Феминизация Майка Уилера

Майк просыпается дезориентированным; он осознает, что находится в постели Уилла, потому что просыпался здесь больше раз, чем может сосчитать, но Уилла здесь нет — постель слишком холодная, а он слишком закутался в одеяло. Он переворачивается, намереваясь проверить время, но его взгляд останавливается на полароидном фото, сделанном Эл прошлой ночью, и его мозг наверстывает упущенное. Он помнит пижамную вечеринку, макияж и то, как Джойс и Хоппер обсуждали развод его родителей. Точно. Оглядываясь назад на последние несколько месяцев, даже лет, он думает, что должен был это предвидеть. Не должно быть грызущего чувства в его желудке. Ему не следует так бояться того, что это значит для него. Какая-то часть его злится, чувствует себя преданной и глубоко оскорблена перспективой расставания родителей. Брак — это решение навсегда, пока смерть не разлучит их, и в этом участвуют не только его мама и папа. Майк заставляет себя разжать челюсти и переворачивается, заметив, что еще нет и восьми. Эл и Макс, вероятно, будут спать еще как минимум час; есть время, чтобы проветрить голову, тогда ему просто нужно продержаться до завтрака. Не дай Бог, кто-нибудь заметит, что с ним что-то не так, и спросит, что не так. У него нет слов, чтобы говорить об этом, и он не хочет их искать. Он не думает, что ему это нужно. Он не думает, что должен. Уже достаточно тяжело знать, что Нэнси вот-вот уедет. Хотя Нэнси и Джонатан еще ничего не сказали, он и Уилл почти уверены, что планируют переехать в Бостон следующей осенью, пока Нэнси не примут в Эмерсон. Майк хотел бы, чтобы он был достаточно взрослым, чтобы тоже планировать переезд и задается вопросом, переедет ли Уилл с ним, если он попросит. Нэнси уезжает, оставляя его с Холли; не то чтобы он возражал, потому что чем старше становится Холли, тем больше она ему нравится. Конечно, она чертовски раздражает, но ее гораздо больше интересует то, что делает Майк, чем то, что делает Нэнси. Они ни за что не расстанутся, так что, по крайней мере, у него остается младшая сестра. Хотя, он не так уверен. Он больше ничего не знает. Его родители никогда не были особенно теплы друг к другу, но их расставание никогда не приходило Майку в голову. Может быть, он останется с мамой, а Холли — с папой. Может быть, что все будет наоборот. Такое ощущение, что весь его мир перевернулся с ног на голову, и он совершенно бессилен это исправить; похоже, что развод уже начался, поэтому он даже не может попытаться их отговорить. Майк задается вопросом, есть ли что-то в его жизни, над чем он на самом деле властен. Невероятно долгое раздумие об этом приводит его к неутешительному выводу: он даже себя не контролирует. Все, что он делает, является просто импульсом или реакцией на что-то. За этим никогда не стоит много мыслей, просто инстинкт. И это отстой. Он думает, что если бы он мог держать свои мысли под контролем, возможно, он бы заметил, что происходит. Но нет, Майк был так увлечен дрочкой и своей глупой влюбленностью в Уилла, что не заметил, как его родители разводятся прямо у него на глазах. Если бы он не был таким чертовски отвратительным, он бы сейчас не был ошеломлен. Может быть, у него был бы шанс сказать что-то, прежде чем дело дошло до этого, если бы он не был таким дегенератом. Не похоже, чтобы они послушались, даже если бы у него был шанс что-то сказать. Один из самых раздражающих фактов в жизни Майка заключается в том, что его родители часто забивают и отталкивают его в сторону. Может быть, если бы у Нэнси были возражения, они бы послушались. Она умная, практичная, всегда впечатляет родителей своими успехами в учебе. Майк никогда не видел маму такой счастливой, как когда Нэнси объявила, что выполнит все свои требования для пригородного колледжа в получасе езды от Хокинса. На самом деле, к черту Нэнси. Это сообщение, вероятно, было бы наиболее эффективным, если бы оно исходило от Холли. Ей сходит с рук то, о чем он и Нэнси и не мечтали. Нет сомнений в том, кто любимый ребенок их родителей. Однако Холли всего восемь лет; что-то подобное не должно быть ее обязанностью. Это не должно быть их обязанностью. Их родители должны были просто разобраться в этом без вреда для своих детей. — Майк? — спрашивает Эл, медленно открывая дверь Уилла; она достаточно тихая, и если бы Майк спал, он бы ее не услышал. — Ты проснулся? Завтрак готов. В его голове мелькает мысль о том, чтобы притвориться больным, но он не хочет никого беспокоить. Залечь на дно кажется самым безопасным вариантом, поэтому он потягивается и делает вид, что не лежал без сна уже большую часть часа. — Ага, — отвечает он, убедительно изображая зевок. — Буду через секунду. — Ладно, — смеется