Прокол колеса Сансары

Все случается как-то само по себе — Антон не едет домой (не к себе, конечно) из-за заболевшего Паши, отпрашивается раньше на час с работы у Андрея, сквозь окно своего автомобиля случайно замечает именно цветочный магазин, паркуется, покупает дорогой букет из белых роз — алые кажутся ему вульгарными — и едет по памяти, которая совершенно точно ведет его к знакомому двору и подъезду. Под домом он еще пару минут курит, не выходя из машины, и рассматривает двор в окно — качели и горку покрасили, лавочки поменяли, поставили даже турники. Несмотря на то, что еще достаточно светло, Антон чувствует, как его чуть заметно клонит в сон, но из-за нервозности момента не обращает никакого внимания на это и продолжает курить одну за другой. Он так и сидит с полчаса, пальцами изредка стуча по рулю или начиная тянуться к мобильнику, где можно отключить мозг с помощью коротких смешных роликов. Наконец храбрости хватает на то, чтобы выйти, забрать с заднего сиденья букет и подойти к двери в подъезд, которую открыть-то можно лишь ключом или кодом. Ни того, ни другого у Антона нет — раньше он спокойно набирал номер Арсовой квартиры, и тот открывал. Теперь нельзя так делать, действовать обязательно неожиданно. — Вы к кому? — низким голосом интересуется пожилая женщина за спиной, и Антон оборачивается резко, чуть не сбивая ее с ног. — А я вот, ну... — он кивает на букет, заминаясь, и она тут же растягивается в одобрительной улыбке, прикладывает ключ к домофону и отпирает дверь. — Какой ты хлопчик-то, кому это повезло так? Впервые тебя тут вижу, ухаживаешь небось за Светочкой с третьего? — Ага, — бездумно брякает Антон, придерживая дверь и пропуская женщину в подъезд первой, чтобы оглянуть двор еще раз и наконец войти следом. — Она в девках-то давно ходит, наконец мужчина нашелся гарный, повезло ей, раз такие цветы несут! — Спасибо, что открыли, — Антон, не дожидаясь реакции, бросается вверх по лестнице и через пять широких шагов уже минует первый лестничный пролет. Квартира Арсения — на пятом, но Антон не чувствует ни одной ступеньки, на нужной площадке останавливается, осматривает стену с номером этажа, прохаживается от лифта до нужной двери, не моргая пялится на знакомый коврик перед ней, встряхивает головой, чтобы очнуться, поправляет челку, приглаживает лацканы синего пиджака, переступает с ноги на ногу и наконец звонит. За дверью слышен тихий звук наполовину сломанного домофона, и Антон надеется, что, если Арсений еще живет здесь, он не разбудит его дочь. Звонит еще раз. И ничего не происходит. Постояв с непонимающим выражением лица пару минут прямо перед дверью, Антон садится на ступени, пачкая брюки, кладет рядом букет, норовящий скатиться ниже, и закуривает. Через четверть часа он открывает ленту соцсети, проматывает, не читая, несколько случайных постов, и прикладывается виском к пачкающей белой стене, вздыхая. В один момент ему кажется, что за дверью кто-то есть и что пахнет этот кто-то отдаленно похоже на Арсения, но стоит ему подняться и приблизиться максимально, как все исчезает точно и не было. Он вновь садится на ступеньку, складывает ноги крест-накрест, от скуки и накатившей тоски рассматривает носки ботинок, поджимает губы и затем возвращается к социальным сетям, чтобы еще немного тут побыть. Может быть, ему все-таки откроют? Вывод один он, правда, делает уже сейчас — при наличии мужа Арсений бы отпер дверь. В том, что Арсений живет в этой квартире и сейчас, Антон убежден. А вот муж там вряд ли есть: ему бы уже начистили лицо этим букетом, который только слепой в глазок не увидит. Когда сидеть надоедает, Антон, отряхнувшись, начинает ходить по площадке, бросает взгляд на окно, за которым уже темнеет, разминает плечи, вращает головой по и против часовой стрелки, забирает букет со ступеней и звонит опять, надеясь, что вот теперь-то ему откроют. Но никто ему не открывает, и он ощущает себя почти как в мелодраме, где миллионер приехал в деревню к той самой клуше и стоит под косым забором, рядом припарковав свой роскошный мерседес. Углубиться в это ему не дает телефонный звонок — Антон, только услышав его, дергается всем телом, тянется достать мобильник из кармана, роняет его на жесткий грязный пол, тут же подхватывает и пробегается глазами по экрану — звонит абонент «Святой отец». Лицо Антона тут же трогает нежная улыбка — так записать Велесского было лучшим решением за всю жизнь, видимо, на большее его недостаточно. Он поднимается по пролету вверх, останавливается у распахнутого окна и принимает звонок. — Да, пап? — Ну хоть ты взял! Ты уже уехал домой? — Ну.... Я уже не в «Hasnuts'е». — Отлично, езжай быстро к нам. Антон, пожалуйста. Когда нужно, твой отец нихуя, — на мате он понижает голос, — не берет трубку. Невозможно дозвониться, как будто я звоню в администрацию президента. То у него занято, то просто не берет... Набери ему, ладно? Я вообще не об этом хотел... У Паши температура ничем не сбивается, Антон, я позвонил нашему педиатру в клинику, мне там надиктовали лекарств, которые вот прямо срочно нужно. Я не могу Пашу оставить одного, привези, пожалуйста, я сброшу тебе список сейчас. — Я... Ладно, сейчас. — Ты где вообще? Долго тебе ехать? — Ну... Час-полтора, как пойдет. — Ты решил уехать из Москвы к чертовой матери? Откуда ты час будешь ехать? — Кидай список, приеду через час, — не отвечая, Антон сбрасывает, укладывает букет прямо под дверь, чтобы его точно не проигнорировали, и вызывает лифт, перед входом в который еще раз разочарованно-устало глядит на дверь квартиры.

