Осталось лишь помнить

Николасу омега знакомым не казался. Неужели Даниель и впрямь успел ему нагрубить? — Да-а, — озадаченно протянул он, чуть нахмурившись от мыслительного процесса. — Не Николас? — вновь уточнил притворно-спокойный голос. — Николас — это я, — указал на себя рыжий альфа. — Мы знакомы? — Не думаю, — качнул омега головой. — Но мне бы хотелось взглянуть в глаза вашему другу. — Всё-таки этот бугай вас чем-то обидел? — шутливо усмехнулся мужчина, чтобы ситуация не выглядела напряжённой. «Николас, просто заткнись», — выражал взгляд исподлобья, впившийся альфе в лицо. За какие грехи ему достался такой болтливый партнёр? — Не злитесь, если он чем-то нагрубил, — мягко возразил Лекс, отлипнув от руки своего альфы. — Даниель плохо спал ночью, поэтому нервный. «Надо будет обучить щенка разевать сосальник только по команде», — скривился Дан, всем видом дав понять сопляку пасть больше не открывать. — О, нет. Он не был груб. Только малость нечестен. Верно, Даниель? — теперь омега звучал оскорблённым. И его вполне можно понять. — Так вы знакомы? — не без удивления спросил Ник, поглядывая то на альфу, то на незнакомца. Этого омегу он точно видит впервые, иначе запомнил бы столь яркий рыжий волос. — Может, и знакомы, — вздохнул Дан, поворачиваясь, наконец, лицом к безысходности. Уже не было страха, только стыд за свой дурацкий поступок. К чему были эти театральные игры? Давно уже не ребёнок ведь, чтобы решать проблемы, спрятав глаза во мраке ладоней. Но как теперь выкручиваться? — Не напомнишь, как тебя звать? — Да ты издеваешься?! — прошипел омега. Его лицо с неподдельной злостью напряглось, а ладонь взметнулась ввысь, став увесистой и прямой, напоминая голову стервятника, готового пикировать к безжизненной туше. Звук звонкого шлепка впитала в себя густая борода, не позволив пальцам обжечь щёку кусачими искрами. Потому Мари добавил словами: — Мудак, ты знаешь, сколько писем я тебе написал в то время? Сколько ждал ответа? Хоть одного слова! Сколько нервов и слёз ты из меня вылакал? Ты хоть представляешь?! А? Решил меня просто забыть, как мусор ненужный? Я думал, что хоть что-то для тебя значил, ублюдок! — его веки блеснули, и он отвернулся, не в силах смотреть в его чёрные, выедающие душу глаза. Мари говорил на испанском. На их родном с Даниелем языке. И никто, кроме них двоих, похоже, его слов разобрать не смог. Ни Николас, вздрогнувший от внезапного порыва омеги влепить пощёчину, ни Лекс, глупо открывший рот, наблюдая за смелостью старшего омеги. Ни мамашки с детьми, искоса поглядывающие в сторону пылкой речи, и даже этот несчастный дуб, впитавший многое за свои годы выживания, вряд ли мог знать перевод хоть одного слова. Но Даниель понимал, как и помнил почти каждую фразу из отправленных Мари писем. Ему тогда было около семнадцати, и он ненавидел своё существование, колледж, в который его против воли отправил учиться падре, и самих учащихся, с первых дней нашедших в нём игрушку для битья. Терпел, потому что был мягкотелым и наивным. После гона терпел — потому что не осознавал, что стал во много раз сильнее своих обидчиков. И если бы случайно не узнал, что сосед по комнате в общежитии забирал его почту и прятал, то те письма так никогда и не были бы вскрыты. И, возможно, он так бы и остался на всю жизнь мямлей, если бы в тот день его кулаки не окрасились в красный. Альфа порывисто выдохнул носом, уже позабыв о саднящей щеке и начал тихо, почти виновато: — Я получил их слишком поздно, — собственный акцент, давно ставший чужим, неприятно скрипнул по ушам. — Что? — обернулся Мари, смаргивая слёзы. — Твои письма. Когда я их прочёл, пытался позвонить по оставленному номеру. Но, похоже, ты тогда уже сменил симку. — Снова врёшь, да? — криво усмехнулся омега, выражая весь спектр разочарования. — Не помню, чтобы падре учил тебя лжи. — Не заблуждайся. Падре был тем ещё уёбком, — чуть ли не плюясь, прорычал альфа. Пришлось приложить усилие, чтобы выровнять дыхание. — Я правда не хотел бы тебе врать, Мари. — Тогда почему? — Потому что я не тот, кем был раньше. — Я извиняюсь, — с беспокойством вмешался Ник, заметив ранее недобро сверкнувший клык у Даниеля. Ещё и переход на