сынмин. — Потеряйся тогда, наверное. Чанбин от неожиданности расхохотался. Он отпустил Сынмина и увидел, как его губы слегка самодовольно изогнулись, словно тот гордился собой за то, что заставил Чанбина рассмеяться. Чанбин не стал смотреть, как он возвращается на свое рабочее место, не стал задерживаться дольше. Он просто повернулся и последовал за Джисоном из дома. Джисон уже завел двигатель, и обогреватель мягко дул теплым воздухом в салон машины. Чанбин уселся на пассажирское, застегивая ремень, пока Джисон начал медленно выезжать с парковки на узкую улочку, которая вела на главную. — Сынмин исправил проблему? — спросил он. — Ага, — сказал Чанбин. Ему было интересно, слушает ли уже Сынмин, или он подключится к ним только когда они окажутся на месте. Он не узнает этого, пока — или если — Сынмин не решит заговорить с ними; он не всегда делал это. — Ничего страшного не было. — Это хорошо, — сказал Джисон. Они ехали по большей части в комфортной тишине, которая иногда прерывалась тем, что Джисон тихо подпевал какой-нибудь песне. Чанбин не знал ни одну из них. Все, что он знал о музыке, он узнавал из подборок песен, игравших в продуктовых магазинах — кусочки того, что было сейчас популярно. Когда-то, может быть, в средней школе, его это заботило, но потом в его жизни стало происходить слишком много, чтобы он обращал внимание. Джисону нравилась музыка, Чанбин знал. Он любил что-то из популярного, но по большей части — малоизвестное. Они с Чонином делились друг с другом рекомендациями, Джисон предлагал рэп или старый рок, а Чонин рассказывал ему о саундтреках к последним телешоу. Чанбин не знал, делали ли они это до сих пор. — Это было неожиданно, — все-таки сказал Джисон, когда они наполовину проехали город. — Насчет Чонина. Чанбин отвернулся от окна, из которого наблюдал за проносившимся мимо городом, за огнями зданий и расплывавшимися знаками, потерявшись в мыслях о том, каково было чувствовать поцелуй Сынмина на своей щеке. Когда он посмотрел на Джисона, тот смотрел на дорогу, хоть машин в этот ночной час, когда время уже становилось поздним, было и немного. — Да? — спросил он. — Я не хочу сказать, что он недостаточно хорош, — сказал Джисон. Его голос звучал легко, и трудно было понять, наигранно это или нет. — Ни один человек, умеющий стрелять так, как он, не провалил бы этот тест. Но даже так, удивительно, что ему разрешают пойти. Вы все так защищаете его. Чанбин долго не отвечал. Он не знал, что сказать. Джисон бросил на него взгляд, наверняка, чтобы проверить, не вызвало ли это замечание раздражение у Чанбина, и то, что он увидел на его лице, заставило его сказать: — Я понимаю, правда. Вы хотите- сохранить его невинность, наверное? Я понимаю. И я отчасти ожидал, что даже если бы он прошел тест, Чан-хён все равно отказал бы ему. — Чан-хён не принимает беспочвенных решений, — со слабым вздохом сказал Чанбин. — Но- дело не в том, что мы хотим защитить его невинность. Нам, особенно Чану, сложно признать тот факт, что он теперь вырос. Джисон фыркнул. — Только Чан-хёну? — спросил он. — Хён, я знаю, ты так же плох. Чанбин протянул руку и ударил его по бедру, наплевав на то, что Джисон ведет машину. Джисон вскрикнул от боли, но никак не отреагировал, так что, возможно, ожидал какого-то ответа. И все же, Чанбину стоило признать, что это было правдой. Он стремился защитить Чонина, даже излишне, но причиной тому, наверное, было то, что он видел Чонина напуганным ребенком, пытавшимся пережить травму от всего, что они перенесли. Вот отчего ему до сих пор было сложно в мыслях примирить дерзкого, умелого, смешного Хёнджина с тем мальчиком, который пришел к ним. Но ему всегда было проще, чем Чану. Чанбин знал Чана несколько месяцев до того, как услышал о Чонине, не говоря о том, чтобы встретиться с ним. Он знал, что у Чана был кто-то, для кого он пытался быть домом, кто-то, ради кого он отказывался от вечерней и ночной работы, но Чанбин об этом не знал. Он предположил, что у Чана такая же ситуация, как у него: член семьи, о котором он должен был заботиться. Чанбину тоже не нравилось оставлять бабушку одну на ночь, потому что раньше иногда она могла попытаться сделать больше, чем была способна, и падала, и его могло не оказаться рядом, чтобы помочь ей, потому что он работал. Но со временем, когда они сблизились настолько, что Чанбин даже тогда стал думать о Чане, как о своем брате, Чан сказал: — Хочешь познакомиться с моим младшим братом? Здание, в которое Чан привел его, на первый взгляд выглядело так, будто там вообще никто не должен был жить. На самом деле, Чанбина, по большей части шокировало то, что его просто не снесли, но в той части города, где жил Чан, таких зданий было настолько много, что городское правительство явно решило, что это не стоит денег. Чанбин проследовал за Чаном в квартиру на втором этаже, такую старую и открывавшуюся настоящим ключом, хотя и оказавшуюся незапертой, когда Чан открыл дверь и вошел. Квартира была- депрессивной. Обшарпанная кухонька, на которой не всегда работала плита, низкий столик с истертыми подушками в качестве сидений и небольшой матрас, задвинутый в угол, две подушки и куча одеял. На этой кровати сидел мальчик, сонно потирающий лицо; его глаза расширились, когда за Чаном он увидел Чанбина. Он не сказал ни слова. Вместо этого когда Чан сказал: — Чонин-а, приходи, поздоровайся с другом хёна, — Чонин поднялся на ноги, подбежал к нему и попытался спрятаться за его спиной. Ему было всего одиннадцать. Тогда он был маленьким, низким и худым; Чан сказал, что он не особо подрос с того момента, как они покинули детский дом, и был таким же, каким был в восемь. Он легко спрятался за более крупным Чаном, выглядывая из-за его спины на Чанбина, смотревшего на этого малыша и думавшего, словно молнией по голове, помогите, он такой милый? Чан погладил Чонина по голове; его волосы явно были подстрижены в этой же самой квартире какими-то тупыми ножницами. — Чонин-а, это мой друг, Чанбин. Ты можешь сказать ему, как тебя зовут? Чонин не мог. Он не произнес ни слова, лишь смотрел на Чанбина, осторожно, но не недоверчиво, и вместо того, чтобы заговорить, он просто поднял руку и сунул пальцы в рот. Он пожевал их секунд десять, прежде чем Чан издал тихий смешливый звук и сказал: — Чонин, перестань, — и вытянул пальцы Чонина из его рта и обтер их о свои штаны. Чонин позволил ему сделать это без единого звука протеста. При виде этого в разуме Чанбина утвердилось что-то, что строилось