***

Пока Велесский уговаривает Пашу выпить лекарства в детской комнате, Антон пьет на кухне кофе с виски и уже минут пять смотрит на гору посуды в раковине нечитаемым взглядом. Что-то внутри тянет ее вымыть, и он, прислушавшись к усталым уговорам Велесского, встает, за один глоток допивает кофе и встает мыть всю посуду, закатав рукава рубашки до локтей. Это помогает отключиться от размышлений об Арсении и желания найти его странички в социальных сетях (можно же будет хотя бы проверить теорию про отсутствие мужа), потому что он уже чересчур настойчив к омеге, которого сам же и попросил о расставании когда-то три с половиной года назад. Гениальности не занимать. Когда Антон молча выставляет чистые чашки на светло-желтое полотенце, в дверь стучат, игнорируя домофон. Очевидно, так делает только Андрей, и Антон, поняв, что Велесскому сейчас не до этого, идет отпирать. — Что ж вы мне названиваете оба, как будто катастрофа какая-то? Пацан растет, он вообще может начать руки-ноги ломать, что ж вы так нервы не бережете... — Папа волновался, а ты не брал. Что-то случилось в компании? — Нет, задержался по делу, — Андрей разувается, приобнимает Антона за плечи, как будто они не виделись сегодня, в верхней одежде заглядывает в детскую и, поджав губы, виновато улыбается. — Ну чего вы тут? Увидев отца, Паша тут же соглашается выпить таблетки, расцепляет зубы и берется за стакан с водой, который Велесский от бессилия ставит на тумбочку у постели. Андрей входит в комнату, на ходу расстегивает пуговицу на пиджаке, садится на край постели и забирает у Велесского маленькую тарелку с таблетками, бегло осматривая его уставшее лицо и возвращаясь взором к Паше. Тот сам, помня, о каких именно таблетках ему было сказано минуту назад, выпивает их, чуть не роняя одну в кровать, и укладывается на подушку головой, прикрывая глаза. Рука Андрея тут же примагничивается к его волосам, он приглаживает их, натягивает выше одеяло и оборачивается к Антону, стоящему в дверном проеме, всего на мгновение. Антон тут же, покивав, возвращается на кухню, а Велесский, оставляя Андрея с Пашей, выходит следом из комнаты и, оказавшись в коридоре, прижимается спиной к стене. Он закрывает лицо ладонями, жмурится, ерошит волосы, пытаясь привести себя в нормальное состояние, и остается здесь дождаться Андрея. — Ну чего ты папку-то доводишь? — Они горькие. — Ты же выпил. Очень горькие? — собрав брови на переносице, интересуется Андрей и после его кивка хмыкает. — Малыш, так надо. Папа очень за тебя переживает. Слушайся его, знаешь, как ему трудно? И я, и он — мы устаем на работе, будь, пожалуйста, хорошим мальчиком, ладно? Мы любим тебя, очень любим, поэтому и даем тебе эти горькие таблетки, чтобы ты быстрее выздоравливал. — Я тоже вас люблю. — Ну вот, чего ты тогда? Не получив ответа, как, впрочем, и ожидается, Андрей снова оправляет ему одеяло, наклоняется, чтобы поцеловать в лоб, и поднимается с постели. Сегодня у него тоже нет сил на долгие нежности, хотя он очень любит Пашу. Нужно поговорить с Велесским, а для этого стоит его сначала успокоить и тоже обласкать. В этой квартире все на своих индивидуальных иголках сегодня. — Выключить тебе свет? Паша кивает, уже зажмуриваясь показательно, и Андрей, помявшись пару секунд у кровати и пробежавшись глазами по тумбе около постели, выходит, выключая свет и прикрывая не до конца дверь. Велесский тут же отнимает ладони от лица, разводит руками и хмурится отчаянно-вымотанно, словно ему просто нечего сказать на все происходящее. Понимая то, что сейчас ни слова не найдется хорошего, Андрей молча обнимает его за плечи, целует в макушку, носом зарывается в волосы и раскачивает в объятиях, как ребенка. Расслабляющийся, отходящий, слушающий чужое дыхание, Велесский обхватывает его пояс обеими руками и утыкается лбом в его плечо. Все принимается и понимается без слов, и они так стоят минуты две, пока Велесский не интересуется скорее для проформы: — Ты где был-то? — У любовницы, — ехидничает Андрей с ухмылкой, хохотнув. — Ой, иди ты к черту! Велесский раздраженно хочет вывернуться из объятий, разозлившись на шутку и из-за того, что весь день тяжелый и невыносимый едва ли не с