другой язык неприятно оставлял в неведении. Пусть Николас тоже имеет испанские корни по отцовской линии, но знания двух языков никто от него не требовал. — Всё ли нормально? — Николас, это Мари, мы росли вместе в приюте, — решил представить друга Дан, заодно перевести тему в другое русло. — Мари, это Николас, мой… близкий друг. — А я Лекс, — поспешил назваться юноша, догадываясь, что его имени в устах альфы не прозвучит. — Что ж, приятно познакомиться, — улыбнулся омега, не то чтобы действительно искренне, но хотя бы перестал сердиться. — Извините за… — он пару раз обмахнул лицо ладонями, снимая прохладой покраснение, — мой вид. И за маленькую истерику. — Мы тоже рады знакомству, Мари. Не часто Даниеля можно застать в компании омеги, — хохотнул мужчина, а потом сообразил: — Стой-стой, Мари… знакомое имя, — метнул он взгляд к Дану. — Неужели тот самый милашка, который покорил твоё юное сердечко? — Какой ещё милашка? Чё ты мелешь, Николас? — поднял бровь альфа. Он всего раз поделился с партнёром памятью о Мари и ничего подобного точно не произносил. Это Ник так отмазать его решил или опозорить? — О, да. Я такой, — засмеялся омега, будто никакого напряжения ранее и не витало. — Помню, как мой милый пухлик смущался, когда я брал его за руку и водил за собой по площадке. — Даниель умеет смущаться? Вот так новость, — хохотнул Ник, не обращая внимания на недовольный прищур возлюбленного. — Я думал, он умеет только ворчать и хмуриться. Вот как сейчас. — О, хоть что-то в нём сохранилось из детства. Совсем ведь не узнать. Особенно за этой ужасной бородой. Прям как старый дед выглядит. — Нормальная борода, — буркнул Дан, пройдясь по жёсткой скуле ладонью. Вот таких разговоров он и хотел избежать, но раз уж подколы неизбежны: — Ты сам не первой свежести, знаешь ли, Мари. — Что-что, прости? — наигранно оскорбился он, приложив ладонь к груди. — Мне кажется, или ты жаждешь вторую плюху, а? Пух-лик. Дан лукаво ухмыльнулся. Да, он снова сказал неправду — Мари выглядел превосходно. Не молодо, всё-таки тридцать шестой год шёл, но привлекательных черт не утратил. Особенно бросалась в глаза улыбка, когда один уголок тянулся выше другого, а глаза ехидно сужались, делая Мари похожим на хитрого рыжего лиса. Вспоминались те наглые ухмылочки, когда омега собирался воплотить в жизнь одну из своих шкодных идей, после которых приходилось просить Господа простить другу его шалости. Также нельзя не отметить его телосложение: в отличие от тощего сопляка, Мари выглядел упитанным, но не толстым, как сынишка. Такому омеге точно можно доверить что-нибудь потяжелее пистолета и не бояться, что его откинет отдачей. Но никакую из этих похвал Дан озвучивать, разумеется, не станет. Тем более омеге. А пока он елозил взглядом по одному, не заметил, как пристально оценивал его другой. Лекс, не скрываясь, пялился, нещадно покусывая нижнюю губу, и всё задавался немым вопросом: почему альфа, который терпеть не может омег, так стеснительно прячет взгляд и мнётся, как дитя перед взрослым, разговаривая с этим омегой? А чем он хуже? Столько ж ведь пережили вместе, разве не заслужил он, чтобы и его Даниель по имени звал? Лёгкая обида прошлась внезапной болью вместе с прокушенной кожицей. Юноша сразу же юрко слизнул выступившую сладковатую каплю крови, заодно проглатывая завистливые мысли. А стоило заговорить Нику, сразу же сменил курс на него. — Вижу, вам есть что обсудить, — вежливо улыбнулся альфа, тщетно пытаясь разобрать испанский. — Мы с Лексом можем оставить вас наедине, если хотите. — О, я бы с радостью, но мне нужно вернуться в номер, — досадно вздохнул омега. — Я бы хотел встретиться позже. Может быть, завтра? Надеюсь, ты не будешь против? — взглянул он на Дана просительно. — Ну, если хочешь, — почти безразлично пожал альфа плечами, но внутри заиграла интрига, растекаясь у сердца желанием снова получить от омеги едкий подкол. Мари и в юности был слегка дерзковат, но если в детстве Даниель считал резкие выражения грубыми и обидными, то сейчас, наоборот, предпочёл бы общаться с кем-то таким же саркастичным, как он сам. — Отлично! Тогда встретимся в холле, м-м, — задумчиво закусил Мари губу, — в полдень? — Идёт, — кивнул