и накапливалось на протяжении последних месяцев, за все то время, что он работал с Чаном и узнавал его. Осознание, истинное и глубокое, что если бы Чан попросил его, Чанбин бы последовал за ним — куда угодно. Куда бы тот ни сказал, какой бы ни была причина. В Чане было что-то такое, что отзывалось в Чанбине, и он не мог описать этого словами, ни тогда, ни даже сейчас, годы спустя. Но он понял это — глядя на то, как Чан нежно улыбается и использует свою же одежду, чтобы вытереть слюну с пальцев своего младшего брата. — Это Чонин, — сказал Чан, легко кладя руку на его макушку. — Прости, он стесняется новых людей. — Ничего страшного, — мягко сказал Чанбин. — Я очень рад встретить тебя, Чонин. Он не слышал от Чонина ни писка еще почти целую неделю, хотя приходил к ним каждый день после этого — в основном всего на пару минут, чтобы встретить Чана, чтобы они могли пойти на работу, которая была у них сегодня. Каждый день, уходя, Чан беспокоился о Чонине: никуда не выходи, говорил он, стирая грязь неизвестного происхождения с щеки Чонина или протягивая ему очищенное от скорлупы яйцо, не трогай плиту, если проголодаешься, в шкафчике есть перекус, я вернусь к десяти, ты можешь показать мне это на часах? Умница, когда Чонин безмолвно показывал на потертые наручные часы на своей правой руке, которые Чан достал для него где-то — возможно, украл. Прошла неделя осторожных односторонних разговоров, прежде чем Чонин отломил кусочек от маленькой шоколадки, которую принес ему Чанбин и протянул его ему. Возьми, хён, прошептал он, и Чанбин влюбился в тот же миг. — И не то что вы двое, — сказал Джисон, сворачивая на более узкую улицу с главной. — Я удивлен, что Минхо-хён позволяет ему, он почти так же плох. Можно подумать, что он разрешит Чонину хотя бы готовить. — М-м, — протянул Чанбин в ответ на это. И снова это странное ощущение- будто он пропустил шаг, осознав, как все в их небольшой семье воспринимали защиту и заботу Минхо о Чонине как данность. Может, для Джисона это имело смысл — он присоединился к ним, когда гнев Минхо давно уже спал. Он, без сомнений, слышал истории, может даже от самого Чонина, но никогда не видел этого, никогда не знал ничего, кроме- заботы Минхо, о Чонине, для Чонина. Он чувствовал себя так пиздецки странно с того момента, как Сынмин рассказал ему, что Минхо хочет Чонина. Чанбину хотелось понаблюдать за ними, но было ясно, что Минхо теперь избегает или Чонина, или всех их, потому что большую часть последних дней он провел в своей комнате, где никто не беспокоил его, если в этом не было необходимости. Необходимости не возникало. Все это казалось чем-то, что Чанбину стоило бы предвидеть, только вот он никогда в своей жизни не подумал бы, что такое может произойти. Дело было не в том, что он не задавался вопросами о том, каких людей предпочитал Минхо — потому что он задумывался об этом. Он знал, что иногда Минхо выходил по вечерам, в Maniac или в другие клубы, он выбирал людей и проводил с ними время. Минхо скрывал это, но всегда давал Чану знать, где он находится, просто на всякий случай. В прошлом Чанбин иногда спрашивал себя, какого человека может вообще захотеть Минхо-хён? Он думал: кого-то серьезного, как сам Минхо. Кого-то тихого, может быть, с характером; кто-то, кого не изматывали бы острые углы его характера. Кого-то, кто мог бы кусать там, где Минхо только лаял. Он не шутил и не преувеличивал, когда сказал Сынмину, что Минхо может навредить Чонину. Чонин, обманом затянутый в эту любовь, мог так легко пострадать от этих острых углов, от его резкости. Он коротко думал о том одиннадцатилетнем Чонине, который сталкивается с тяжестью Минхо и в его голове проносилась мысль черт возьми, нет. Но все было не так. Чонин не был ребенком, Минхо не был тем полным гнева и недовольства мужчиной, который пришел работать с ними. Они все еще видели тот гнев, все они, иногда — но только не Чонин. Чанбин вспомнил об этом, задумавшись теперь: Минхо никогда, возможно — с того самого дня, как разбил череп тому мужчине, который причинил боль Чонину — не проявлял гнева к Чонину. Он мог говорить кратко, иногда резко и рвано, но никогда не был зол, никогда не ранил. На самом деле, большую часть времени в его голосе слышалась такая мягкость, которой не был ни с кем иным. Они все приняли это как результат того, что это был Чонин. Он смягчал себя для Чонина, думал Чанбин, лежа в кровати и пялясь в потолок в темноте, не в силах уснуть, прогоняя эту ситуацию в мыслях снова и снова. Ему не нужен кто-то такой же острый, как он, потому что он может быть нежен. Как ужасна была эта мысль, потому что он знал, что она означала. С каждым днем он чаще и чаще видел это же в Сынмине. — Хён? — тихо позвал Джисон. Чанбин поднял взгляд. Они медленно заехали в улочку, из которой должен был выехать фургон с мебелью. Чанбин глянул на часы и увидел, что они на пару минут обогнали расписание. Джисон притормозил так, чтобы машина лишь чуть выглядывала из аллеи, но не убрал рук с руля. Единственное, что он сделал — это выключил фары. Чанбин потянулся в бардачок и достал оттуда две балаклавы. Одну он передал Джисону, и тот натянул ее на голову; Чанбин сделал то же самое. Ему было интересно, как он выглядел, потому что смотреть вот так на Джисона было очень, очень странно. — А теперь мы ждем, — сказал он, бросая взгляд на Чанбина. Чанбин вздохнул. — Теперь мы ждем. Ждать пришлось недолго. Кто бы ни рассчитывал время, Сынмин, Минхо или они вместе, это было сделано хорошо. Они сидели в машине всего пару минут, когда увидели фургон, подъезжавший слева, не слишком быстро, но достаточно. Джисон дождался момента и почти лениво выехал вперед, перекрывая машиной всю узкую улочку и не оставляя фургону места, чтобы проехать. Фургон со скрипом затормозил, чуть не врезавшись в водительское сиденье их машины. Чанбин уже отстегнул свой ремень безопасности и открыл пассажирскую дверь, доставая пистолет. Минхо говорил: кто-то выйдет, чтобы на тебя наорать, и Чанбин сказал в ответ: скорее всего, они просто отвалят, и Минхо покачал головой, словно он был идиотом, и теперь снова оказался прав, потому что пассажирская дверь фургона тоже открылась, и один из доставщиков вышел наружу. — Слышь, ублюдок! — заорал он, хлопая дверью. — Отгони ебаную тачку! Чанбин твердой рукой взвел пистолет и направил на него. Даже в приглушенном свете фонарей было видно, как расширились глаза мужчины при виде оружия. — Выходи из машины, — произнес он таким же голосом, от