она, ее веселый тон противоположен пустынному облаку, сгустившегося вокруг него. Майк наблюдает, как она пятится из комнаты, мягко закрывая за собой дверь. Он прижимает ладони к векам так сильно, что видит звезды, прежде чем отбросить одеяло в сторону и выйти из комнаты Уилла. Идти по коридору сейчас совсем не так, как прошлой ночью. Нет ни легкости, ни любопытства, есть только страх перед необходимостью взаимодействовать с людьми, когда он слышит голоса на кухне. Когда Майк входит, Эл и Макс поглощены разговором вполголоса и не замечают его присутствия. Первой его замечает Джойс, которая вытаскивает сигарету из мягкой пачки перед Хоппером. — Майк, милый, как спалось? — спрашивает она, бросая сигарету и подходя, чтобы схватить Майка за руку и вести его к столу. — Нормально, — отвечает он, остро ощущая, что все смотрят на него; он задается вопросом, знают ли Макс и Эл тоже. Теперь ему приходит в голову, что Джойс была так мила с ним, потому что его родители разошлись, и он почти отдергивает руку, останавливаясь в последнюю секунду. Ему нужно вести себя нормально; и, кроме того, она просто пытается помочь. Итак, он позволяет усадить себя на место и пытается не смущаться, что Джойс подает ему с тарелки с печеньем и миски с соусом, хотя он знает, что более чем способен позаботиться о себе сам. Она возвращается в свое кресло, и наступившая тишина заставляет Майка покрыться мурашками. Ни в коем случае это не неудобная тишина, но, не отвлекаясь, его разум начинает возвращаться к своей домашней жизни и ее надвигающемуся взрыву. Он пытается сосредоточиться на еде перед ним. — Роковое влечение звучит неплохо, — предлагает Джойс. — Вы, дети, хотите посмотреть его позже? — Серьезно, Джойс? — спрашивает Хоппер, отводя взгляд от своей газеты. — Гленн Клоуз убивает кролика. Я не знаю, подходит ли это для детей. — Я почти уверена, что тебе должно быть восемнадцать, чтобы купить билет, — говорит Макс. Хоппер ухмыляется, оглядываясь на Джойс с чувством гордости. Макс, видимо, почувствовав это, продолжает говорить. — Не то чтобы я не хотела идти, — быстро поправляется она, как будто отказывается передать Хопперу победу над Джойс. — Кто-то мог был купить билеты для нас, вот и все. — Нет, нет, — говорит Джойс, беря сигарету со стола. — Не знаю, согласится ли на это твоя мама. — Ей все равно, — говорит Макс. — Мама Майка тоже не будет против, верно, Майк? — Э-э, — отвечает Майк, переводя взгляд с Макс на Джойс и пытаясь придумать, как сказать им, что он просто хочет домой. — Знаешь, — продолжает Джойс, щелкая зажигалкой, — я уверена, Уилл не будет возражать, если вы поиграете в Нинтендо. Ты ведь можешь это устроить, не так ли, милый? — Эм, я… — запинается Майк. — Макс не может играть, — вмешивается Эл. — Она не видит экран. — Может быть, вы, ребята, сможете убраться с глаз долой и выйти на улицу, — предлагает Хоппер. — Скоро похолодает. — Ой! — говорит Джойс, вставая из-за стола. — Как насчет пикника? Кажется, наша корзинка в шкафу. — А где? — спрашивает Эль. — На заднем дворе? — предлагает Джойс. — Нет, нет, — говорит Хоппер. — Если они устраивают пикник, они не могут устраивать его здесь. Это противоречит цели. — Точно, — соглашается Эл. Майк знает, что ему нужно высказаться прямо сейчас, иначе эта идея для пикника раскрутиться до немыслимых масштабов. Однако он не может выдавить ни слова. — А как насчет того холма рядом с моей старой хижиной? — предлагает Хоппер. — Без обид, Хоппер, но ты думаешь, что кто-то из них докатит меня туда? — спрашивает Макс. — Майк может взять мою машину, — отвечает Джойс, выходя из комнаты. — Я, э-э, — пытается он, но его никто не слушает. Джойс продолжает суетиться, и Хоппер снова берет газету. Майк почти уверен, что Эл наблюдает за ним, но он предпочитает выглядеть занятым, передвигая еду. В конце концов, она снова обращает внимание на Макс, шепча что-то себе под нос, но он не может это разобрать. По их тону он может понять, что они говорят о нем, но, кажется, не может найти в себе силы заботиться об этом. Судя по всему, он не сможет отлынить от целого дня с девушками, и это нормально. Ему просто нужно время, чтобы морально подготовиться. Но когда Джойс возвращается в комнату с большой плетеной корзиной, Эл говорит: — Думаю, задний двор нам подходит. — Ты уверена? — говорит Хоппер, опуская газету, чтобы посмотреть на нее поверх верхнего края. — Уверена, — отвечает Эл. — Ага, — соглашается Макс. — И, если честно, Майк, меня не беспокоит, если вы с Эл захотите поиграть в Нинтендо. Пикник звучит круто, но я не против остаться внутри сегодня. — О, — говорит Майк, понимая, что они знают, что его родители разводятся, и понимают, что он расстроен из-за этого. Он