альфа, всё такой же прямой и неподвижный. И вот омега ушёл, оставив после себя лёгкий шлейф ромашек и бурю необузданных мыслей, подавить которые Дану не удалось до самого вечера. Весь день он молчаливо пялился в небо, не обращая внимания ни на усердие палящего солнца, ни на раздражающие хихиканья сопляка, ни на воркующие нотки Николаса вместе с его вечным уточнением, в порядке ли он. Дана будто отключило от реальности, предложив в качестве альтернативы трёхмерное представление о предстоящей встрече с Мари. Вечером пришлось вернуться с небес на землю, потому что близился комендантский час, а значит, нужно идти к Вуду. Не ради трёпки его нервов, а предупредить, что его раздражителя как раз сегодня ждать не стоит. Он мог бы, конечно, просто не явиться, ведь, по сути, не обязан ни перед кем отчитываться, но ответственность ещё с армии в альфе занимала довольно высокую планку, тут не отвертеться. Но до того момента ещё час свободного времени, потому Дан решил скоротать его за принятием душа, всё равно ванную потом до полуночи опять займёт сопляк, а после него все стены раскаляются и покрываются паром — жерло вулкана и то слабее пылало. Остудив тело прохладой воды, альфа накинул на плечи ворсистое полотенце, сразу же впитавшее капли с кудрей, и, нависнув над раковиной, взглянул в зеркало. Обычно он себя особо не разглядывал, но слова Мари заставили задуматься. «Как старый дед, значит?» — мысленно хмыкнул он. И что не так с его бородой? Альфа приподнял подбородок, ощупав пальцами длинные, вьющиеся волоски, и, покрутив головой, хмыкнул уже вслух: — Нормально я выгляжу. Так он и сказал, но, тем не менее, рукой потянулся вниз под раковину, к полкам открывшейся тумбочки, и неуверенно вытащил бритву. Осмотрел со всех сторон — новая, непользованная. Затем вновь взглянул на себя, так хмуро и укоризненно, будто его кто-то заставлял вскрывать защитную крышку, обнажая лезвие, вспенивать мыло и мазать густое месиво на лицо. Уже и не вспомнить, когда он последний раз видел свои скулы обнажёнными. И стоило ли такое веское изменение омежьего мнения? Даже Николасу он позволял укорачивать бороду до определённого минимума. Так Дан и замер с застывшей гримасой сомнения, но рука будто поневоле повела, сделав первый срез. Небольшая копна пенных чёрных волосин шмякнулась в раковину, скрутившись, будто какое-то мерзкое, мокрое нечто. Дан скривился, всматриваясь в заметную проплешину на челюсти, но теперь уже пути назад не оставалось.

***

— Даниель, куда ты? Разве не обещал отдыхать сегодня? — встал напротив двери Ник, когда возлюбленный, покинув ванную, подозрительно завозился у выхода. — Стой, ты что, побрился? — Я не в лабораторию. Скажу Вуду, чтоб не ждал. Не парься, Ник, скоро буду, — он быстро чмокнул партнёра в висок и под любопытно наблюдающий омежий глаз скрылся за дверью. Люди внизу уже начали расходиться по номерам, подгоняемые слугами. Дан среди них выглядел рыбой, рвущейся против течения. Он и вчера вышел за пятнадцать минут до полного запустения коридоров, чтобы не пропустить сбор, а сегодня решил выйти на всякий пораньше, вдруг кого из секты удастся выловить заранее, тогда и вудов лебединый лепет слушать не придётся. Вот и пуфик. Стоит одиноко и ждёт, пока задница Дана снова его облюбует до онемения. Альфа уже устремился к нему, не помышляя ни о чём другом кроме, как усесться, но вдруг позади услышал голос, заставивший его голову метнуться назад, точно одна половина магнита уловила противоположную сторону другого. Да, это снова был Мари. Смотрел выразительно, опёршись на перила лестницы руками, явно готовый подняться на свой этаж, прежде чем заметил Даниеля. Альфа дёрнул подбородком в немом вопросе. Бороду сразу неприятно обожгло, напомнив о парочке неуклюжих порезов. Он ведь и хотел побриться сегодня, чтобы этот неминуемый казус смог хоть немного зажить до завтрашнего дня, но у судьбы, как обычно, были свои планы. Мари слегка склонил голову, с интересом разглядывая его издалека, а потом ухмыльнулся, поманив пальцем за собой. Но стоило альфе повернуть весь корпус в его сторону, омега рванул по ступеням наверх, оставив мужчину в недоумении. Просто решил подурачиться? И