утра, но Андрей без силы удерживает его, ловит губами нос и следом целует в щеку, немного склонившись. Видно по его выражению лица, что ему-то как раз смешно, а Велесскому, уставшему и желающему просто выдохнуть, не очень. — Шастун, иди ты к черту, понял, — выправившись, но все еще оставаясь недовольным, судя по лицу, бросает Велесский, но все попытки отойти прекращает. — Хотя нет, к черту тебя не возьмут... К любовнице этой своей иди, понял меня? — Вот и шутишь уже, видишь, как я хорошо влияю приколами на тебя. — Приколист, блять. Что-то случилось на работе? — Да я из-за... — он осекается, закусывая губу, и кивает едва заметно в сторону кухни. — Я ночью тебе расскажу. Вот это действительно будет прикол для тебя, правда, мне тут и самому не особо смешно... — Удиви меня, — провоцируя на ответ сейчас, Велесский склоняет голову к плечу и смотрит снизу-вверх теплым взглядом. Прислушавшись к тому, чем занят Антон на кухне (видимо, ничем), Андрей склоняется вперед, целует Велесского в губы осторожно, прихватывает на мгновение верхнюю, трется своим лбом о его и прижимается к уху, понижая голос до шепота и быстро сообщая что-то короткое. Настолько короткое, что Велесский с минуту это переваривает и, желая что-то ответить, открывает рот, но ничего не говорит и стоит, распахнув губы и подняв на лоб брови в удивлении. Воспользовавшись ситуацией, Андрей снова целует его и только после звука открывшейся кухонной двери отстраняется. Судя по тому, что свет ложится на пол с тенью, Антон стоит в проеме и ждет их, но Андрей не торопится к нему идти и еще раз целует Велесского — теперь в переносицу. — Все, давай, мне еще посуду мыть, а ты... — А посудомойка для чего? — Я уже помыл, пап, — выйдя, с полуулыбкой сообщает Антон и прижимается плечом к стене. — Я подумал, ты устал, а я не был занят, и... — Вот хоть кто-то думает обо мне в этом доме, — с напущенным шуточным укором цепляет Велесский и укладывает голову Андрею на плечо, чтобы смотреть на Антона и не смущать его. — Спасибо. Ты оставайся, ложись в гостиной. Ехать уже поздно. Вы голодные? — Нет. — Нет. — Ну и все, — вывернувшись наконец из объятий, Велесский щелкает Андрея по носу и выключает свет на кухне. — Тогда спать. Все спать. Тяжелый был день, да...

***

Антон им ничего не рассказывает: нет никакого желания делать этот ужасный вечер еще хуже. Тем более, он засыпает на ходу и действительно с удовольствием ложится в расстеленную на диване постель, вернувшись из ванной комнаты. Но закрыть глаза и сразу провалиться в сон не получается, и Антон полчаса копается в собственных размышлениях, пару раз берет мобильник, чтобы все же поискать социальные сети Арсения, затерявшиеся за столько лет, но отказывается от этой идеи и продолжает гнить в собственных умозаключениях. Если, конечно, тонну теорий можно назвать таковыми. Мужа нет, потому что он бы вышел к Антону и показал бы силу собственного удара. Но если муж имеется, но он, например, не был дома, работал или куда-то уезжал? Разве взрослый человек не может куда-то взять и уехать? Может, конечно. Значит, вероятность, что Антон его просто не застал, велика. Тогда все плохо — у Арсения муж, в следующий раз Антону и его красивому чистому лицу может так не повезти. А следующий раз точно будет, потому что Антон так легко не сдастся. Может, Арсения тоже не было дома? Мало ли куда он уехал с дочерью... Тем более, раз они были в клинике, Алису могли положить в больницу. Могли же? Маленькая вероятность есть. Тогда Арсений не ненавидит Антона, наверное, и откроет дверь в следующий раз... Наверное... Или квартира вообще нежилая? Но запах, отдаленно похожий на Арсеньев, Антон точно чувствовал около нее, а Арсений вряд ли бы сменил место жительства. Получается, Антону просто не захотели открыть. И это не самый лучший вывод, который Антон может сделать перед сном, но именно его он и делает, мысленно отмечая, что проигрывает сражение, а не войну. Не станет же Арсений, взрослый омега с ребенком, все время держать дверь запертой. Когда-то же он должен отпереть ее хотя бы для того, чтобы послать Антона нахер. И, обдумав все это, Антон решает ехать еще раз. Завтра. С еще большим букетом. Ошибка ли?