подозревает, что вчера его пригласили только из жалости. — Хорошо. Круто, — затем, потому что его тошнит от мысли, что все знают, кроме него, он встает из-за стола и говорит: — Мне нужно в ванную. Затем он выбегает из кухни и от их пристального внимания, ловя себя за секунды до того, как хлопнуть дверью ванной. Как только она защелкивается, Майк прислоняется к ней и закрывает лицо руками. Он чувствует себя в ловушке и ничего не может с этим поделать. Все просто пытаются быть милыми и помочь ему. Однако он не хочет их помощи. Он хочет остаться в невесомости, в вакууме. Он хочет побыть один. Он хочет, чтобы это оказался плохой сон. Он действительно просто хочет домой. Однако дома, о котором мечтал Майк, больше не существует. Наверное, его давно нет. Может быть, у него всегда было неправильное представление о динамике его семьи. Можно было получить представление о ней, когда Ловец разума в первый раз пошел за Уиллом. Именно тогда Майк понял, что ему может сойти с рук делать все, что он хочет, пока он не будет привлекать к себе слишком много внимания. Он всегда считал себя счастливчиком из-за того, что мог сбегать незамеченным, но теперь он в этом не уверен. Игнорирование семейной жизни в угоду собственным эгоистичным интересам могло фактически подтолкнуть его к краю и сделать аутсайдером в собственной семье. Майк делает долгий, глубокий, успокаивающий вдох, прежде чем опустить руки. Может быть, он не хочет идти домой. По крайней мере все здесь, за исключением Хоппера, хотят, чтобы он был с ними. Он не идиот; он знает, что его семья в основном терпит его присутствие. На самом деле, он почти уверен, что причина, по которой его мама настояла на том, чтобы подбросить его, заключалась в том, что он не мог вернуться домой, когда захочет, а не потому, что она хотела поговорить с Джойс. Он пользуется туалетом и моет руки перед тем, как выйти из места спокойствия, которым стала эта ванная. К тому времени, когда он возвращается к столу, он чувствует себя намного более способным пережить день. Чем больше времени он проведет здесь, тем меньше времени ему придется проводить дома. Буквально все, что могут придумать Эл и Макс, звучит лучше, чем встреча с кем-либо из его родителей. Когда Майк усаживается на свое место, кажется, что все внимание снова переключилось с него. Ну, за исключением Джойс, взгляд которой перебегает с его лица на практически нетронутую тарелку. Делая вид, что с ним все в порядке, он берет вилку и съедает большую часть еды, которая на самом деле ему не нравится. — Майк, — говорит Эл примерно через минуту после того, как он решает, что съел достаточно, чтобы Джойс не беспокоилась за него. — Я собираюсь подготовить приставку, хочешь помочь? — Определенно, — говорит Майк, радуясь тому, что удалось избежать захлестнувшей их политической болтовни. Затем он встает и берет со стола свою тарелку, чтобы отнести ее к раковине, но Джойс останавливает его, говоря: — О, не беспокойся об этом. Я могу сама. — Вы уверены? — спрашивает он, зависая на месте с тарелкой в ​​руке. — Я уверена, — отвечает она, отмахиваясь от него. — Положи. Иди развлекайся. Наконец он отпускает тарелку, чувствуя, что Джойс слишком много для него делает, и следует за Макс и Эл в гостиную. Эл отмахивается от него, когда он подходит, чтобы помочь ей закончить подключение приставки к телевизору, по-видимому, вообще не нуждаясь в его помощи. — Ты был тихим, — говорит Макс себе под нос, достаточно громко, чтобы Майк и Эл могли слышать, но достаточно тихо, чтобы это не дошло до Джойс и Хоппера. — Ты хорошо себя чувствуешь? — Я в порядке, — лжет Майк, остро осознавая, как Эл наклонилась, чтобы наблюдать за ним краем глаза. —Просто уставший. — Похоже на то, — отвечает Макс. — Ты же не думаешь, что все еще болен? — Неа. Просто уставший. — Можешь вернуться в постель, если хочешь, — предлагает Эль. — Мы не возражаем. Как бы привлекательно это ни звучало, Майк думает, что лучше не хандрить в постели Уилла. Во всяком случае, не без Уилла, поэтому он говорит ей: — Сейчас слишком светло, чтобы снова заснуть. — Хорошо, — соглашается Макс. — Но потом не жалуйся. — Не буду, — говорит он. Затем, пытаясь внести в ситуацию хоть какую-то норму, он смотрит на Эл и говорит: — Я буду Первым Игроком. — Нет, — отвечает она, либо потому, что знает, что Майку нужно, чтобы она относилась к нему так, будто он не сломается, либо потому, что она действительно не хочет быть Вторым Игроком. — Давай, — умоляет Майк, зная, что она не уступит. — Я все настроила, — говорит Эл, включая консоль и отодвигая элементы управления как можно дальше от телевизора. — Это делает меня первым игроком. — Она права, — вмешивается Макс. — Ты даже не