которого Чонин иногда притворялся, что начинал плакать. Мужчина подчинился, быстрыми шаркающими шагами отходя подальше от двери. Джисон теперь тоже вышел, подошел к водительской двери и распахнул дверь, а потом потянулся внутрь. Чанбин думал, что он схватит мужчину, но его рука вернулась наружу, сжимая телефон, который он отбросил через плечо подальше. Потом он направил пистолет на водителя. — Оставь ключи в зажигании и выходи, — сказал он голосом ниже обычного. Водитель так и сделал, медленно и осторожно. Он был лишь немного крупнее того, которого держал на прицеле Чанбин. Ни один из них не был особенно крупным, честно говоря, потому что они не были тренированными охранниками. Они были простыми доставщиками. Чанбин почти чувствовал себя виноватым за страх на их лицах. Он указал мужчинам встать к боку фургона прижав руки к нему. Только когда они встали неподвижно, Джисон вернул пистолет на предохранитель и убрал в кобуру, чтобы затянуть им руки за спиной стяжками, мелькающими белым в свете фонарей. Он делал это молча, Чанбин не отводил оружия от мужчин и не отрывал от них взгляда ни на секунду. Только когда Джисон наклонился и закончил связывать их щиколотки, он помахал стяжками в воздухе и сказал: — Вау, прямо как в старые добрые, а? — Заткнись, — ответил Чанбин. Джисон фыркнул. Чанбин убрал пистолет и подошел, чтобы помочь оттащить мужчин от фургона на тротуар, где они, так аккуратно, как только могли, помогли им сесть на землю. Один из них, более крупный, приземлился тяжело с тихим “у-уф”. — Извини, — поморщился Джисон. — И за это тоже извини. Этим был моток изоленты, которую он использовал, чтобы заклеить мужчинам рты. На этой предосторожности настаивал Минхо, если они оставляли свидетелей в живых, чтобы они не могли позвать на помощь. В целом, хорошая идея, но Джисон всегда за это извинялся. Наверняка из-за того, что сделай это кто-нибудь с ним, он взорвался бы из-за невозможности говорить долгое время. Закончив, Джисон поднялся на ноги и оглядел мужчин так, словно осматривал свой шедевр. Чанбин тронул его за плечо и сказал: — Пошли. Джисон кивнул. Он подошел к машине и забрался на водительское; сиденье было все еще теплым после Джисона. Мотор все еще был заведен, и он осторожно отъехал назад, чтобы Джисон смог проехать на фургоне. Поначалу тот двигался медленно, но потом ускорился — его скорость все равно не привлекла бы внимания. Чанбин позволил ему проехать, а потом выехал из аллеи и повернул за ним. —— Во рту у Хёнджина была уже четвертое печенье, когда он осознал, что последние три съел ровно за три минуты. Он откусил кусочек, который уже планировал, и осторожно положил печенье на обратно тарелку, прижимая руку к столу. Он сделал глубокий успокаивающий вдох; вкус шоколада густо ощущался во рту. Он ел так быстро, что губа немного заболела, и он это так ненавидел. Он чувствовал себя- идиотом за то, что сидел за кухонным столом, не в силах сконцентрироваться и заняться чем-нибудь, чтобы отвлечься. Он пытался порисовать, но как только наступил вечер, все вдохновение покинуло его, а потом наступила ночь, и он знал, что Чанбин и Джисон ушли на задание. Тогда он убрал блокнот, принимая поражение, и попытался заняться чтением, попытался посидеть в телефоне, попытался ходить из стороны в сторону. Ничего не сработало. Это, думал он, расстроено и ворчливо, было особенно глупо. Не то чтобы задание было сложным. Хёнджин сам прошел их путь, видел планы, сам давал советы. Он доверял и Чанбину, и Джисону в этой работе, в чем-то таком прямом, что прошло бы быстро. Он видел их обоих за работой. Он знал, как они хороши. Для его тупого мозга это было неважно. Раньше так никогда не было. В прошлом, когда другие уходили на задания без него, Хёнджин был так расслаблен, что иногда даже ложился спать к тому моменту, как они возвращались. Теперь это делал Чонин, так доверяя команде, что редко оставался и ждал, чтобы поприветствовать их — он сделал это в последний раз только потому что на задание пошел Чан. Не то чтобы Хёнджин не верил в то, что они выполнят работу правильно. Он верил. Он доверял Чанбину- и Джисону тоже, возможно, даже сильнее, потому что Джисон на задании был человеком, на которого можно было положиться. Хёнджин полалгался на него, каждый раз. Но все равно он был здесь, и в нем кипела тревога, и- Он ел уже четвертое печенье, даже не осознавая того, двигая руками и челюстями на автопилоте. Он проглотил полный рот печенья и тихо выругался. Дальше по коридору открылась дверь. Слишком поздно для Чонина, и, конечно, в комнату вошел Феликс; его шаги были тихими, но босые ноги шлепали по деревянному полу. На нем была пижама Хёнджина, которую он отдал ему и так и не забрал, и одна из его собственных футболок, которую Хёнджин великодушно позволил ему купить на размер больше. Он выглядел- уютно, утопая в этой футболке и подвернув штанины. Вид Хёнджина его не удивил. — Привет, — сказал он, улыбнувшись Хёнджину, мягко прикрытыми губами, заходя в кухню и подходя к раковине, по-видимому, чтобы налить себе стакан воды. — Доедаешь печенье? — Видимо, да, — сказал Хёнджин. Он положил последнее печенье в рот и отряхнул руки, наблюдая за тем, как крошки падают на стол. По правде говоря, от последней партии печенья, выпеченной Феликсом, оставалось еще много, но учитывая то, как быстро он расправился с этими, остатки наверняка не продержатся долго. Феликс повернулся к нему, опираясь спиной о тумбу и держа в руках стакан воды. В его улыбке теперь играла хитрость, которая обычно так нравилась Хёнджину — эта его искорка внутри. Но теперь он не был уверен, что хочет слышать то, что собирается сказать Феликс, и, конечно, Феликс сказал: — Ждешь Джисона? Читает мои мысли, недовольно подумал Хёнджин. — Нет, — ответил он, пытаясь звучать нахально, но неуверенный, что ему удается это так же, как обычно. — Не говори глупостей, ангел, тебе это не идет. — Как скажешь, — сказал Феликс. Он все еще улыбался, с нежностью глядя на Хёнджина. Он нисколько ему не верил, но Хёнджин того и не ожидал. Как же чудесно было найти человека, который так легко понимал его без всяких слов; и как ужасно — быть таким открытым, не иметь возможности спрятаться, как он делал с другими. Он мог отрицать, сколько хотел, отталкивать Феликса, сколько угодно — Феликс все равно понял бы его. — Чего ты ко мне пристаешь? — проворчал он, отводя взгляд от этой улыбки и глядя на несколько печений, оставшихся на тарелке перед ним. — Почему бы не пойти к