***

Поправляя скатившуюся с плеча лямку пижамы, Велесский усаживается на расстеленную кровать прямо перед Андреем, кладет ладони ему на колени, сжимает нетерпеливо и прислушивается к тихой квартире, поведя бровью. В свете лампы на тумбочке он, с влажными на висках волосами, с блестящими глазами и обнаженными плечами, выглядит прекрасно, и Андрей, пускай сразу и замечает желание все узнать, любуется им, гладит по щеке, целует в кончик носа и лбом прижимается к подбородку, склонившись. Ему так не хочется пускать в спальню разговоры про трудность положения, что он молчит до последнего, словно от его закушенного языка зависит жизнь целых народов. — Рассказывай давай, ну, — тряся за колено, просит Велесский и заглядывает в глаза, поднятые на него. — Ты откуда знаешь это? Андрей, он тебе позвонил? — Ты не обижен? — это первое в списке того, что Андрея волнует, остальное способно даже подождать. У Велесского меняется выражение лица, он склоняет голову, зарывается в чужие кудри пальцами и прочесывает с лаской, улыбаясь своей этой обольстительно-нежной улыбкой, какую он дарит только самым близким и любимым. Все в нем спокойно, умиротворенно, и понятно, что Андрей зря беспокоится, но не спросить он не может. — Леш? — Нет конечно, с чего бы я вдруг на такое обижался? И на шутки в том числе. Я все понимаю. — Просто я подумал... Закрыв ему губы ладонью, Велесский мотает головой, целует его в лоб, приподнявшись, садится удобнее и заговорщически подмигивает. Конечно же, ведущий себя так человек не может обижаться или злиться, поэтому Андрей наконец признается: — Позвонил он мне. А у меня там и своих дел было полно, поэтому я задержался. Так вот, позвонил он мне, сказал, что этот принц с цветами под дверью, что не уходит никуда. Я по голосу слышал, как он волнуется. Не открыл он ему, сидел с мелкой в комнате и отвлекал. Как славно получилось, что ты позвонил ему. Наверное, он бы до утра сидел под дверью, а вечером бы опять вернулся. Надо что-то делать с этим. Нам нельзя так это оставлять. — А он что думает? — Пока просит молчать. Я уже сомневаюсь, правильно ли мы поступили тогда... — В любом случае прошлое мы не изменим. Стоит решить, как мы будем дальше действовать. Пока молчим, но когда-то же придется сказать... Поморщившись от неприятной идеи, Андрей переплетает с Велесским пальцы и пожимает плечами так, точно на них сейчас вся тяжесть вселенной, точно ему даже случайное движение приносит боль. — Андрей, давай попробуем с ним поговорить? Завтра позовем на ужин семейный, прощупаем почву, как-то узнаем его мнение о таком, потом уже решать будем, как признаваться. Хочешь, я сам его позову? — Надо еще подождать. Может, он передумает ездить и забудет к чертовой матери? Питер еще хуже сделал, видимо. — Мы с тобой пытаемся из осколков слепить вазу, чтобы мама не увидела ее разбитой. Все равно узнает, будет только хуже. Надо признаваться, Андрей, и делать это быстрее, иначе он узнает это не от нас... И тогда точно пиздец, — ставит точку Велесский, поджимая губы и прислушиваясь к звукам в квартире, чтобы так идиотски не проколоться, чем они, впрочем, занимаются последнее время. Прокол за проколом, как будто решения принимают не сорокалетние мужчины, а подростки в панике, и это очень плохо. Иногда лучше признаться, чем потом расхлебывать последствия молчания, но Андрей не находит на это сил в себе, занимает выжидательную позицию (может, оно правда все само уляжется?), а Велесский не хочет давить на него и принуждать к чему-то. В целом, ему тоже боязно вскрывать карты: он тоже рад подождать, подобрать слова для будущего разговора, но чувствует в этом ошибку. Соглашается молчать, несмотря ни на что. И Андрей ему за это понимание благодарен. — Я завтра предложу ему поговорить, но мы только намекнем... Если он начнет догадываться, то признаемся, ладно? Но план пока все тот же — молчим и улыбаемся, когда нужно. — Хорошо, так и сделаем. У Андрея на лице написано, что ему даже этот ужин претит возможностью все рассказать. Они дотягивают до последнего, а теперь не знают, как из ситуации выходить с меньшими потерями. Еще ко всему прочему их гложет ощущение, что они плохие, никчемные родители для Антона, и если Велесский менее склонен к этой мысли, то Андрей из нее выбраться не способен: все складывается самым неудачным образом для всех. Но иллюзия возможности и выбора остается, хотя машина с нерабочими тормозами уже мчится по шоссе.