играешь, — ворчит Майк, хватаясь за спинку ее инвалидной коляски и катая ее вперед, прежде чем опуститься на пол рядом с ней. Он знает, что его должна раздражать улыбка на лице Эл, когда она передает ему его контроллер и садится напротив Макс, но это не так. Они почувствовали, что лучший способ помочь ему сейчас — это притвориться, что все в порядке. Майку не требуется много времени, чтобы почувствовать, что это обычный день. Эл рассказывает о том, что происходит на экране для Макс, опережая Майка. За то время, что они провели порознь, Эл довольно хорошо научилась играть в Марио, оставив Майка далеко позади и заставив его сосредоточиться на игре. Не хватает только Уилла. Они заканчивают битву со вторым боссом, когда Джойс входит в комнату. Она терпеливо ждет, пока Майк нанесет последний удар, затем Эл тянется вперед, чтобы поставить игру на паузу. — Я собираюсь забежать в продуктовый магазин. Вы уверены, что не хотите устроить пикник? —спрашивает она. — Мы уверены, — отвечает Макс. — Хорошо, — говорит она, глядя на Майка и Эл так, будто они могут возразить. Когда они этого не делают, она продолжает: — Я собираюсь взять что-нибудь на обед. Я могу отвезти вас двоих домой, после еды. — Уже? — спрашивает Эл. — Почему? — Я пообещала маме, что буду дома до ужина, — говорит Макс. — Помнишь? — Я помню, — говорит Эл, наблюдая за Джойс. — А почему Майк должен уйти? — Ну, он не должен, если не хочет, — медленно отвечает Джойс. — Все нормально. Я могу пойти домой, тогда же, когда и Макс, — говорит Майк, не желая доставлять неудобства. — Если ты уверен, — бормочет она, оставаясь в дверном проеме. — Уверен, — обещает Майк. Наступает момент напряжения, когда он думает, что, может быть, Эл будет настаивать или Джойс скажет ему, что отвезти его домой позже не проблема, но ничего из этого не происходит. Джойс уходит, говоря им, что скоро вернется, и Эл снова начинает игру, так что у Майка не так много времени, чтобы обдумать этот разговор. Обед состоит из бутербродов с колбасой, которые подаются на бумажных тарелках перед телевизором. У Майка закончились жизни несколько уровней назад, поэтому он попеременно ест свой бутерброд и кормит Эл кусочками ее, пока она продолжает играть. — Так ты расскажешь нам, что происходит? — спрашивает Макс. Из комнаты высасывается весь воздух. — Макс, — резко произносит Эл, на секунду отводя взгляд от экрана. — Что? — Не надо, — предупреждает Эл. И Майк не может этого вынести. То, как они танцуют вокруг этой темы, невыносимо, но он отказывается говорить об этом. Он будет сидеть в этой неловкости столько, сколько потребуется. — Извини, — говорит Макс искренне извиняющимся тоном. — Я просто подумала, может быть, ты хочешь поговорить об этом, потому что хандришь. — Я не знаю, — говорит он, намеренно звуча как мудак. — Я действительно не знаю. Это было определенно неправильно, потому что напряжение растягивается перед ними. Эл роняет контроллер и берет свой бутерброд прямо перед Майком. Пока они едят, он почти чувствует себя плохо из-за того, что настроение так внезапно изменилось, но ему становится хуже из-за себя. Может быть, его вспышка дала им почувствовать горечь, застрявшую у него на языке. Закончив есть, он выходит из комнаты и идет по коридору к Уиллу, чтобы переодеться. Он не возвращается к ним, когда оказывается в джинсах и чистой рубашке. Вместо этого он упаковывает свою спортивную сумку и садится на край кровати Уилла. Майк ждет, пока Эл постучит в дверь и спросит, все ли с ним в порядке, но через десять минут понимает, что она не придет. Он подавляет желание броситься обратно в гостиную, зная, что это сведет на нет весь смысл побега несколько минут назад. Пытаясь отвлечься от грызущей вины, которую он испытывает за то, что огрызнулся на девушек, он встает и направляется прямиком к блокнотам Уилла, лежащим на углу его стола. Он не уверен, стоит ли листать их, но Уилла здесь нет для того, чтобы остановить его; поэтому он раскладывает их на кровати Уилла и садится перед ними, скрестив ноги. Верхний — новый, возможно, полный рисунков, которых Майк никогда раньше не видел… или совсем пустой. Он откладывает его в сторону и выбирает тот, который выглядит более знакомым, тот, который ему разрешили пролистать раньше. Даже самые последние наброски старые, они были сделаны задолго до того, как Уилл переехал в Ленору. Майк достаточно листал этот конкретный альбом, чтобы знать, что его изображение встретится всего через две страницы, затем еще один в середине и еще один ближе к концу. Его лицо повсюду, на полях и среди остальных ребят из партии. Портреты Майка существуют, потому что он был единственной доступной моделью, он это знает, но тем не менее, они особенные