Чан-хёну, уверен, он не откажется от повода отвлечься. — Он работает, — ответил Феликс. — В офисе. Я собираюсь спать. Мы можем пообниматься, если хочешь, пока Джисон не вернулся. Хёнджин резко вскинул голову и смерил Феликса взглядом. Феликс широко улыбался, явно довольный этой реакцией. Теперь он поддразнивал Хёнджина чаще, обычно — даже не из-за Джисона, но скорее будто просто учился делать это. Привыкал к такой игривости, когда в его жизни появилось для этого место. Но он мог уронить несколько слов про Джисона, небольшие намеки, от которых сердце Хёнджина билось немного скорее. Они никогда не делал этого перед другими, слава богу, но если это было расплатой за все те намеки, что Хёнджин отпускал насчет Чана — что ж, Феликс получал ее вдоволь. — Тебе повезло, что ты милый, — пожаловался он, делая небольшой прогоняющий жест пальцами в сторону Феликса. — Иди отдохни, детка, я порисую или что-нибудь еще. — Конечно, — сказал Феликс, закатив глаза, но не стал больше спорить. Вместо этого он обогнул тумбу, склонился вперед и оставил сухой, теплый поцелуй на лбу Хёнджина. Хёнджин захлопал глазами, немного удивленный, но не слишком. Физические проявления любви от Феликса не были чем-то шокирующим. Только Феликс начал делать это чаще и чаще с того момента, как начал спать с Чаном. Хёнджин не был уверен, было ли дело в том, что Феликс пытался показать ему, что он все еще ему дорог, или ему просто стало комфортнее делать это. — Спокойной ночи, Хёнджин, — тихо произнес он, сжимая руку Хёнджина, лежавшую на столе и исчезая в коридоре, волоча раскатавшиеся штанины пижамных брюк по полу. Хёнджин дождался, пока дверь за ним закроется со щелчком, и только тогда поднялся на ноги. Он не собирался рисовать. Феликс и так знал, что он лжет, отчего Хёнджину было не так стыдно за это. Вместо этого он убрал оставшееся печенье в контейнер, помыл тарелку и отставил ее в сторону. После он вышел из квартиры. На лестнице было холодно, всегда было. Бетонные стены и отсутствие окон значили, что здесь всегда было холоднее, чем на улице. Он натянул рукава толстовки пониже и спустился по лестнице, заставляя себя не спешить. Его шаги в старых потертых кроссовках, которые он обычно носил в доме, раздавались эхом. Когда он открыл дверь в комнату Сынмина, тот едва повернулся в кресле, чтобы коротко взглянуть на него. Он проверял, осознал Хёнджин, нужен ли он ему для чего-то. Хёнджин не был уверен, что ему сказать, но это, оказалось, и не имело значения, потому что что бы ни было на его лице, это заставило Сынмина пожать плечами и без единого слова повернуться обратно к компьютеру. Хёнджин последовал за ним. Он занял место за рабочим столом, на ближайшем к мониторам Сынмина стуле, чтобы видеть, что происходит на них. Он пропустил сам угон, осознал он, глядя на то, как их машина следует за фургоном — наверняка белым, но на черно-белом экране монитора понять было сложно. С его плеч спало немного тяжести. По-видимости, у них не возникло никаких проблем, потому что за ними не было полицейской погони и Сынмин выглядел спокойным. На самом деле он даже поднял одну ногу так, чтобы уложить подбородок на колено, выражение его лица было безэмоциональным, и время от времени он нажимал что-то на клавиатуре, и трансляция с камеры на экране менялась, чтобы они могли продолжать следить за ними. В ухе Сынмина был маленький bluetooth-наушник, но он, судя по всему, был выключен, потому что Сынмин ничего не говорил. Он просто- наблюдал. И Хёнджин тоже не стал ничего говорить. Они просто сидели в тишине, наблюдая за тем, как на зернистом мониторе машина и фургон ехали по городу. —— Было уже за полночь, когда Джисон и Чанбин добрались до ангара, где должен был стоять фургон. Это был даже не склад — простое помещение для хранения на задворках города, в целом часе езды от дома даже по пустым ночным дорогам. Чан купил его специально для этого, чтобы они могли хранить добытое там, пока не организуют передачу, и теперь Джисон осторожно заехал на парковку и заглушил двигатель. Было уже очень поздно. Они ехали медленно и осторожно, чтобы их не остановили на дороге. Сынмин не предупреждал их о полиции на дорогах, но они все равно были осторожны. Теперь, когда Джисон выбрался из кабины фургона, подбрасывая ключи в воздух, Чанбин выглянул из окна машины, припаркованной у ворот, и сказал: — Давай быстрее. — Почему, — сказал Джисон, закрывая фургон и направляясь к машине. — Есть куда торопиться? — Ага, в постель, — сказал Чанбин, уже выбираясь из водительского сиденья. Джисон фыркнул и повернулся, чтобы запереть ворота на цепь. Чанбин открыл их для него, и тогда они неприятно громко грохотали металлом, как и теперь, когда Джисон закрывал их. Им повезло, что здесь больше никого не было, потому что такой шум мог бы заставить людей прийти и узнать, что происходит. Он запер ворота на замок и побежал к пассажирской двери, ожидая, что Чанбин может начать ехать до того, как он откроет дверь. Чанбин делал так иногда, когда был в игривом настроении, но сегодня было не так, несмотря на удачно прошедшее задание, потому что он позволил Джисону открыть дверь и усесться, прежде чем поехать. Джисон осторожно выдохнул, когда они оставили ангар позади и стали двигаться по уже знакомому пути домой, и расслабился на пассажирском. Ведя фургон, он был напряжен, двигался медленно, разбираясь, как все работает, на ходу. Он водил фургоны раньше, но они были не такими маневренными, как машины, и ему всегда было нужно несколько минут, чтобы привыкнуть к большому размеру. Но теперь он мог расслабиться и позволить Чанбину отвезти их домой. — Хорошо справился с телефоном, — сказал Чанбин, когда они покинули небольшую промзону и выехали на шоссе; вокруг них было совсем немного машин, в основном — такси. — Я даже не заметил. — А, да, — сказал Джисон, поворачивая голову, чтобы смотреть на Чанбина, а не в окно. — Честно говоря, я тоже не увидел, но просто почувствовал, что он пытается что-то сделать. Чанбин кивнул. — У тебя хорошая интуиция, — сказал он. — Я всегда говорил это Чан-хёну. Это был не первый раз, когда Чанбин хвалил его навыки, и даже не первый раз, когда он делал это Джисону в лицо, но Джисона это всегда сбивало с ног; ему казалось, будто он пытается идти в движущемся поезде. Его это не смущало: не как тогда, когда Хёнджин был к нему добр, возможно — потому что он знал, что Чанбин ценил и признавал его способности. Просто Джисон никогда не знал, как справиться с такой искренностью