***

Работать Антону становится все труднее. Ему хочется думать об Арсении, пытаться вспоминать их встречи, размышлять о наличии или отсутствии у него мужа, искать в голове причины, ответы, оправдания, а он должен работать... Конечно, ему несильно дадут по шапке, если он что-то где-то сдаст не совсем вовремя — как прекрасно работать в компании отца. Но у Антона нет никакого желания отвечать на его расспросы и объяснять, что никакие предложения креативному отделу в виде докладов не сравнятся с мыслями об Арсении. Тем более, Андрей ему, конечно же, припомнит, кто и кого тогда бросил: такой человек уж, не переделать уже, к сожалению. А этого Антону не надо — он и сам знает. Но никто не может запретить ему работать сверхмедленно и стабильно раз в пару часов уходить на кофе-брейк. Еще и Егора с Эдом зовет, но из них троих есть все же один работник-любитель, которого за уши не оттянуть от компьютера или бумаг. Эду нравится здесь, он часто задерживается — и Егору приходится, дожидаясь его, спать на диване, закрывая лицо от света папкой. Странно получается, что Егор, попавший в компанию из-за собственных характеристик, не питает такой страсти ко всему процессу, а Эд, долго ждавший ответа после собеседования (на него его отправил Антон, выбивший ему место и время) и получивший его только спустя месяц (сначала его брать не хотели, но Антон воспользовался своей козырной картой: «Вы хотите, чтобы я уточнил у Андрея Андреевича, почему перспективного молодого человека не хотят принимать на работу, когда даже я за него ручаюсь?» — и удачно обтяпал дело), как раз-таки горит своей деятельностью. К слову, хорошо, что Эд не догадывается, кто приложил руку к его трудоустройству. Наверное, он бы обиделся, посчитав, что и сам способен добиться подобной высоты. — И он не открыл мне. — Это логично, разве нет? — Почему? Оторвав взгляд от перемешанного десять раз кофе, Антон хлопает глазами на Егора, который перестает жевать свое пирожное и отодвигает тарелку в сторону, чтобы податься вперед и заговорить уже тише — кафе возле главного офиса компании всегда кишит работниками, а слухов допускать нельзя. — Ну, во-первых, мой дорогой, ты его бросил. И не просто так бросил, знаешь, а высказал ему, что вы друг другу не подходите из-за того, что ты пиздец крутой, богатый, делами важными занимаешься, а он еле-еле учебу тянет, подрабатывает в магазине на разливе пива и не втягивается во всю эту элитную жизнь. — С хуя ли?! Я не так сказал! Сбоку вздрагивает молодая официантка, и Антон извинительно ей улыбается, пожимая плечами. — Да, ты сказал социальная дифференциация, но Арсений понял это так, как я тебе сказал. — Я же не хотел его осуждать, обижать... Это правда жизни такая. — Это хуйня, — вдумчиво заявляет Егор, заглядывая ему в глаза. — Во-вторых, он омега с ребенком, видимо, в квартире никого больше не было, и он испугался тебе открывать. — А что бы я, блять, сделал? — Ну... Я не знаю, но он мог тебя испугаться — и все. Это моя теория. Я тебе что, психолог, чтобы знать его тараканов в голове поименно? Тем более, если в квартире дочка его была. — Наверное, была. — И че ты тогда, скажи мне, пожалуйста, туда поперся? Мог для начала, для налаживания, так сказать, дипломатических связей отправить курьера с цветами. Или не звонить в дверь, просто цветы и записка. Или без записки, не знаю. А ты еще и сидел под дверью часа два, я уверен. Да? — Ну не два, но сидел... Вообще я и до утра мог бы, но мне позвонил папа, попросил помочь, и я не смог отказать. Кивнув, Егор откидывается на спинку кресла, отводит глаза за панорамное окно, провожает задумчиво-внимательным взглядом пару человек, хмыкает от какой-то мысли и вдруг поджимает губы, будто съел лимон. Что-то в его голове крутится, но он не спешит это озвучивать и, когда Антон непонимающе приподнимает бровь, тот только жмет плечами. Но — если бы Антон мог поставить миллион, он бы поставил — что-то осознает и не спешит делиться, видимо, считая, что его предположение ложно и глупо. Антон наивно надеется, что это не относится к нему и Арсению, что Егору приходит гениальная идея, которой он скоро поделится, но с каждой минутой молчания все больше он в этом разуверяется. Не смотрят с сожалением, когда в голове есть только план для работы. Пытаясь отогнать любую плохую мысль (если он закрыл глаза и не видит монстра — монстра нет), Антон отпивает глоток холодеющего латте, барабанит по столу пальцами и трет щетину ладонью с характерным звуком, обводя пальцами в кольцах подбородок и скулы. Как только он вновь подносит чашку к губам, ему на плечо ложится теплая приятная ладонь — и он, вздрагивая, оборачивается. — Ну чего ты? Это я, — Велесский ерошит ему челку, улыбаясь, и приветственно кивает Егору. — Привет. Работники, а когда у вас рабочее время, а не чаепитие? — Кофепитие тогда уж, — фыркает Антон, как-то автоматически накрывая его ладонь на плече своей и растягивая губы в довольной, едва ли не детской улыбке. — Сейчас пойдем работать, конечно, мы же так любим работать, прям до безумия. — Да, была бы моя воля, — со смешком начинает Егор, — я бы всю жизнь бы без выходных работал тут и работал. И