для него. Свидетельство того, что Уилл часами смотрел на него, и его лицо не надоело. На самом деле, похоже, что Уилл приложил больше усилий к рисункам Майка, чем к чему-либо еще в альбоме, но, возможно, это просто принятие желаемого за действительное. Вне зависимости от того, так ли это, Майк останавливается на первом очень похожем варианте и восхищается ранними экспериментами Уилла по затенению. Это не гиперреалистичный рисунок, но нет сомнений, кто это. У него короткая стрижка и кривая улыбка. Нос Майка немного смещен от центра, одна сторона неравномерно наклонена с пятном на щеке, где Уилл пытался исправить ошибку. Уилл нарисовал это без ведома Майка и, когда Майк попросил показать, спрятал альбом на целый день. Он застенчиво вытащил его, пока Майк собирал свои фигурки, и сказал: — Можешь посмотреть, если хочешь. Майк колебался, прежде чем взять его. Затем, прекрасно осознавая, что Уилл все еще смотрит на него, он открыл альбом, не ожидая многого. — Ты нарисовал это? — сказал он после того, как слишком долго смотрел, не в силах придумать подходящий комплимент. Это было обычным делам, когда Уилл делится своим искусством. Его мозг всегда становится пустым, совершенно пустым, когда он сталкивается с чем-то, что сделал Уилл. Затем он всегда сбивчиво говорит Уиллу в какой-то вариации «Это потрясающе», и на этом обсуждение заканчивается. Хотя Майку больше нечего сказать, Уилл каждый раз ухмыляется и опускает голову, бормоча «спасибо» и не встречаясь с Майком взглядом. Это мило, то, как он все еще реагирует, как при первой встрече. Майк заканчивает листать альбом, затем берет другой. Здесь есть еще рисунки Майка, один из них полноцветный. Ему никогда не давали явного разрешения увидеть все это, но Уилл показал ему некоторые рисунки внутри, так что Майк считает, что нормально смотреть остальные без спроса. Среди набросков Майка и их ДнД-персонажей есть пейзажи. Он улыбается, чувствуя горько-сладкое чувство в животе, когда проводит пальцами по карандашному рисунку старой спальни Уилла. Он даже увековечил Замок Байерс, который уже давно разрушен тем ужасным штормом и извержением Изнанки. Он приятно удивлен, увидев, что его подвал является предметом многих сюжетов. Иногда Уилл изображал в нем Майка или других членов группы. Это заставляет Майка тосковать по старой обыденности, которая была у них всех раньше. До развода его родителей, до того дерьма с изнанкой, черт возьми, до Ловца Разума и после возвращения Уилла все было проще. Они были просто детьми, которые пережили что-то травмирующее. Они были потрясены, но все было в порядке, потому что они все были друг у друга. Но все стало таким запутанным и сложным, и Майк знает, что они никогда не вернутся к этому. Он вздыхает, отодвигая альбом и беря самый новый. Честно говоря, он ожидал, что он будет пустой — Майк никогда не видел, чтобы Уилл в нем рисовал. Он точно не ожидает, что внутри обнаружатся около шести разных его рисунков, которых он никогда раньше не видел. Может быть, он не был бы так потрясен, если бы его волосы не были собраны назад на самом последнем. Но прямо перед ним доказательство того, что Уилл нарисовал его всего две ночи назад. Неровно, грязно, все карандашные линии в беспорядке и видны хаотичные следы стирания, как будто Уиллу нужно было срочно перенести изображение на бумагу. Но этого не может быть. Этого не может быть. Тем не менее, стиль точно такой же. Его отросшая челка свободно свисает, обромляя лицо, а остальные волосы собраны на затылке. На его губах легкая улыбка, и Майк думает, что тень на его щеках должна быть румянцем. Уилл нарисовал его таким красивым, и он хотел бы взять рисунок с собой домой без ведома Уилла. К сожалению, Уилл обязательно заметит, если его последний рисунок пропадет. Стук в дверь напоминает ему, что он не один, и он инстинктивно захлопывает альбом. Затем дверь медленно открывается, и появляется лицо Джойс. — Привет, милый, — мягко говорит она. — Я собираюсь отвезти Макс домой. Я могу подбросить тебя тоже, если хочешь. Впрочем, решать тебе. Майк колеблется, нервный и нерешительный. Он хочет остаться здесь, отчаянно хочет избегать своих родителей теперь, когда он знает, но он не хочет злоупотреблять гостеприимством. Итак, он кивает и поднимается на ноги. — Встретимся у машины, хорошо? — говорит она, прежде чем выйти из комнаты и закрыть за собой дверь. Он ждет целую минуту, прежде чем двигаться, его сердце все еще колотится в груди. Затем он хватает свою сумку и направляется к подъездной дорожке. Снаружи Джойс складывает инвалидное кресло Макс. Макс и Эл уже сидят на заднем сиденье, а это значит, что Майк должен занять пассажирское место. Он вздыхает, признавая, что всю