от Чанбина. На самом деле, ото всех, он это знал, он в особенности — от Чанбина, который мог кинуть его на пол и назвать мелким сопливым засранцем за то, что Джисон попытался защекотать его вместо спарринга. Так что вместо того, чтобы поблагодарить его или ответить такой же искренностью, Джисон прикрыл ресницы и сказал: — Ав-в, хён, ты говоришь обо мне с другими людьми? Чанбин протянул руку и пихнул его в бедро, достаточно сильно, чтобы Джисону было по-настоящему больно, отчего он издал тихое “у-уф” и отдернулся. Он потер быстро немеющее место на ноге, драматично дуя губы, но Чанбин сказал: — Конечно, я говорю о тебе с Чан-хёном. Иногда он спрашивает, как у тебя дела, как твои тренировки. — О, — теперь тише сказал Джисон. Он не осознавал этого. Во всем этом было что-то- теплое, в том, чтобы осознавать это: похоже на то, что он чувствовал, когда Чан спросил его мнения насчет того, может ли Чонин пойти на задание. Он работал с ними уже два года и доказывал свои способности снова и снова, но это казалось- доказательством принятия. Признания его как члена команды после такого шаткого старта. Честно говоря, он не ожидал, что его спросят о Чонине. Он ждал, что Чан, Чанбин и Минхо решат все сами, как они делали всегда в подобных делах. Но они все больше и больше стали спрашивать мнения Джисона о заданиях, о планах, которые они составляли, но он всегда думал, что дело в том, потому что он ходит на эти задания. Это было шокирующе: осознать, что Чан ценил его вклад в чем-то столь важном, как Чонин, как все задание Мэгпай в целом. — Тебе стоит знать, — сказал Чанбин после недолго растянувшейся тишины, — что Чан-хён ценит тебя как члена этой команды. Ему важно, как у тебя дела. Уверен, тебя это не удивляет? — Нет, — медленно, растягивая звуки, словно ириску, протянул Джисон. — Не удивляет. Наверное, я просто никогда не думал, что вы так много обо мне думаете. Или- типа, я не думал, что вас это так беспокоит. Есть и другие люди, которым нужно внимание. Чанбин бросил на него короткий взгляд, словно не мог понять, как воспринимать слова Джисона. Но это было правдой. Ему было нужно от них очень мало, не как Чонину или Хёнджину. Ему всегда приходилось быть самодостаточным, всегда приходилось обходиться без чужой помощи. — Да уж, ты очень независимый, — сказал Чанбин, немного закатывая глаза. — Это не значит, что нам наплевать. Ты часть нашей команды, важная часть. Джисон молчал, потому что снова не знал, что сказать. От этого разговора ему было не так некомфортно, как он ожидал, потому что у него не было заготовленных слов. Он никогда не знал, что делать, когда его так ценили или хвалили. Феликс так говорил, и тогда Джисон тоже часто не находил слов, потому что его обычной реакцией было отшутиться, но Феликс, казалось, никогда не заглатывал эту наживку. Повисло молчание, и Чанбин прервал его с ярко слышным смехом в голосе: — Я тебя смутил? — Заткнись, — пробормотал Джисон. Он немного сильнее обмяк на сиденьи, и краем глаза стал наблюдать за тем, как Чанбин ведет машину, не отрывая глаз от дороги; плечи его дрожали от смеха над Джисоном. Это казалось Джисону более обычным, потому что Чанбин смеялся над ним всегда, была ли у него на это причина или нет. — Ну, я собираюсь смутить тебя еще сильнее, — сказал Чанбин, когда они ехали уже по более знакомой Джисону части города, приближаясь к дому. — Потому что я хотел бы поблагодарить тебя, по-настоящему, за то, что ты позаботился о Хёнджине вчера. Этого Джисон вытерпеть не мог. — Нет, хён, — сказал он, резко выпрямляясь. — Ну же, тебе не нужно благодарить меня за это. — Нет, позволь мне, — произнес Чанбин. В его голосе заслышалась та непреклонность, какая была в нем, когда он вел их на работах. Джисон не был уверен, понимает ли сам Чанбин что использует этот тон, лидерский тон, хотя Джисон и знал, что Чанбин не из тех людей, которые стремятся быть лидерами. Он был слишком хорош в том, чтобы быть правой рукой Чана и выполнять приказы. Он мог указывать, когда хотел, но Джисон знал — Чанбину было бы сложно быть на месте Чана. Он знал это, потому что ему самому было бы сложно, и они с Чанбином были во многом похожи. — Хён, — проныл он. — Хёнджин не умеет драться, — сказал Чанбин. — Это было главной помехой для того, чтобы позволять ему ходить на задания в одиночку, и я очень о нем волновался. Но мне не нужно этого делать, когда он с тобой, потому что я знаю, что ты за ним присмотришь. Это снимает с меня большую тяжесть, Джисон. — Но тебе не нужно благодарить меня за это, — заспорил Джисон. Он думал, что краснеет, и это было особенно стыдно. — Я просто- Нет, подумал он, обрывая себя. Он не просто делал свою работу, это никогда не было работой для него, когда речь шла о Хёнджине. Хенджина ему хотелось защищать, как никого другого. Конечно, он сделал бы все, что было в его силах, чтобы защитить Чонина или даже Сынмина, если должен бы был. Он рискнул бы жизнью, чтобы они были в безопасности. Он бы согласился на смерть, чтобы в безопасности был Хёнджин. В его голове это не было даже вопросом. — Даже если ты просто делаешь свою работу, — сказал Чанбин, снова краем глаза глядя на Джисона, словно бы говоря я знаю, что все не так, но не стану обращать на это внимание. — Я все еще хочу поблагодарить тебя. По большей части потому что вчера я винил за это тебя, и теперь не хочу, чтобы ты думал, что это все еще так. Я очень благодарен, что ты был рядом и смог о нем позаботиться. Джисон думал, будто его лицо сейчас загорится, что только послужит Чанбину. Но все равно было приятно слышать эти слова — Чанбин сейчас был так же искренен как и до этого — потому что когда-то Джисон думал, что он его ненавидит. Может быть, не так сильно, как его ненавидел Хёнджин, но это было немудрено, учитывая, как он обидел Хёнджина, но Чанбин не проявлял к нему особенного тепла в первые дни после того фиаско. — Конечно, хён, — сказал он едва громче шепота. — Хён. Я всегда буду о нем заботиться. Его чувства слишком открыто были слышны в его голосе, их нельзя было скрыть. Может быть, в этом и не было смысла, потому что все, с кем он работал и жил, знали о его чувствах к Хёнджину. Чанбин знал особенно, потому что был там, когда Джисон только встретился с Хёнджином и выставил себя таким ужасным идиотом. Чанбин был свидетелем всему этому. Это произошло в офисе Чана, после того, как они провели для него тест в подвале вместе с Чанбином, и тот решил оставить его, но на условиях проверки. Это было после того, как