в Новый Год, и в день рождения... Всегда! Так вот люблю работать, Алексей Александрович. — Я передам начальству, — цепляя на слове и ухмыляясь по-доброму, Велесский играет бровями и, поймав обескураженный взгляд Егора, тихо смеется. — Шучу. Антош, пойдем на минутку со мной? Потом хоть час тут кофейничайте. Бегло улыбнувшись Егору, Антон поднимается из кресла и, направляемый рукой на плече, идет за Велесским к стойке. Там он заказывает два кофе навынос (видимо, у секретарши все время праздник, раз он сам ходит им за кофе и еще Антона ищет для разговора), расплачивается, опирается локтем на стойку и поднимает серьезный взгляд на светящегося Антона. И не то чтобы он сразу тускнеет, нет, просто внутри что-то параноидально дергается, и он напрягается. — Надо поговорить нам. Это важно, и я уже не... — Давай, — как болванчик кивает Антон. — Нет, дома. Ты приедешь к нам вечером? — Ээ, — Антон заминается, вспоминая тут же про вторую попытку встречи с Арсением, и переводит взгляд Велесскому за спину, на Егора, но тут же отворачивается и мотает головой. — Нет, я занят буду вечером. Сразу после работы и допоздна. Почему мы не можем поговорить здесь или в кабинете? — Это долгий, серьезный разговор. — Да что случилось-то, пап? — брови у Антона надламываются, внутри как будто топором перерубают что-то важное, и он хочет опереться рукой на стойку, но ему мешают несколько коробок со сборами тяжелобольным детям, и ему приходится сложить руки на груди. — Что-то серьезное? Что за спешка такая?... — Ты не волнуйся, — успокаивает (совершенно нет, Антон только больше пугается его размеренности). — Не можешь сегодня, значит приезжай завтра. Мы тебя всегда ждем. Именно в этот момент бариста ставит перед ними два высоких стаканчика с кофе в подставке, и Велесский, улыбнувшись такой удаче и, соответственно, девушке, забирает их и свободной рукой хлопает Антона по плечу в каком-то чересчур непривычном, нервном жесте. — Долго не гуляйте, работать надо, — бросает он, и только Антон хочет переспросить, о чем им надо поговорить, его уже нет в кафе. Отвернувшись от покачивающихся вперед-назад дверей, Антон пересекается взглядом с бариста, на учтиво-вопросительное выражение лица мотает головой, мол, «ничего не нужно, спасибо», и серый возвращается к Егору. И молчит, допивая холодный кофе лишь из-за того, что иначе ему приходится занимать руки чем-то другим, а это выглядит слишком нервно. Егор не настаивает на разговоре, но и в мобильник не утыкается: «я здесь, я готов обсудить это, но не стану давить ни в коем случае».

***

Антон не тревожится из-за слов Велесского только из-за того, что тревожится из-за Арсения, под домом которого он паркует машину. Мог бы он тревожиться сразу по двум поводам, то нельзя было бы этого избежать. Сейчас его больше пугает реакция Арсения на повторную попытку встретиться, чем какой-то серьезный разговор с родителями — ему не пятнадцать лет, курит и пьет он спокойно при них, значит ничего катастрофического быть не должно. На этот раз с работы он уезжает позже: беспокойно пьет кофе с Егором и Эдом, которого удается вытянуть из рабочей пучины, поэтому небо уже слабо темнеет, а людей на улицах все меньше и меньше, все больше молодежи и подростков. Антон, перегнувшись назад, забирает огромный букет лилий с заднего сиденья (под десять тысяч за него отвалил), кладет его на колени и хочет закурить, но не решается оттягивать момент и нервно ерзать в кресле, поэтому выходит, оправляя пиджак и закрывая двери машины. Под подъездом ему приходится постоять, пока какая-то юная девушка не выходит, качая головой в такт музыке в наушниках, и не придерживает ему дверь, осматривая такой большой букет удивленно-радостно — хоть кто-то сегодня будет счастлив, думается ей. Антон поднимается по лестнице быстрыми, широкими шагами, игнорируя лифт, и у нужной двери на пятом этаже замирает, пару минут глупо смотря на глазок, словно бы так можно проникнуть разумом внутрь и узнать, Арсений ли там вообще живет. Он нажимает на звонок, затем стучит для верности и стоит прямо перед глазком, улыбаясь осторожно, почти на пробу, и держа букет выше, чтобы Арсений точно не подумал о каких-то его ужасных целях — мало ли Егор прав? И опять ему не открывают, но Антон ощущает появившийся настороженный запах и замирает вовсе, боясь спугнуть. Через пару минут, постояв как статуя в императорском саду, он снова стучится. Когда за дверью начинается возня и возникает грохот ключа, Антон отшатывается, чуть ли не заваливаясь назад всем телом, сжимает букет до хруста и сначала слепнет от коридорного света (в подъезде-то темно, как в катакомбах), а затем различает знакомый силуэт и чувствует тот самый запах. Конечно же, Арсений эту квартиру никогда не оставит. — Чего ты ломишься в такое время? У меня спит ребенок, ты одурел? Второй день подряд, второй день подряд! Ты, как всегда, впрочем, устроишь проблем, а я разгребать буду, да? Ну спасибо! — Арс, я... Опираясь плечом на косяк двери, Арсений туже затягивает пояс на недлинном, алом халате из хлопка, складывается руки на груди и нетерпливо-тяжело осматривает тупящего Антона. Он с удовольствием осматривает