нужно ли за ним теперь следовать? Ответ не заставил себя ждать. Не добившись результата, Мари вновь сверкнул огненной прядью, поманив его тем же жестом, только выглядел при этом малость обиженным. В этот раз Дан уже не думал, а торопился, как если бы, затормози он хоть на секунду, омега снова пропадёт на долгие годы. Но нет. Мари стоял на пару ступеней выше, а увидев его, вздрогнул, будто не ожидал, что альфа и правда примет приглашение. Однако его удивление сошло так же быстро, как блеснули озорством лесные радужки, а ноги омеги устремились ещё выше, ещё дальше от настигнутого неожиданностью альфы. Дан, как заворожённый, последовал за ним. К чёрту Вуда, к чёрту армейские устои. Медленно ползущие к верхам люди мешали поспевать, и Дан случайно даже задел парочку плечами. Альф? Может, бет — не важно, главное — не упустить мелькающий огонёк, служащий путеводным указателем. Миновал второй этаж, но омега не остановился. Третий предназначался для несовершеннолетних, а также для женщин и одиноких омег с детьми — альфе там точно делать нечего и, наверняка, Мари сей факт известен. Вёл к себе в номер? Но к чему эти игрища? Мог бы просто пригласить на словах. Впрочем, все эти мысли — лишь отголосок разума, сейчас в нём играл азарт погони. С грацией умелого хищника он перепрыгнул сразу три ступени, оказавшись в пустых коридорах третьего этажа. Омега его ждал, жадно хватая воздух зардевшими губами. Их друг от друга отделяло два номера, словно Даниель давал своей жертве небольшую фору, прежде чем поймает, вонзив клыки в нежную мякоть. Альфа даже облизнулся в предвкушении. Мари же сдаваться не помышлял и, переведя дух, снова двинул бёдрами, но прежде взглянул столь зазывающе, что Дан даже замер на пару секунд, пока не сморгнул наваждение. Зачем он сейчас бежит за Мари, сбросив яростный темп? Почему позволяет тому в очередной раз увернуться от хвата? Усмехаться над его поддельной неповоротливостью? Мари ведь омега, и только одно лишь это слово должно было остановить, вмазать отпечатком скверны жизненного опыта. Но чем чаще он ловил ускользающий от лёгких ромашковый аромат, чем звонче слышался в ушах шаловливый смех, тем быстрее до Даниеля доходило — к Мари он не способен испытывать отвращение. Этот омега всегда был для него особенным, как лучик солнца в мёрзлую погоду. Долго метаться по коридору они не могли: как минимум одна женщина уже выглянула, обеспокоенная шумом, и, возможно, потом к Дану в номер заглянет какой-нибудь бесячий бета, поинтересоваться, что делал альфа там, где ему находиться не следовало. Но сейчас Даниелю было откровенно плевать. Он уже почти загнал свою дичь в тупик, ведь за поворотом, всего через три номера, восстала неминуемая стена. Что же теперь предпримет лисёнок, чтобы спасти свой пёстрый хвост от хватки свирепого волка? И ничего лучше омега не придумал, чем нырнуть в последнюю дверь, как в спасительную нору. Его номер? Нет, всего лишь подсобка, дверь которой сразу же захлопнулась, перекрывая все пути отступления. Лампа в помещении явно давно не менялась, светя тусклой безжизненностью, придавая обычным вещам мрачные тени. Но бояться стоило не их. — Думал, сможешь убежать? — низко прозвучал альфа, нарочито медленно продвигаясь в узком пространстве к забившемуся в угол омеге. Но Дан нутром чуял: Мари только строит из себя невинность, исполняя роль в своём собственном спектакле. — Почему бы и нет? — хрипловато ответил он с усмешкой, пытаясь восстановить сбившееся после погони дыхание. — В детстве ты никогда за мной не поспевал. — Я давно не ребёнок, — выпалил очевидность мужчина, пугающе нависнув над омегой. — Да. Я вижу, — улыбнулся Мари, ничуть не смутившись мощи склонившейся фигуры. Дан смотрел пристально: как ястреб с высока следит за шевелением зайца, так и он застыл, не моргая, в ожидании следующего шага омеги. — Ты для меня побрился? — рука потянулась к гладкой коже щеки с парочкой царапин. Альфа не дал ответа, но его и не требовалось: они оба знали причину. — Очень необычная внешность. Я бы никогда тебя не узнал, если бы не феромон. Знаешь, чем ты пахнешь? — его руки нежданно-нагло обвились вокруг крепкой шеи, стоило ему встать на носочки. — Чем