Минхо устроил то, что Джисон в своей голове назвал истерикой, насчет всего этого, настаивая, что Джисон был риском для их безопасности и, наверняка, агентом, работающим на врагов, или что-то вроде того, Джисон не помнил точно. Он видел, как Чан терпеливо выслушал всю речь Минхо по этому поводу и решил, что в нее можно не вслушиваться. После того, как Минхо вихрем вылетел из комнаты, захлопнув за собой дверь, Чанбин сказал: — Я позову Хёнджина, пусть спустится и поздоровается, хорошо? — Да, хорошо, — сказал ему Чан, будто ничего и не произошло. Хёнджин, когда он постучал в дверь и оказался впущен в комнату, оказался высоким и худым, и таким прекрасным, что у Джисона сбилось дыхание при виде него. Его светлые волосы были собраны в полухвост, пряди обрамляли лицо. На нем была темная футболка с длинными рукавами и узкие штаны. Он вошел в комнату, и Джисон слетел с катушек — это было единственным объяснением тому, что произошло. — О, — сказал Хёнджин, моргая и глядя на Джисона, сидевшего на одном из стульев с твердой спинкой. — Это тот новичок, о котором орал Минхо? — Ага, — сказал Чан, теперь звуча немного устало. — Это Джисон. Джисон, это Хёнджин. Хёнджин открыл рот, чтобы сказать что-то, но Джисон опередил его, выпалив: — О, вау, ты такой горячий, — повисла короткая, шокированная тишина. Хёнджин уставился на него так, словно ему никогда не говорили этого раньше, и Джисон тогда подумал, что это очевидно невозможно. Решив, что он выставил себя таким идиотом, что спастись уже было невозможно, он добавил: — Не думаю, что у тебя найдется местечко для меня в расписании? Это была по большей части шутка — нет, это была совершеннейшая шутка, только вот если бы Хёнджин сказал, что время у него все-таки есть, Джисон планировал бы продолжить добиваться его. Но Хёнджин этого не сказал. Хёнджин посмотрел на Чана и Чанбина, а потом — снова на Джисона. Шок на его лице сменился мрачным гневом, и он взглянул на Джисона с такой ненавистью, какой Джисон не видел даже на лице своего отчима. А потом без единого слова он развернулся и вылетел из комнаты. — Вот блять, — проговорил Джисон, вскакивая на ноги. — Я просто шутил, я не хотел- — Сядь, — сказал Чан, и его голос был таким непреклонным, что Джисон обнаружил, что повиновался, даже не осознав приказ. Он посмотрел на Чана — на его лице не было ничего — а потом на Чанбина — явно чувствовавшего себя неуютно, возможно, разгневанного — и почувствовал, как его шансы присоединиться к этой группы медленно утекают сквозь пальцы. Ебаный идиот, сказал он себе. С твоим идиотским флиртом. Его болтовня часто вызывала у него проблемы, но обычно дело было в том, что он не мог держать себя в руках и впутывался в конфликты, из которых не всегда мог выйти. Но было немного удивительно, что у него никогда не возникало подобных проблем. Он никогда не стеснялся флиртовать с симпатичными людьми далеко не его уровня. — Я просто шутил, — тихо повторил он. Он ожидал, что Хёнджин бесстрастно моргнет и скажет что-нибудь вроде Мечтай. А потом они посмеются, по большей части — над Джисоном, потому что- ну да. Так все обычно и бывало. — Ты не можешь так шутить, — сказал Чан. Его голос все еще был тверд, и Джисон чувствовал четкий и определенный страх, что если он не смягчит его, то окажется в могиле. Он уже рискнул, отыскав это место и забравшись в их окно, и знал, что они не позволят ему сбежать теперь, когда он знал, где они живут. — Я знаю, — так быстро, как только мог, проговорил Джисон, — боже, это было так неправильно. Я просто- он такой красивый, и я- я идиот, знаете, это просто- — Нет, — перебил его Чан — к счастью, потому что Джисон хотел, чтобы в ковре открылась зияющая дыра и разорвала его на кусочки. — Дело не только в этом. Ты не можешь шутить так с Хёнджином. Джисон не знал, что ответить. На мгновение он подумал, что Хёнджина особенно задевали замечания о внешности, и Джисону это чувство было незнакомо: выгляди он так, как Хёнджин, он принимал бы любую похвалу в свою сторону. Может быть, недоумение на его лице было очевидно, потому что Чан вздохнул, провел рукой по волосам и взглянул на Чанбина — тот, прочитав то, что было на его лице, пожал плечами и кивнул. Когда он повернулся к Джисону, на его лице все еще не было ни единой эмоции. — Хёнджина украл синдикат Макак, когда ему было восемь, — очень тихо произнес Чан. Джисон почувствовал, как внутри все проваливается и вина тошнотворно накрывает его с головой. — И его держали там, пока он не сбежал в шестнадцать лет. Так что я верю, что мне не придется объяснять тебе, почему такие шутки и комментарии неприемлемы ни по отношению к нему, ни рядом с ним. — Конечно, нет, — ответил Джисон. Его рот, руки онемели, в животе не было ничего, кроме паники и вины. Он не был уверен, что когда-либо раньше чувствовал себя так разбито, хоть сейчас ему и было за что стыдиться. Все его затянувшееся сожаление за потерянные и разрушенные потоком его гнева дружбы не сравнилось бы с тем абсолютнейшим стыдом, который пронизывал все его тело. Это была шутка, но от этого не становилось лучше. Он не знал, но и от этого не становилось лучше. И он даже не имел это в виду, не так, как это услышал Хёнджин. Но и это ничего не меняло. Как же ужасно это было — пошутить так с человеком, который прошел через то, через что прошел Хёнджин. Сидя в той комнате Джисон практически не мог осознать всего ужаса слов Чана. Джисон никогда не сталкивался с синдикатом раньше. Он думал о мрачном гневе на лице Хёнджина и чувствовал, что его сейчас стошнит. Он пытался извиниться. Поднимался туда, где, как сказал ему Чанбин, была спальня Хёнджина и стучал в дверь, чтобы попросить прощения. Хёнджин захлопнул дверь перед его лицом. И кто мог его винить? Джисон не пытался сделать это снова, решив, что ему доведется еще одна возможность извиниться. Решив, что, если бы он просто объяснил, что это была ужасная шутка, Хёнджин мог бы- простить его, по крайней мере. Ему так и не удалось это сделать. Вместо этого, следующие месяцы, когда он входил в помещение, Хёнджин уходил, иногда раздраженный, иногда — расстроенный, но по большей части просто- напуганный. Он смотрел на Джисона так, словно боялся, что Джисон отпустит еще одну подобную шутку, словно Джисон попытается привлечь внимание к привлекательности Хёнджина, к тому, что его можно- желать. От этого сожаление Джисона становилось глубже самых глубоких частей океана: его давило и погружало во тьму, и он не знал, куда ему подняться. Он