Арсения, цепляясь за те же глаза, замечая выраженную усталость на лице, зачем-то скользя взглядом по голым белым коленкам, не закрытым халатом. А тот в ответ только пилит взором, торопясь захлопнуть дверь. Но в запахе его не чувствуется ни злобы, которую он так старательно изображает, ни страха, о котором говорит Егор, в нем что-то необычное, новое, а Антон не может понять, что именно слышит... — Это тебе, — брякает Антон, делая большой шаг вперед и протягивая букет. Судя по тому, что вчерашние розы не валяются на лестнице или в урне перед подъездом, они у Арсения в квартире. Значит, и эти он примет. — Мне? — у Арсения взлетают брови, он расплывается в улыбке, но тут же хмурится, напускает больше недовольства, но букет берет. — Мне?! Ты вот это мне принес, типа «прости за все, у меня совесть заиграла»? Да спасибо, блять, огромное! Мне же так не хватало подарков от тебя! Самый большой ты мне уже сделал! Че ты притащился сюда спустя три с половиной года? Я же тебе не подходил, потому что работал на нищенской работе, учился и думал не так, как ты! А теперь что? Поменялось мировоззрение у тебя? Сам пиво разливаешь по вечеркам? Че тебе нужно от меня сейчас? — Арс, я хотел поговорить, наверное... Да, импровизация — плохой вариант для Антона. — Поговорить? А что тебе рассказать интересного? У меня много всякого, с чего начать? И как тебе, в стихах или прозой можно? Или спеть? А то вдруг Вашему Высочеству будет неинтересно! — Арс, я хотел, может, помочь как-то... — Как же вы, Шастуны, меня все заебали, господи, зачем я с вами связался на свою голову! Деньги-деньги-деньги, да в рот я их ебал уже! Арсений бросает ему обратно букет, и он больно бьет Антона в грудь, отталкивая назад, и с громким шелестом падает на грязный подъездный пол. Но это не так сильно ранит, как слова Арсения, и Антон вдруг понимает — они меняются местами. Тогда он ему высказывал, видя накатывающие слезы в глазах напротив, а теперь очередь Арсения, хоть Антон и скрывает свою печальную тоску частыми морганиями. Букет у его ног выглядит так кошмарно, что Антон делает шаг назад, морщит губы и осматривает Арсения, напряженного, бледного, каким-то новым взглядом. Эта внутренняя тоска съела бы Антона, если бы не ввернутый им в ситуацию разум. Почему Арсений говорит не про него одного, а про Шастунов? Почему множественное число? Воедино сплетается все за одно мгновение — подозревающий взгляд Егора, напряжение Велесского, реакция на его встречу с Арсением... Голова идет кругом, ничего не складывается, и Антон умудряется только спросить охрипшим, севшим голосом: — О чем ты?.. — У родителей своих спроси! — и дверь захлопывается так, что трясутся хлипкие холодные подъездные стены.

***

Пока едет до квартиры, Антон много думает — ему в одно мгновение кажется, что он тонет в своих мыслях, что выплыть он уже не может и что бороться просто бесполезно, лучше оставить последние силы на важные воспоминания и суждения. Он никому не пишет, не предупреждает о своем приезде и намеревается, разозленный, разочарованный, поглощенный отчаяньем, говорить серьезно, чересчур серьезно. Почему Арсений говорит ему именно про них? Почему этой ночью ему ругаться именно с ними? С людьми, которых он любит и считает семьей? Почему они оказываются связующим звеном в этой истории? И какова в этом их роль? О чем Арсений говорит? Вопросов слишком много. К сожалению, Антон не знает ответа ни на один. Но внутри что-то предупреждающе сжимается, готовя его к тяжелому вечеру и потрясениям, и он осознает одно — ничего хорошего не случится, все будет испорчено и сломано. На светофоре он даже думает, что нужно развернуться и поехать к себе в квартиру ради спасения чутких нежных отношений родителей и ребенка. Истины, впрочем, хочется больше, чем бесконечного подозрения и вечного молчания, и Антон не сворачивает, пусть и страшно сейчас до трясущихся пальцев. Помимо страха есть еще и злость, тупая ярость, напитывающая его от сердца до кончиков пальцев, а главное — непонимание. Неожиданный удар всегда ужаснее, чем любой другой, особенно от близких людей. Антон бесконечно ждет этого трудного разговора, чтобы узнать о том, как он заблуждается сейчас и как все относительно его догадок неплохо. Но вряд ли это случится — Арсений слишком искренен в своем недовольстве, значит этому есть место. Самое болезненное во всем происходящем — то, что ему никто ни в чем не признается. Наверное, Велесский хочет как-то намекнуть, раз зовет его на серьезный разговор днем, но он не успевает предупредить этот невероятный взрыв — все взлетает, земля дрожит, поздно принимать какие-то решения, потому что все теперь идет не человеческим, а природным путем. Человека можно остановить, а природу — нет. И эта природа рискует разодрать весь прежний мир в клочья. За час Антон умудряется прокрутить в своей голове самые безумные и ужасные варианты, но не находит ответа или хотя бы той версии, которая может его удовлетворить. Все кажется бесконечно ублюдским. Ничего нет хуже, чем это глубокое подозрение к самым близким ему людям. Ему от себя нового мерзко — хочется их любить, ценить и хранить в своем сердце как самое лучшее