дорогу до дома он обречен разговаривать с Джойс, и присоединяется к группе у машины. — Хочешь положить сюда свою сумку? — спрашивает Джойс. — Место есть. — Нет, все в порядке, — отвечает Майк, открывая пассажирскую дверь и бросая ее на пол. Когда он пристегивает ремень безопасности, он прекрасно понимает, что девушки молчат. Он знает, что они говорили о нем, но отказывается это признать. — Я высажу тебя первым, — прямо говорит Джойс Майку, садясь за руль. — Все хорошо? — Конечно, — отвечает Майк, хотя и думает, что, возможно, предпочел бы, чтобы его высадили последним. — Все в порядке. Затем, не говоря больше ни слова, они отъезжают от подъездной дорожки. И, к его удивлению, Джойс ничего не говорит. На заднем сиденье Эл и Макс говорят приглушенными голосами о чем-то, чего Майк не может разобрать — не то чтобы это имело значение, они не осмелились бы говорить о нем, пока он в машине. По крайней мере, они подождут, пока Джойс не высадит его. Чем ближе они к дому Майка, тем больше Майк сожалеет о том, что согласился ехать. Он ненавидит себя за свою потребность быть ненавязчивым. Он хотел бы, чтобы он мог заставить себя спросить, нормально ли, что он передумал и хочет вернуться в комнату Уилла. Однако он молчит, сглатывая ком в горле. А когда Джойс паркуется за машиной его мамы, он хватает свою сумку и выходит из машины, почти забыв попрощаться или поблагодарить. Когда он идет к входной двери с опущенной головой, он почти сталкивается со своей мамой. Она хватает его за руку, чтобы остановить. — Ты хорошо провел время? — спрашивает она, улыбаясь ему так мило, что его тошнит. — Ага, — говорит он, отдергивая руку. — У меня болит голова. Я собираюсь лечь. — Я позову тебя на ужин, — говорит она, и ее улыбка немного поникла. И Майк ничего не может с этим поделать, он рад, что, возможно, задел ее чувства, хотя бы немного, хочет сделать еще хуже, чтобы она тоже прочувствовала все то, что чувствует он. — Не нужно, не беспокойся. — Майк, — начинает она. Но он не задерживается, чтобы послушать, а врывается внутрь и вниз, в подвал, втайне надеясь, что она услышит его здесь и узнает, что он солгал о своей головной боли. На самом деле, он включает телевизор на полную мощность и запускает свою приставку. Он играет под рев 8-битной музыки несколько уровней, прежде чем понимает, что никто не собирается кричать на него за это. И, когда у него заканчиваются жизни, он встает и регулирует громкость до приемлемого уровня; это начинает вызывать у него головную боль, о которой он лгал. Майк проводит следующие несколько часов, сгорбившись на диване, игнорируя остальной мир. Он смутно осознает, что его семья ходит по лестнице, в какой-то момент слышит голос Холли рядом с дверью, но они, похоже, тоже его игнорируют. Это хорошо. Это то, чего он хочет. Его желудок урчит после того, как в доме над ним стало тихо, и он понимает, что его мама на самом деле послушалась его. Время ужина подошло и прошло, а ему никто ничего не сказал. Он делает вид, что его это не задело. Быстрый взгляд на часы подтверждает, что все остальные уже должны спать, так что поход на кухню должен быть безопасным. Он выключает консоль и прокрадывается на кухню, не желая никого будить громким шумом. Дойдя до лестничной площадки, он останавливается и прислушивается. В последнее время его мама в любое время дня сидит за барной стойкой и что-то записывает в блокноте. Не похоже, что она там; громкий скрип карандаша на бумаге отсутствует в напряженной темноте. Майк скользит ногами по линолеуму, стараясь ничего не сотрясать своими иногда слишком резкими шагами. Он не помнит, чтобы был таким неуклюжим, когда был меньше. На самом деле, он не может точно вспомнить, когда перестал чувствовать себя собой в своем теле. Ненавистный вихрь в его голове останавливается, когда он открывает холодильник. Внутри, покрытая полиэтиленовой пленкой, находится тарелка. Жареный картофель, запеченный цыпленок и самая маленькая порция брокколи, которую ему когда-либо давали. Сверху записка маминым почерком — «в духовке есть печенье». И, черт возьми, его глаза начинают слезиться. Он категорически отказывается верить, что вот-вот заплачет, потому что мама припасла ему тарелку еды. Он берет ее и поворачивается, позволяя двери захлопнуться за ним. Затем он срывает пластик с тарелки и достает печенье из духовки. Через минуту его ужин становятся горячим, и он может отступить в безопасное место в подвале. Внезапное присутствие отца в дверях останавливает его, напугав так сильно, что он чуть не роняет тарелку. — Черт, папа. Откуда ты здесь? — спрашивает Майк. Он ожидает выговора за ругательство, но Тед, кажется, немного неуверенно стоит на ногах. Его глаза налиты