же? — отстранённо спросил Дан, продолжая поглощать неосязаемые звуки бездонной трясиной внимательных глаз. Слишком близко, слишком тепло, слишком… приятно? Чувство, как и тогда, в злосчастном саду, окружённом живой изгородью зелени: он, Мари, и этот дурманящий аромат ромашек. Альфа сглотнул подступившую слюну и уже понимал, к чему всё идёт. — Уютом, — тепло признался Мари, чуть прикрыв веки, но на том не закончил: — Надёжностью, — выдохнул, ведя лицо ближе. — И толикой безудержной страсти, — закончил он шёпотом, почти касаясь его губ. Дан мог бы выдержать провокацию, отстраниться или сказать что-нибудь несуразное, но к чему снова обманываться — омега, льнувший к нему, — несбывшееся желание. Да, то была всего лишь детская влюблённость, невинная и мечтательная, но она жила вместе с ним, взрослела и казалась вечной. Он наслаждался играми с Мари в приюте, хотел ещё хоть раз посидеть с ним в саду, когда омега его покинул. Он думал о Мари, когда попал в ад на земле, он представлял Мари, когда его впервые накрыл гон. И он наивно полагал, что судьба позволит им быть вместе, когда переехал в город, в который увезла омегу та дорогущая тачка. И как же больно далась ему новость о помолвке Мари с другим. А теперь вот он, висит на его шее, жмётся тесно к груди, будто так и надо, будто так и было предначертано, стоило только потерпеть, пока жизнь вдоволь наиграется, подкидывая ему разные испытания. Но должен ли он принять дар свыше? И насколько уместно будет ответить на лисьи уловки? Сердце Даниеля колотилось как бешеное, тарабаня в артериях диким прибоем, и альфе начало казаться, что даже зубы отбивают предательский ритм, потому сомкнул челюсть, не позволив им себя опозорить трусливым стуком. — Помнишь, что я подарил тебе на день рождения? — продолжил омега шептать, щекоча сомкнутые губы своими. — Тот крестик? — Нет. — Как «нет»? Что тогда? Неожиданный порыв, с которым омега подпрыгнул, обхватывая альфьи бёдра в крепкий захват длинных ног, заставил Даниеля пошатнуться. Пяткой он задел железное ведро, разнёсшее по маленькому закутку возмущённый визг, плечом — деревянную стремянку, схлопнувшуюся почти с такой же безудержной силой, с какой стиснулись их губы. Вот же ж хитрый лис. Заманил волка в западню и отвлёк беззащитностью, чтобы напасть исподтишка? Очень и очень хитрый, а ещё напористый, но чёрта с два альфа позволит омеге доминировать. Подхватив руками повисший меж ног зад, Дан уволок Мари к стене напротив, где в лопатки не будет упираться ничего лишнего, и, поймав губами резкий выдох, с которым омега был прижат к бетону, взял инициативу на себя. За этот крошечный промежуток шагов он успел вспомнить о загадочном подарке, о котором Мари решил напомнить столь радикально. Поцелуй. Да, точно, Мари поцеловал его после вручения крестика, который оказался куда значимее невинного прикосновения к губам. А сейчас то, с каким рвением Дан терзает омежий рот, никак невинным не назвать. Скорее ненасытным — Мари хотелось кусать и облизывать, неустанно вбирая в перерывах его аромат. Жар окутывал тело. То ли оттого, что Мари отвечал пылко, ни разу не возмутившись ни на ощупывание своего округлого зада, неустанно елозившего на ладони, ни на поглаживание тёплого бока под балахоном, куда Дан не без удовольствия залез убедиться в наличии мягких телесов. То ли оттого, что возбуждение помалу неминуемо начало упираться в штаны, натягивая и без того плотную ткань джинсов. У Ника наверняка стоял бы уже ещё с момента, как омега обнял за шею. Точно, Николас. Дан обещал же, что сегодня обойдётся без выходок, а в итоге торчит в пыльном чулане с языком омеги во рту. Можно ли считать эту ситуацию маленькой местью? Альфа даже слабо ухмыльнулся в поцелуй, чувствуя себя отмщённым, но Николасу о происходящем знать не обязательно. Начнёт ведь свои идиотские басни о том, что раз с одним омегой прошло гладко, то и с сопляком сможет. Нет, не сможет. Мари для него был отдельным существом: не омегой, не альфой и не бетой. Мари — это просто Мари, и всё тут. И неважно, насколько сейчас ликовали инстинкты, подначивая к более напористым поглаживаниям, угождая природным устоям. Ему просто было хорошо, остальное не важно.