и самое родное. Но их решение это что-то скрыть разбивает, потом растаптывая, его розовые очки. А Антону они нравятся — мир выглядит не таким страшным и серым, да и он является большим любителем «Волшебника Изумрудного города». Надевать очки с зелеными стеклами нужно, чтобы любить мир и считать его волшебным, прекрасным и величественным, но разве это кончается хорошо? Что об этом написано Волковым в книге? В нужном дворе он курит, опираясь бедрами на капот, и рассматривает черное в белую звездную крапинку небо. Окна, выходящие на эту сторону, не блестят теплым приятным светом, и Антон ищет причину уехать к себе и даже находит — наверное, все уже спят, не надо их будить. Но идет к подъездной двери, открывает ее своим ключом, трется у ящиков, как какой-то вор, ищущий забытые квартиры по наполненности почтой ящика, а в лифте прижимается к стене спиной и больно ударяется затылком. Решительности меньше не становится, только сердце ноет и тянет вниз, потом в машину, потом на дорогу, потом в свою квартиру... Но Антон звонит в нужную дверь, чувствуя, как его пронизывает большая ярость и как хочется рвать и метать прямо здесь и прямо сейчас. Минуту-полторы он стоит, дожидаясь, и столько раз делает этот нерешительный шаг к лифту, но возвращается уже вместе с пониманием, что он не справится с жизнью в незнании. За дверью слышны шаги, звук включаемого света, поворота ключа, и Антон выдыхает, выпрямляясь ради внутренней уверенности, и встречается взглядом с Андреем. Почему именно он открывает? Почему не Велесский, которому Антон мог бы броситься на шею и начать по-детски рыдать, выбрасывая все эмоции и выговариваясь полностью? С Андреем он так не станет делать: есть какой-то внутренний блок на это в его отношении. — Ты же не собирался к нам приезжать. — А вот собрался... — стараясь убрать из голоса претензию, Антон входит в квартиру, разувается под пристальным взглядом и не выдерживает. — Что ты смотришь? Что? Я был у Арсения. И знаешь, что он мне сказал? — Что? — у Андрея не дергается ни один мускул, его лицо остается спокойно-уставшим. — Спросить у вас, чего вы с ним делали. Надеюсь, хотя бы здесь вы мне не станете пиздеть. Отличная семья, просто отличная. Что еще вы от меня скрываете? О чем говорит Арсений? Ты можешь мне объяснить это, пап, можешь? Почему ты молчишь?! — Не кричи, — запирая дверь на нижний замок, Андрей направляет Антона к своему кабинету, щелкает выключателем и входит следом. — Так нужно было. — Да о чем вообще речь? Что вы скрываете? Арсений даже этого мне не сказал. Даже этого! — То есть, ты ничего не знаешь? — на пробу уточняет Андрей, садясь в кресло и складывая руки перед собой на столе. — Точнее расскажи, что ты все-таки знаешь. — А давай ты будешь рассказывать, пока я послушаю, что за моей спиной крутилось? Злящийся с каждой минутой все больше, раздраженный чужим спокойствием, уставший от всего происходящего, Антон опирается руками на стол с другой стороны и смотрит глаза в глаза. Они у него наливаются гневом, обидой, чаша которой в нем разливается, и осознанием, что от него скрывается слишком важная часть жизни, раз Андрей пытается вытянуть из него известное и в дальнейшем ответить как-то аккуратнее. Антон только по его осторожным фразам понимает, что ситуация выходит за грани нормального, раз свойственная вспыльчивость и агрессивность в спорах и ссорах (это у них семейное, видимо) максимально Андреем подавляется. — Что тебе сказал Арсений? — Про деньги, про, — Антон начинает нервно ходить по кабинету, заламывая пальцы, — то, что все Шастуны его заебали, про... Да какая вообще разница! Он сказал то, что сказал, а что скажешь мне ты? Чего я не знаю? — Ты многого не знаешь, Антон. — Ну так расскажи мне! Чертыхнувшись, Антон опускается в кресло, стоящее по другую сторону стола, опирается локтем на самый край, укладывает подбородок на свою подставленную ладонь, царапаясь о щетину, и приподнимает брови, мол, «я слушаю, я готов услышать все», хотя на самом деле ему страшно до бабочек в животе — это, кстати, и есть тревога, а не влюбленность, как многие утверждают. Вторая ладонь ложится на колено, беспокойно дергающееся, и он разглаживает брючину нервными движениями пальцев, чтобы отвлечь себя и обратиться в слух целиком. Но Андрей молчит, пиля его тяжелым взором таких же, как у Антона, зеленых глаз. Ждет чего-то. И Антон быстро понимает чего, когда он выдыхает, видя заходящего в кабинет и держащего в ладони телефон Велесского. У него в глазах безысходность, и Андрей ее тут же считывает, кивает пару раз (видимо, только для себя) и разводит руками на вопросительный взгляд Велесского. Ни тот, ни другой не обсуждают вслух происходящее — только переглядываются, пожимают синхронно плечами и вздыхают. Оба. Настолько запущенный случай. Оставаясь стоящим у двери, Велесский взмахивает ладонью с мобильником и неожиданно громко произносит: — Шоудаун. Непонимающе Антон поднимает бровь, оборачивается к нему корпусом, не двигая кресла, и осматривает с ног до головы. Не последний ли это раз, когда он может так сделать без ноющей боли в груди, поднимаемых воспоминаний и ощущения неправильности и предательства?