никогда не позволял себе задерживаться вниманием на внешности Хёнджина. Он пытался не думать о нем в сексуальном смысле. Он мог признавать, что Хёнджин был прекрасен, и не вплетать в это сексуальные желания, поэтому заставил себя делать это, зная, как некомфортно от этого было Хёнджину. Ему повезло, что они оставили его, он знал. Повезло, что Чан и Чанбин не выбросили его на улицу перед лицом очевидного дискомфорта Хёнджина. Он все еще не был уверен, что понимал, почему. Вместо этого они вложили в него время и деньги, тренировали его, чтобы он мог ходить на задания, дали ему крышу над головой после того, как он так долго прыгал с места на место. И потом, в конце концов, стали отправлять его на задания с Хёнджином. Удивительно доверяли ему безопасность Хёнджина. Они простили его за его слова. Он был так пиздецки за это благодарен. Но так и не смог простить себя. И несмотря на то, что Хёнджин теперь мог находиться с ним в одной комнате, говорить с ним — он знал, что он тоже так и не простил его за эти слова. Чанбин теперь взглянул на него по-настоящему, пока они ждали переключения сигнала светофора. Да, Джисон видел, что Чанбин знал о его чувствах к Хёнджину, и в глазах его было сочувствие, понимание. Он задавался вопросом: жалел ли его Чанбин иногда, и почти сказал ему не делать этого. В его любви к Хёнджину не было поводов для жалости. Даже когда ему было больно, так невероятно больно, Джисон не хотел, чтобы его за это жалели. Кем он был бы, если бы не любил Хёнджина? Он едва ли знал. — Я знаю, — тихо сказал Чанбин. — Я знаю, что ты всегда будешь заботиться о нем. — Да, — ответил Джисон. Он снова обмяк на сиденьи, не глядя Чанбину в глаза. Повернулся к окну, рассматривая огни улиц снаружи. Освещенные продуктовые магазинчики с одной стороны дороги, темные здания — с другой, человек с сигаретой в дверном проеме. — Поэтому тебе не нужно меня благодарить. Чанбин не сказал больше ни слова. Сигнал сменился, и он нажал на газ, возвращая взгляд на дорогу. Джисон продолжил смотреть в окно, позволяя огням размыться от движения. Остаток пути домой они провели в тишине. —— Только когда на трансляции с камер видеонаблюдения на доме показалась машина, сворачивающая в аллею за угол здания, Хёнджин поднялся. Сынмин, следивший за мониторами услышал скрип ножек стула по бетонному полу и обернулся, чтобы увидеть, что Хёнджин уже на ногах и приобнимает себя руками вокруг живота, словно защищаясь или сдерживая что-то внутри. Ни один из них не проронил ни слова за все это время, но теперь, когда Хёнджин развернулся, чтобы выйти из комнаты, Сынмин мгновение поколебался и сказал: — Хёнджин-а, — Хёнджин обернулся, слегка приподняв бровь. — Останься. Для Джисона это будет важно — знать, что ты ждал его. Эти слова были рискованной ставкой. Он знал, что был шанс того, что Хёнджин разозлится на него, был велик. Он не был даже уверен, какую форму примет этот гнев, потому что и для него, и для самого Хёнджина это была неисследованная территория. Но сидя здесь, в мастерской, вместе с ним, безмолвно наблюдая за происходящим на камерах, Сынмин подумал — о, подождите. У него было оправдание. Его работой было следить за прогрессом, смотреть, чтобы все было хорошо, слушать полицейские трансляции, чтобы убедиться, что не произойдет ничего опасного. Но не поэтому он наблюдал, не поэтому его взгляд был прикован к экрану, не поэтому он не хотел отводить глаз даже на секунду в страхе, что что-то может произойти. Хёнджин не мог оправдать это работой. Он просто спустился сюда и сидел в тишине с такой же внимательностью, какую Сынмин чувствовал в себе. Маловероятно было, что дело было в Чанбине. Сынмин его даже не рассматривал. Он сразу понял, что Хёнджин пришел сюда ради Джисона, ждал его, а потом задался вопросом откуда я это знаю — и вспомнил: все те моменты, когда он смотрел на Хёнджина на камерах с кухни, как он ходил из стороны в сторону, пока Джисон был на задании, уходя в спальню только тогда, когда понимал, что Джисон вернулся. Все те моменты, когда Хёнджин не мог найти себе места и срывался на всех вокруг, когда Джисон уходил. Это Джисон возил Хёнджина убивать мужчин, которые делали ему больно. Только Джисон. Эти слова были почти проверкой. Он думал, что Хёнджин станет все отрицать — зло, оскорбленно этим замечанием: не будь таким тупым, что ты, блять, вообще несешь. Сынмин бы даже принял, если бы Хёнджин обозвал его, потому что гадко было говорить такое именно ему. Вот так вытаскивать его на свет, давая ему знать, что по крайней мере Сынмин видел его насквозь. Но Хёнджин отреагировал не гневом. Он все еще не сказал ни слова. Просто посмотрел на Сынмина — его глаза были в тени от верхнего света, губы поджаты, а на лице было что-то- твердое. Он не выглядел удивленным тем, что Сынмин все понял, но явно не был этому рад. Он совершенно не был счастлив. Мгновение спустя он просто развернулся и вышел из комнаты, ступая почти неслышно и закрывая за собой дверь гораздо громче. Сынмин сидел, уставившись на закрытую дверь. Вот пиздец, думал он; ситуация навалилась на него, словно поезд на полном ходу. Он ожидал в ответ какой-нибудь дерзости, того, что Хёнджин делал так хорошо со всеми, кроме Чонина и, в последнее время, Феликса. Не получить этого было подтверждением тому, что он подразумевал, когда просил Хёнджина остаться. Он и правда влюблен в Джисона, подумал он, услышав писк клавиатуры на задней двери. О, это точно нехорошо. Дверь открылась снова. Вошел Чанбин — услада для уставшего глаза — по пути сбрасывая с себя куртку, чтобы расстегнуть кобуру и разрядить пистолет. Под курткой была футболка, черная и немного узкая, и Сынмин позволил себе отвлечься от всего, что было в его голове, чтобы посмотреть на его руки хоть на секунду. Позади него шел Джисон, стуча подошвами ботинок по полу и немного устало потирая лицо. Именно он поприветствовал его веселым: — Эй, Сынмин, — отстегивая кобуру с плеча. — Привет, — откликнулся Сынмин. Он позволил Джисону снять пистолет, дождался, пока тот не вытащит магазин, и только тогда сказал: — Хёнджин ждал тебя здесь. Голова Джисона резко развернулась к нему, но вместо того, чтобы выглядеть удивленным или даже полным надежды, он совершенно недоумевал. — Что? — спросил он. — Хёнджин спустился сюда, чтобы дождаться тебя, — повторил Сынмин, а потом, чтобы уточнить на случай, если Джисон понял все не так, — дождаться, пока ты вернешься. Он хотел убедиться, что ты в безопасности. Джисон продолжал