кровью и стеклянны. Коричневая бутылка свободно свисает в его руке. — А, папа? — Тебя не было на ужине, — говорит Тед, делая шаг вперед и роняя бутылку в мусорное ведро. — Плохо себя чувствовал, — отвечает Майк, внезапно придя в состояние повышенной готовности; он никогда не видел своего отца таким. Его отец самый скучный парень на свете. Он не пьет и уж точно не напивается. Или, может быть, Майк совсем его не знает. — Бабские проблемы, — говорит Тед так, будто знает ответ, как будто вообще знает Майка. Как будто они одинаковые. Майк наблюдает, как он неторопливо пересекает комнату, делая очень выверенные шаги, чтобы сохранить равновесие. Он рывком открывает морозилку и достает огромную бутылку ликера. Затем он оглядывается через плечо на Майка и жестом подзывает его. Майк ставит свою тарелку на стойку и подходит к Теду. И когда Тед протягивает ему бутылку, он не спрашивает, что тот должен делать. Лучший способ выпутаться из этого - подыграть; по крайней мере, он почти уверен, что это так. На вкус это как медицинский спирт, но он пьет, делая глоток, который, как он знает, слишком велик, прежде чем передать бутылку обратно отцу. Но Тед не берет ее, он отставляет ее и выжидающе смотрит на Майка. — Ты только что провел ночь со своей бывшей девушкой, — объясняет он. — Не смогли разобраться, да? Это раздражает Майка, выводит его из себя так, как он и не подозревал, что возможно. Поэтому он пьет. Он пьет до тех пор, пока Тед не отбирает бутылку, глядя на Майка так, словно боится его. — Настолько плохо, да? — спрашивает Тед после паузы, звуча так, будто он в полном недоумении. — Ты понятия не имеешь, — выплевывает Майк, хватая свою тарелку и выбегая из кухни, прежде чем его заставят рассказать о том, что не так, заставят сказать отцу, что он — часть проблемы. Он начинает ощущать алкоголь, когда спускается по лестнице, его конечности немного легче, чем были несколько минут назад. Когда он ест, по его телу разливается легкость, и в голове у него все плывет. И когда он заканчивает и наклоняется вперед, чтобы отставить тарелку, то чуть не опрокидывается — его чувство равновесия полностью нарушено. Почему-то это кажется ему забавным. Ему правда весело. Хихиканье вырывается из его рта и в конце концов превращается в дикий смех, его глаза наполняются слезами, а бока болят. Он не может вспомнить, когда в последний раз так смеялся, но он знает, что это было с Уиллом. Уилл. Майку нужно поговорить с ним. Сейчас. Он поднимается и, спотыкаясь, подходит к телефону на стене. Первый номер, который он набирает, оказывается неверным — у него все еще есть привычка набирать калифорнийский номер Байерсов. Когда он набирает правильный номер, никто не отвечает. Он фыркает и швыряет трубку на рычаг, прежде чем поднять ее, чтобы повторить попытку. Он звонит так долго, что он думает, что никто не ответит, но потом на другом конце раздается щелчок и шарканье. — Что? — рявкает Хоппер сонным голосом, в нем нет абсолютно никаких следов терпения. — Ты не Уилл, — отвечает Майк, не совсем понимая, как он связался не с тем человеком, когда знает, что набрал правильный номер. — Уилер? — Да? — говорит Майк. — Могу я поговорить с Уиллом? — Уилл в Индианаполисе, — ворчит Хоппер. — Ты в порядке? Майк открывает рот, чтобы ответить, но Хоппер снова начинает говорить. Кому-то другому. — Это Майк… нет, я не знаю. Он спрашивает Уилла… Господи Иисусе, Джойс. Я не знаю, вот. Ты поговори с ним. — Майк, милый? — голос Джойс полон беспокойства, что он чувствует себя виноватым. — Что происходит? — Я хотел поговорить с Уиллом, — говорит Майк. — Но я забыл, что его нет дома. — Ты в порядке? — Ага, — вздыхает Майк, опускаясь на пол с трубкой в ​​руке. — Я просто скучаю по нему. — О, милый, — нежно произносит она. — Завтра он будет дома. — Я знаю, — бормочет Майк, дергая нитку на джинсах. — Я вспомнил. Наступает тишина, которая кажется вечной, но затем Джойс спрашивает: — Майк, ты пьян? — Да, — отвечает он. И, поскольку он не хочет нарываться на неприятности, он добавляет. — Папа дал мне выпить. Я не просил об этом. Я просто поднялся наверх, чтобы поужинать, и он подумал, что я расстроен, потому что мне все еще нравится Эл, поэтому он дал мне что-то, что на вкус как медицинский спирт. Сказал, что мне это нужно. Но я расстроен не поэтому. Мне не очень нравятся девушки, но он не знает. Хотя, думаю, мама знает, — вздыхает он, смысл сказанного ускользает от него. — Я расстроен, потому что они разводятся, а мне никто не сказал. Мне пришлось узнать об этом, услышав, как вы с Хоппером обсуждали это. — Майк, тебе нужно, чтобы кто-нибудь за тобой заехал? — мягко спрашивает она после еще одной долгой паузы. — Я могу выйти прямо сейчас. Это