моргать. Чанбин закончил снимать все, что должно было быть снято, и теперь он тоже смотрел на Чанбина из-за Джисона, приподняв брови, словно спрашивая у Сынмина, что он творит. По правде говоря, Сынмин не знал. Может быть, Чанбин слишком сильно на него воздействовал, делал его слишком мягким — но Сынмин не мог вынести мысли о том, что Джисон уйдет, не зная, что сделал Хёнджин. Если бы Хёнджин разозлился или стал бы отрицать, Сынмин бы держал рот на замке. Но Хёнджин втянул его в это, сделал это его делом. Джисон заслуживал хоть немного утешения. — А, он наверняка ждал Чанбин-хёна, — в конце концов сказал Джисон, теперь потирая глаза тыльной стороной руки. — Нет? — Сынмин поджал губы. — Он был здесь ради тебя. Джисон тихо фыркнул. — Не думаю, что Хёнджина правда волнует, вернусь я безопасно или нет, — сказал он. Сынмин приоткрыл рот. Он понятия не имел, что из него сейчас выйдет, потому что это заявление было таким странным для Джисона, что объяснения ему не находилось. Даже если Джисон не верил, что Хёнджину он нравился — конечно, Хёнджину было не наплевать, вернулся он с задания или нет. Но не успел он сказать ничего еще — должно быть, и к лучшему, потому что какими бы ни были слова, которые он мог сказать, они ужалили бы Джисона — Чанбин сказал: — А, может быть, он ждал нас обоих. — Как скажешь, хён, — сказал Джисон. Теперь он не смотрел на Сынмина, отвернулся от него. Он протянул Чанбину какие-то ключи — не от машины, эти свисали с какого-то оранжевого кольца. Ключи от фургона, осознал Сынмин. — Ты уверен, что пойдешь с Минхо на передачу завтра? — Да, — ответил Чанбин. — Иди спать, Джисон. Тебе это нужно, думаю, завтра Минхо-хён притащит тебя на новую тренировку Чонина. — О, ты так думаешь? — спросил Джисон. Он зазвучал счастливее, словно перспектива того, что он сможет помочь Чонину, его по-настоящему радовала. Может, так и было. Сынмин никогда не тренировался с ними, так что не мог судить, но он знал, что одна только мысль о тренировках была для него так же забавна, как предложение пожевать пенопласт. — Может, мы попробуем идею с движущимися мишенями. — Конечно, — ответил Чанбин, — если это значит, что мне больше не придется разбираться с твоей тупостью. Пиздуй уже в постель. Джисон исчез. Дверь закрылась, и повисла тишина — единственными звуками были звуки их дыхания. Чанбиново — немного громче. Он подождал несколько секунд, словно чтобы убедиться, что Джисон не вернется, а потом пересек комнату, чтобы неторопливо подойти к Сынмину. Сынмин приподнял голову еще до того, как Чанбин приблизился к нему — в безмолвной, почти позорной мольбе о поцелуе. Ему не нужно было говорить этого вслух, потому что Чанбин склонился вперед и прижался к его губам, также неспешно, как и его шаги навстречу к нему. Сынмин поцеловал в ответ, пытаясь удержать это- приторное, липкое чувство внутри и сократить все и без того несуществующее пространство между их губами. Он видел, как на трансляциях с камер не происходило ничего, но только когда Чанбин оказался перед ним, целый и невредимый, он почувствовал, что может расслабиться. Его дыхание немного сбилось, когда Чанбин отстранился. — Хёнджин правда ждал его? — спросил он. Сынмин открыл глаза. Он даже не осознал, что зажмурился. — Да, — сказал он. — Хм, — произнес Чанбин. Если он сложил все вместе, как сделал это Сынмин, то он этого не сказал — и его брови немного нахмурились так, что Сынмин понял, что он еще не осознал все до конца. Он не собирался рассказывать ему секреты Хёнджина. Когда дело касалось его, Чанбин был не слишком благоразумен. Он мог бы попытаться поговорить с ним, и это, наверняка, стало бы ошибкой. Сынмин утянул его обратно в поцелуй — по большей части потому что ему этого хотелось, но отчасти — чтобы отвлечь Чанбина от мыслей об этом. Это сработало: Чанбин не очень хорошо умел делать несколько дел одновременно и вкладывал слишком много внимания в то, чтобы целовать Сынмина. Сынмин почувствовал, как его ноги сползают с компьютерного кресла на пол, как его колени раздвигаются вокруг ног Чанбина, как ему хочется притянуть его ближе между своих бедер. — Мне нужно отчитаться перед Чан-хёном, — сказал Чанбин до того, как успело пройти слишком много времени, до того, как он совсем потерялся так, как Сынмин того, возможно, хотел. — Он будет думать, куда я делся. Сынмин заворчал, но отпустил его. Чанбин отошел назад, глядя на него сверху вниз с ужасной небольшой улыбкой. Он смотрел на Сынмина так, словно сам факт сынминова желания трогал его. — Ладно, — сказал Сынмин. — Иди. Чанбин повернулся, чтобы уйти. Благодаря этому его улыбка хотя бы скрылась с глаз Сынмина, но теперь он видел его спину в этой футболке — и это было не лучшим раскладом событий. Что же это такое, немного потерянно подумал он. Иногда он думал, что если бы он знал, где окажется почти через год, то никогда бы не попросил Чанбина прийти и трахнуть его; еще он думал, что если бы знал, то попросил бы Чанбина трахнуть его намного раньше, чем сделал это. — Хён, — сказал он в тот момент, как Чанбин открыл дверь. Чанбин в тот же миг обернулся, обратив на Сынмина все свое внимание. Сынмин почти задрожал, но сдержал эту дрожь. — Возвращайся поскорее, хорошо? Приглашение было ясно слышно. Чанбин посмотрел на него, приподняв уголок губ, и сказал: — Хорошо. Сынмин развернулся обратно к своему компьютеру и принялся отправлять все в сон. Он оставил трансляции с камер включенными, как и всегда, и включил все сигнализации, которые были нужны в то время, как его не было здесь, чтобы следить. Когда он закончил со всем, то краем глаза увидел на камерах, как Чанбин поднялся по лестнице, пересек компьютерную и вошел в офис Чана. Только тогда он встал с кресла. В спальне было холодно. Он переодел штаны на пижамные, что, скорее всего было пустой тратой времени, потому что скоро они будут с него сняты, но без них было слишком холодно. Он сел на кровати, подобрав под себя ноги, чтобы не замерзнуть, и подумал- я хочу, чтобы он был здесь. Потому что так и было. Он хотел, чтобы Чанбин был в его постели, в этой узкой маленькой кровати, такой твердый и теплый рядом с ним. В голове было слишком много всего. Слишком много знаний, слишком много вещей, которые он знал и ничего не мог с ними сделать. По крайней мере, это было просто. Его влечение к Чанбину, физическое и эмоциональное, теперь он это знал, такое простое, словно он ждал его всю свою жизнь. От этого не становилось менее страшно. От этого лишь становилось проще.