не проблема. — Я в порядке, — говорит он. — Я в порядке. Я скучаю по Уиллу, но я в порядке. Не могли бы вы сказать ему, чтобы он зашел, когда вернется домой? — Скажу, — обещает она. — Уверен, он тоже по тебе скучает. — Да? — спрашивает Майк, чувствуя дурацкую надежду. — Вы так думаете? — Не думаю, знаю, — уверяет она его. — Ты его лучший друг, Майк. — Я плохой лучший друг, — говорит Майк, откинув голову назад. — Уилл заслуживает лучшего, чем я. — О чем ты говоришь? — спрашивает она, сбитая с толку. — Он такой классный, милый и чуткий, — говорит Майк. — А я просто мудак. — Это неправда, — спорит Джойс. — Если бы не ты, я не знаю, сколько времени потребовалось бы Уиллу, чтобы снова быть в порядке. Ты показал ему, что быть самим собой — это нормально. — Наверное, я не всегда был мудаком. — Ты через многое прошел, — бормочет она. — Ты не мудак, ты просто ошеломлен. Сейчас столько всего происходит, но это уляжется. Ты будешь в порядке. Майк мычит, не особо веря ей. — Ты меня слышал? — Да, — говорит он. — Я просто… Она издает ободряющий звук, но Майк теряет ход мыслей. Он не совсем уверен, как они добрались до этой темы. Он просто хочет Уилла. — Вы скажете Уиллу, чтобы он пришел завтра? — спрашивает он, пытаясь вернуть их в нужное русло. — Конечно, скажу, — обещает она. — Ты уверен, что не хочешь, чтобы я приехала за тобой? — Да, я уверен, — говорит он. Затем, прежде чем он успевает остановиться, выпаливает: — Я люблю тебя, мама. Майк уверен, что Джойс отвечает тем же на другом конце провода, но он уже сходит с ума, потому что он не хотел этого говорить, и он действительно не хотел называть ее так. Он встает так быстро, что в глазах темнеет, и вешает трубку на рычаг, медленно пятясь от нее. Потом снова смеется. Смеется над собственной нелепостью. Смеется над тем, что он только что разговаривал с Джойс и сказал ей, что любит ее. Смеется над собой за то, что был пьян и скучал по Уиллу, которого видел менее сорока восьми часов назад. Он падает на диван, чтобы отдышаться, все еще смеясь и думая об Уилле. В основном, он просто очень хочет, чтобы Уилл был здесь, переживая это вместе с ним, прямо сейчас. Он хочет знать, нормально ли чувствовать себя таким глупым, и, может быть, он хочет спросить, не хочет ли Уилл целоваться, потому что это звучит очень мило. Это то, чего ему не хватает из отношений с Эл. Поцелуи. Несмотря на то, что поцелуй с ней на самом деле мало что дал ему, это все равно было приятно. Может быть, если бы она забралась к нему на колени, как он думал, ему хотелось бы, ему это понравилось бы еще больше. Однако он знает, что хочет, чтобы Уилл был у него на коленях. Или, может быть, он хочет быть на коленях у Уилла. В любом случае это не имеет значения, лишь бы они соприкасались. И целовались. Самое главное, что он целует Уилла. Майк хочет большего. Конечно, он знает. Но он также хочет тереться об Уилла, пока они сосутся, до тех пор, пока оба не кончат в штаны. Это на самом деле звучит идеально. Начиная возбуждаться, он расстегивает штаны, стягивает их и берет член в руку. Лениво поглаживая себя, он представляет, что его рука принадлежит Уиллу. Он вздыхает, довольный этим изображением, игнорируя тоску в груди. Он хочет заполучить член Уилла. Он хочет поцеловать его и сделать так, чтобы Уиллу было хорошо. Боже, он просто хочет, чтобы кому-то было хорошо. Майк проводит большим пальцем по головке, шипя от прикосновения, вскидывая бедра. Он крепче сжимает и работает сильнее, быстрее. Если он закроет глаза, то сможет почти представить, что Уилл над ним. Черт, он хочет Уилла. Уилл — это все, о чем он может думать. Его рот, его руки, его задница. Его голос и его волосы. То, как он заботится о Майке, привлекает его и знает, что ему нужно, еще до того, как это ему понадобится. — Это потому, что ты мой, — говорит Уилл в его голове. — Не так ли, Майк? — Твой, — подтверждает Майк, надеясь удовлетворить разбуженную им фантазию. — Я весь твой. — Да, — растягивает Уилл, его рука все еще работает с членом Майка. — Мне даже не нужно было спрашивать, не так ли? — Хочу быть твоим, — скулит Майк, чувствуя, как его язык прилип к нёбу. — Это все, что я хочу. — У тебя есть я, Майк, — говорит фальшивый Уилл, намазывая предэякулят на истекающий член Майка. — Я прямо здесь. Вот и все. Ты идеальный. Я здесь. — Блять, Уилл, — хрипит Майк, дергая бедрами, когда он кончает в кулак. Вожделение почти исчезло, когда несколько минут спустя он начисто вытирает руку о рубашку. Теперь ему просто грустно и одиноко с высунутым членом. Подтягивание штанов на самом деле не помогает, но, по крайней мере, он выглядит приличным. Затем, прежде чем уснуть, он говорит пустой комнате: — Тебя, блять, здесь нет.